А душа превратилась в цветы

Во сне с высокого синего неба падает розовый снег. Клод ловит его в сложенные чашей ладони, и снег превращается в нежные розовые лепестки. Клод моргает, и лепестки становятся россыпью серебряных монет, закапанных кровью. Руки вздрагивают, и монеты сыплются сквозь пальцы, с громким скорбным звоном раскатываются по белому мрамору холодного пола. Во сне Клод прижимает ладонь по лбу и чувствует, что руки у него горячие и липкие. Когда он отнимает руку от лица и смотрит на ладонь – на коже алеет уродливое кровавое пятно. Проклятые розовые лепестки превращаются в метель. Наверно, это красиво, но Клод не в силах оценить эту красоту. Во сне он утыкается в грудь откуда-то взявшейся Дионн и потерянно шепчет: −Почему? Скажи мне, почему? −Ты мне скажи. Дионн ласково гладит его по голове. Узкая ладонь с тонкими пальцами путается в непокорных кудрях, но больно не делает, даже россыпью колец не цепляет. Клоду неожиданно хочется, чтобы она сделала ему больно. Чтобы эта боль помогла вырваться из сна, где нежность лепестков и чистота серебра залиты кровью. −Я не мог иначе. – Клод не помнит, за что пытается оправдаться перед ней, но почему-то это кажется безумно важным. – Я должен был. Но я так виноват… −Ох, милый… − тихо вырывается у Дионн, и к волосам Клода прижимаются ее губы. – Ты ведь уже сотни и сотни раз искупил свою вину. −Но разве можно избыть ее полностью? Клод встряхивает головой, сбрасывая с себя руки Дионн. Та от неожиданности дергает его за волосы, и Клод даже радуется этой вспышке боли. Она почему-то будит другую – призрачную боль – в шее, в груди и глубже, там, где должно биться сердце. −Я виноват. – негромко, но убежденно шепчет он. Окровавленные монеты укоризненно поблескивают с пола. Прикасаться к ним не хочется. Сама мысль об этом так же отвратительна, как коснуться ядовитой змеи или какого-то неприятного насекомого. −Так было суждено. – голос Дионн набирает силу, отражается от леса выросших невесть откуда белых колонн. – Никто, кроме тебя, не был достаточно силен, чтобы содеять предначертанное. −Но я не был силен! – Клод стремительно оборачивается, и собственные волосы больно секут его по увлажнившимся глазам. – Я ничем не отличался от других! Я был так же слаб, как они. Я был… − договаривает он, опустившись на колени и закрыв лицо руками. – Всего лишь человеком. −Никто из них не был просто человеком. – теперь Дионн звучит строже и глубже. – Каждый был силен по-своему. Но только ты обладал кое-чем важным. Клод слышит, как шелестит ее одежда. Чувствует, как Дионн опускается на колени напротив него. Узкие ладони снова ложатся ему на голову. −Только ты по-настоящему любил его. – еле слышно заканчивает Дионн. Клод вздрагивает, как от удара, и с силой закусывает губу. Рот почему-то наполняется не металлическим вкусом крови, а сладостью вина. Того, что невозможно было достать ни в Племени, ни дома, ни вообще в Америке. −Если бы я знал, что все это будет не по-настоящему… − начинает Клод, но договорить не успевает. Дионн хватает его за волосы, заставляя вздернуть голову, и отвешивает хлесткую пощечину. Щеку обжигает огнем. Из глаз от неожиданности катятся крупные горячие слезы. Клод застывает, в ужасе глядя на исказившееся лицо Дионн. −Это было по-настоящему! – шипит Дионн сквозь зубы, обхватывая ладонями лицо Клода и не давая ему отвернуться. – Смерть – это всегда по-настоящему. Кому, как не тебе теперь это знать? Клод стыдливо опускает глаза. Смерть горчит на кончике языка. Смерть строит ему чудовищные гримасы из-за плеча Дионн. Смерть тянет свои костлявые лапы к Бергеру и Шейле, к Джинни и ее еще не рожденному ребенку. Смерть ходит за ним по пятам. Или это он сам бегает за смертью, как привязанный? Шею жжет, и Клод невольно тянется потереть ее. Дионн следит за его движением. −Он никогда не держал на тебя зла. −Он ни на кого не держит зла. Даже на тех, кто насмехался над ним, мучил его, убил его. −Если ты хочешь заслужить его прощения… −Не его! – вскрикивает Клод, хватая Дионн за тонкие запястья и крепко их сжимая. – Не его! – повторяет он ей в лицо. Дионн сокрушенно качает головой, и длинные темные волосы рассыпаются по ее плечам, укрытым белым платьем. −Пока ты не простишь себя, – мягко говорит она, не делая попыток отнять руки. – ты так и будешь… Она осекается, и Клод мысленно договаривает за ней. «Умирать». Умирать каждый новый раз так же больно, как и в первый. Шею снова обжигает, влажный тропический жар джунглей застревает комом в горле. −Я не в силах простить себя, Мария. – глухо выговаривает Иуда Искариот, и стены террасы дворца Ирода Великого смыкаются у него над головой. Шелестит высокое раскидистое дерево, густо усыпанное нежными розовыми цветами. Ветер треплет болтающийся на ветке полуистлевший обрывок вышитого пояса. −Ты блуждаешь во тьме. – негромко говорит Мария. – Но не ищешь света, а всеми силами от него отворачиваешься. Ради чего, Иуда? Ради наказания, которое ты сам себе назначил? Муки, которая должна продлиться вечно? Иуда остановившимися глазами смотрит на выцветший обрывок некогда алого пояса. −Я казню себя не за то, что предал его. А за то, что усомнился. Я должен был верить ему и в него, как верила ты. Но когда он умер, я не смог вынести даже мысли, что придется жить в мире без него. И бросился очертя голову следом. И теперь он вечен в жизни, а я вечен в смерти. – губы невольно кривятся в усмешке. – Зачем ты пришла, Мария? Неужели веришь, что сумеешь помочь? −Верю. – Мария легко поводит плечами. – И он тоже верит. Скорбно сгорбленной спины – между лопаток – касается теплая широкая ладонь. Иуда вздрагивает всем телом. Крепче прижимает ладонь к шее – там, где по-прежнему болит широкий синий след от пояса. −Оставьте меня уже. – с сухим всхлипом вырывается у него. – Я не заслужил… −Ты заслужил покоя и тишины. – негромко выговаривает над ухом хорошо знакомый мягкий голос. – Заслужил вернуться домой. Сказать все, что давно хотелось. Услышать все то, чего так боялся. Не лишай себя этого, Иуда. Иуда… С какой яростью его имя проклято в веках. Ни одна мать не назовет так своего сына. Никогда… Иуда оборачивается и вкладывает руку в протянутую живую ладонь. Резким энергичным рывком его поднимают с колен. Мария торопливо сжимает его свободную руку, как будто боится, что Иуда куда-нибудь убежит. Снова. Ветер опять приносит пригоршню лепестков церциса, только на этот раз они уже не розовые. Лепестки белые, как Его душа.