Нить, которой нет

***

Олимпийская деревня пахнет одинаково в любой точке мира. Это запах картонной упаковки из-под еды на вынос, смешанный с ароматом дезинфектора для льда, который въедается в подкладку рюкзаков, и едва уловимым шлейфом сотен дорогих парфюмов, нанесенных поверх разгоряченных тренировками тел. Илья Малинин шел по главной аллее, засунув руки в карманы официальной экипировки сборной США, и широко улыбался каждому встречному волонтеру. Он любил это место. Здесь все дышало энергией, вызовом и той особой, лихорадочной свободой, которая бывает только в замкнутом пространстве, набитом молодыми, сильными и амбициозными людьми, временно вырванными из-под опеки тренеров и федераций. Но была и оборотная сторона этой свободы. То, что Илья называл про себя «Гирляндами». Сколько он себя помнил — с лет тринадцати, когда гормоны только начинали штормить, — он видел их. Красные нити. Сначала он думал, что это проблемы со зрением после нагрузок на льду, лопнувшие сосуды или мигрень с аурой. Он даже сходил к окулисту, но врач только развел руками: зрение идеальное, орлиное. Нити появлялись не всегда. Только после того, как двое людей проводили вместе ночь. Не просто поцелуй в лифте, не просто объятия после проката. Нет. Только полноценный, физический акт близости. И тогда над их головами загоралась тончайшая, едва заметная, но для Ильи — огненно-алая нить. Она тянулась от макушки одного к макушке другого, пульсируя в такт сердцебиению, и обрывалась только тогда, когда один из партнеров вступал в связь с кем-то другим. Тогда нить истончалась, становилась серой и рассыпалась в пыль, освобождая место для новой алой струны. Поначалу это знание раздавило его. Тринадцатилетний подросток, пришедший на каток и вдруг увидевший, что его хореограф спит с отцом одной из юниорок, а та юниорка, в свою очередь, связана нитью со старшим партнером по танцам. Мир рухнул. Илья перестал смотреть людям в глаза, боясь поднять взгляд чуть выше лба. Он натягивал бейсболку по самые брови, чтобы случайно не выдать своего шока. Но потом он привык. Как привыкают к шуму поезда за окном. Он научился расфокусировать зрение, смотреть на переносицу, а не на макушку. И со временем это превратилось в его личный, циничный атлас человеческих отношений. Сейчас, шагая мимо столовой, он машинально скользнул взглядом по толпе. Вот Алекса Книрим и Брэндон Фрейзер. От их голов отходит по одной тонкой ниточке, которые сплетаются в одну толстую, почти канат. Они женаты уже кучу лет, и их нить светится ровным, спокойным рубиновым светом — как лава в вулкане, ушедшая глубоко под землю, но все еще греющая. Вот тройка американских девушек из команды по шорт-треку. Илья усмехнулся. От одной из них — Кристен, кажется, — тянулись сразу четыре алых волокна к разным парням в соседнем корпусе, и еще одна — прямо к Илье. Яркая, свежая, недельной давности. Он помнил ту ночь после бара. Спонтанно, весело, без обязательств. Кристен тогда смеялась, а Илья смотрел, как над ее головой зажигается очередная звездочка в созвездии ее личной жизни. У самого Ильи таких нитей был целый пучок. В фигурном катании, знаете ли, конкуренция, адреналин и красивые тела в обтягивающих комбинезонах делают свое дело. Его нити, словно новогодняя мишура, тянулись в разные концы столовой: вот к той фигуристке из Канады (было весело на открытии), вот к лыжнице из Бразилии (совсем не говорит по-английски, но нить есть), вот к его же собственной одногруппнице по сборной (это было ошибкой, но нить уже выцвела и готова рассыпаться, слава богу). Илья перешагнул порог столовой, и его тут же накрыла волна шума. Лязг подносов, многоголосый гул на десятках языков. Он машинально взял тарелку с пастой и двинулся к столику, где сидели свои — пара фигуристов. И тут он остановился. Прямо посреди прохода. Потому что он увидел пустоту. В дальнем углу столовой, за столиком на одного, спиной к окну, сидел парень. Тёмные волосы, длинные собранные в небрежный хвост. Форма без герба на груди — нейтральный статус. Широкие плечи пловца или гимнаста, но Илья знал эту осанку. Так сидят только те, кто провел детство у балетного станка. Фигурист. Звали его Петр Гуменник. Илья знал его заочно. Серьезный парень из Питера, катает сложный контент, вечно, тихий, и задумчивый. Но Илья смотрел не на его лицо. Он смотрел над его головой. Там ничего не было. Абсолютно ничего. Илья даже проморгался, решив, что способность дала сбой. Но нет. Вокруг Петра воздух дрожал от суеты алых линий — за соседним столиком сидела пара итальянских керлингистов, от которых тянулся целый хвост к барной стойке, но голова самого Петра была девственно чиста. Ни единой алой вспышки. Ни одной, даже самой бледной, выцветшей серой нити. — Илья? Эй, Земля вызывает Малинина! Это крикнул кто-то из его компании. Илья дернул плечом, отгоняя наваждение, и плюхнулся на свободное место. Он пытался поддерживать разговор, кивать в ответ на шутки про то, кто как отожрался на олимпийских харчах, но его взгляд то и дело возвращался к одинокой фигуре в углу. Петр Гуменник ел гречку с какой-то котлетой. Медленно, аккуратно. Он не смотрел по сторонам. Его лицо было спокойным, отрешенным, словно он сидел не в эпицентре главной спортивной тусовки планеты, а в пустом читальном зале библиотеки. Он не втыкал в телефон, не слушал музыку. Просто жевал. Как такое возможно? — мысль сверлила мозг Ильи. Ему двадцать три года. Он выступает на взрослом уровне. Он симпатичный парень, его внешность отдавала какой-то аристократией. Илья не был слепым и умел оценивать внешность соперников, пусть и по-мужски объективно. Вокруг него точно вьются фанатки и фанаты. И у него ноль? За всю жизнь? Сам Илья не был ханжой. В спорте высоких достижений секс часто превращается в быстрый способ сбросить напряжение, в такую же физиологию, как массаж или ледяная ванна. У большинства топов нити сверкали, как витрины на Таймс-сквер. А у этого парня — буддийская пустота. Обед для Ильи прошел смазанно. Он даже не заметил, как умял две порции десерта. Он ждал. Ждал, когда Гуменник закончит свою трапезу, аккуратно поставит поднос на ленту, вытрет руки салфеткой и направится к выходу. Петр встал из-за стола. Движения у него были плавные, кошачьи — и в то же время какие-то неуверенные, когда дело касалось перемещения сквозь толпу. Он словно стеснялся занимать пространство. Пока американцы и канадцы проходили сквозь двери, расталкивая всех плечами и громогласно хлопая друг друга по спинам, Петр просачивался в щели, стараясь никого не задеть. Илья сорвался с места. — Ты куда? У нас же матч по приставке через час! — крикнул ему вслед сосед по столу. — Потом! — бросил Илья, уже лавируя между стульями. Он догнал Петра в коридоре, ведущем к лифтам жилого блока. Здесь было тише. Гул столовой остался позади. — Эй! — окликнул Илья по-английски, но тут же поправился, переходя на ломаный русский с американским акцентом. — Привет! Ты Гуменник, да? Пётр? Пётр вздрогнул. Реально вздрогнул, как человек, которого внезапно выдернули из глубоких раздумий. Он обернулся. У него были тёмно зелёные глаза с крапинками карего цвета. Взгляд был не испуганным, а скорее... недоумевающим. Он явно не привык, чтобы с ним заговаривали в коридорах Олимпийской деревни незнакомые звезды мирового масштаба. — Да, — ответил он тихо. Голос у него оказался ниже, чем ожидал Илья. Грудной такой, но очень мягкий. — А ты... Малинин. Илья. Илья расплылся в своей самой обезоруживающей улыбке — той, что покоряла журналистов на пресс-конференциях. — Ага! Я смотрю, ты меня знаешь. Это упрощает дело. Слушай, я там в столовой сидел и подумал: почему мы не знакомы? Ну, лично. Петр переступил с ноги на ногу. Для него этот разговор явно был сродни пытке. Илья видел, как уши Петра начинают краснеть — медленно, от мочек к верхушкам. — Мы разве не знакомы? — спросил Пётр, пытаясь быть вежливым. — Мы соревновались, когда были в юниорах. — О, нет-нет! — замахал руками Илья. — Это было давно, я и забыл. Давай заново познакомимся, я люблю знакомиться с людьми, которые... — он сделал паузу, подбирая слово, и снова невольно скользнул взглядом чуть выше лба Петра. Пусто. Ни единой нити в пространстве. — Которые выглядят интересно. Пётр нахмурился. Комплимент или констатация факта от Малинина ввели его в ступор. — Спасибо, — выдавил он. — Я... эм... Мне нужно на тренировку. Скоро лед. — Я провожу! — тут же выпалил Илья. — Мне в ту же сторону. Я как раз хотел размяться перед вечерней раскаткой. Здесь где-то был тренажерный зал, но я никак не могу найти тот, что для фигуристов. Это была наглая ложь. Илья знал расположение каждого тренажера в радиусе километра, он тут жил уже неделю. Но Петру, кажется, было неудобно отказать. Он просто кивнул и пошел вперед. Идти рядом с Петром Гуменником было странно. Илья привык к другому ритму общения. Обычно он, как экстраверт, брал управление диалогом в свои руки: задавал вопросы, шутил, рассказывал байки, заполнял паузы. Рядом с Петром его обычная болтовня разбивалась о скалу молчания, как волны о пирс. Но молчание это не было враждебным. Оно не было высокомерным. Оно было... стеснительным. Защитным. Они вышли на улицу. Дорога к катку шла через небольшой парк с искусственными елями, украшенными гирляндами в цветах Олимпиады. Смеркалось. Илья снова украдкой посмотрел на Петра. Без нитей он выглядел как рисунок, с которого стерли все лишние линии. Чистый контур. Это завораживало. — Знаешь, Петя, — Илья решил перейти на "ты" без спроса, потому что ждать разрешения от этого молчуна можно было до закрытия Игр. — Я тут смотрел твой прокат на чемпионате России. Твоя программа и твой тройной аксель. Это просто космос. Честно. Петр чуть заметно улыбнулся — впервые за все время. Уголок губ дернулся вверх. — У тебя четверной аксель, Илья, — тихо сказал Петр. Илья засмеялся. Искренне, громко, на весь парк. — А ты, оказывается, умеешь разговаривать! А то я уж думал, мне одному тут ораторствовать. Петр снова замкнулся, как улитка, которой ткнули в рожки. — Просто... — начал он и запнулся. — Слушай, зачем тебе это? — Что это? — Вот это, — Петр неопределенно повел рукой в воздухе, обозначая Илью, дорогу, их совместное движение. — Ты — суперзвезда. У тебя, наверное, интервью, съемки, друзья. А я... Я просто иду на тренировку. Зачем тебе идти со мной? Вопрос был поставлен ребром. Илья даже немного растерялся. Не мог же он сказать правду: "Я вижу, что ты девственник в высшем мистическом смысле этого слова, и мне жутко интересно, как такое возможно". — Потому что мне скучно, когда вокруг одни и те же лица, — соврал Илья, но в эту ложь он и сам почти поверил. — Ты новое лицо. Ты не пытаешься залезть ко мне в друзья ради лайков. Ты вообще на меня не смотрел в столовой, пока я на тебя не налетел. Это... редкость. Петр пожал плечами. Под экипировкой угадывались рельефные, но в то же время очень красивые мышцы спины — результат тысяч часов работы на льду и в зале. — Я всегда один, — сказал Петр так просто, словно говорил о погоде. — Мне так легче сосредоточиться. — На чем? — не понял Илья. — Ты же не квады на Олимпиаде впервые прыгать собрался? Ты их и так прыгаешь. Расслабься. Это же деревня! Тут жизнь кипит. — На чистоте элемента, — ответил Петр и посмотрел Илье прямо в глаза. В его взгляде читалась такая глубокая, всепоглощающая серьезность, что Илья на секунду забыл про все красные нити в мире. — На выезде. На втором повороте дорожки шагов. Я не умею расслабляться. Я могу только работать. Если я расслаблюсь, я упаду. Они дошли до стеклянных дверей тренировочного катка. Внутри уже гудел климат-контроль, и пахло морозной свежестью. Петр остановился у входа, явно давая понять, что совместная прогулка окончена. — Спасибо, что проводил, — вежливо сказал Петр. — Удачи тебе. На играх. Он уже взялся за ручку двери, когда Илья вдруг выпалил: — А можно я приду посмотреть? Петр замер. — На что? — На твою тренировку. Хочу вживую глянуть на твою программу. И на то, как ты не расслабляешься. Впервые за все время их знакомства на лице Петра отразилась целая гамма эмоций: от недоверия до легкой паники. Пускать на свою тренировку соперника? Да еще какого соперника — главного фаворита Игр? Это было нарушением всех неписаных законов фигурного катания. Тренировка — это святая святых, момент оголения нервов и долгой работы. Но Пётр посмотрел на Илью. Тот стоял, улыбаясь, но не нагло, а скорее по-мальчишески открыто. В своей яркой куртке сборной США, с вечно взлохмаченными светлыми волосами, он был похож на щенка лабрадора, которого пустили в магазин с костями. И отказать ему было почему-то невозможно. — Только если будешь сидеть тихо на трибуне, — сдался Петр. — И не будешь снимать на телефон. — Клянусь! — Илья поднял руку, как на присяге. Они зашли внутрь. Трибуны были пусты, только в углу сидела тренер Петра и что-то писала в блокноте. Илья забрался на самый верхний ряд, стараясь слиться с креслами. Петр вышел на лед. И в этот момент Илья понял, что значит фраза "стать собой". Тот самый скромный, ссутулившийся в коридоре парень, который боялся задеть кого-то плечом, на льду преобразился. Его спина выпрямилась, подбородок вздернулся. Он оттолкнулся и покатил по кругу, набирая скорость. Лед под его коньками не скрипел — он пел. Это был тот самый редкий, чистый ход, который дается либо от Бога, либо от дьявольского трудолюбия. Илья, как профессионал, мгновенно считал каждую деталь: глубокая дуга ребра, идеальная центровка на вращениях, мягкие колени. Илья привык, что его собственный стиль — это взрыв, атлетизм, мощь. Прыжок Малинина — это ракета, пробивающая атмосферу. Пётр Гуменник катался иначе. Его катание было похоже на медитацию. На долгий, очень ровный выдох в морозном воздухе. И вот он пошел на тот самый тройной аксель. Прыжок вышел настолько легким, настолько "в доезд", что Илья невольно выдохнул "Вау!". Пётр, услышав это эхо от пустых трибун, чуть не споткнулся на выезде. Он оглянулся на Илью. В его взгляде читалось: "Ты же обещал сидеть тихо!". Илья виновато втянул голову в плечи и показал жестом "закрываю рот на замок". Он просидел на этой холодной трибуне всю тренировку. Полтора часа. Телефон в кармане жужжал от сообщений — ребята искали его, звали ужинать, играть в бильярд. Илья отключил звук. Он смотрел на пустое пространство над головой Петра, которое заполнялось только музыкой, доносящейся из колонок, и ритмичным стуком лезвий о лед. Где-то в глубине души Илья чувствовал зависть. Зависть не к прыжкам и не к баллам. Он завидовал этой тишине. Его собственная голова гудела от десятков алых нитей, связывающих его с людьми, чьи имена он уже едва помнил. Эти нити не тяготили его физически, но они создавали информационный шум. Он всегда знал лишнее. А здесь, в ледяном дворце, сидя напротив Петра Гуменника, Илья Малинин впервые за долгие годы почувствовал покой. Как будто, глядя на человека без прошлого (по крайней мере, без того прошлого, которое можно увидеть), он сам очищался. Тренировка закончилась. Пётр подъехал к бортику, тяжело дыша. Мокрые волосы прилипли ко лбу. — Ну что? — спросил он, глядя на Илью снизу вверх. — Насмотрелся? Илья встал и потянулся, хрустнув суставами. — Ага, — сказал он. — Петя, а пойдем чай пить? В моем корпусе автомат выдает убойный ройбуш с имбирем. Ты же замерз, наверное. Петр снова замер в нерешительности. Илья заметил, что каждое предложение, выходящее за рамки "лед-раздевалка-сон", вызывает у Гуменника микро-зависание системы. Ему требовалось время, чтобы принять решение. — У меня нет с собой денег, — сказал Петр. — Да брось, угощаю. Я всё-таки супер звезда, забыл? — Илья ухмыльнулся, хотя такого старался не говорить. Но сейчас это была отличная отмазка. И Пётр согласился. Снова. Они сидели в холле жилого корпуса сборной США. Илья притащил два дымящихся стакана и пакет с печеньем, которое стащил из общего шведского стола. Пётр грел руки о картонный стаканчик и смотрел в окно на темнеющее небо. Илья смотрел на Петра. — Слушай, — начал Илья, отхлебывая чай. — Можно вопрос? Личный. Если не захочешь — не отвечай. Петр напрягся, но кивнул. — У тебя девушка есть? Или парень? Я просто к тому, что вокруг столько людей, а ты всегда один. Это... это осознанный выбор? Илья задал вопрос максимально аккуратно, зная, что у русских спортсменов сейчас тема отношений может быть чувствительной из-за законов и общей атмосферы. Но Пётр отреагировал неожиданно спокойно. — Нет у меня никого, — просто ответил он. — И не было. — Как не было? — Илья чуть не поперхнулся чаем. — Вообще? — Вообще, — Петр пожал плечами. — Некогда. И... страшно. — Страшно? Чего? — Илья, у которого страха перед людьми не было отродясь, искренне не понимал. — Разочаровать. Или разочароваться, — Пётр говорил медленно, подбирая слова, словно выкладывал мозаику. — Я не умею в это. В отношения. Я умею делать дупель-тулуп. А это... Я даже не знаю, что говорить девушкам. Мне кажется, им со мной скучно. Илья хмыкнул. — Знаешь, Петя, большинству людей не нужны дупель-тулупы в разговоре. Им нужно, чтобы их слушали. А ты, я смотрю, умеешь молчать. Это талант. У меня вот рот не закрывается, я всех достаю. Пётр слабо улыбнулся. — Ты не достаешь. Ты странный. Но не раздражаешь. — Ого! — Илья театрально схватился за сердце. — Комплимент от Гуменника! Я польщен! Они просидели в холле до темноты. Илья травил байки про то, как однажды потерял коньки в аэропорту Хитроу и пришлось кататься на шоу в чужих коньках на два размера больше. Пётр слушал и иногда тихо смеялся — странным, коротким смехом, будто боялся, что кто-то услышит и отругает его за веселье. Когда Пётр ушел к себе в номер, сославшись на режим, Илья остался в холле один. Он сидел в кресле, глядя на опустевший стаканчик. Вокруг него в воздухе пульсировали линии. Одна к комнате 408, другая — куда-то в соседний корпус, третья, едва живая, бледнела прямо на глазах, ибо та лыжница, видимо, нашла себе кого-то еще. Илья встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Он думал о том, что бы он отдал, чтобы однажды проснуться и увидеть над своей головой только одну нить. Толстую, красную, как канат, как у Книрим и Фрейзера. Нить, которая ведет не к случайному телу в случайном номере, а к чему-то настоящему. А пока он смотрел вслед ушедшему Петру Гуменнику и чувствовал странную, щемящую пустоту. Не ту, что бывает от одиночества, а ту, что бывает в абсолютной тишине перед рассветом. Пётр был единственным человеком в радиусе нескольких миль, глядя на которого Илья мог просто выдохнуть и ничего не знать. Это была роскошь. И Илья, избалованный вниманием, деньгами и медалями, вдруг понял, что хочет заполучить эту роскошь только для себя. Он хотел узнать Петра. По-настоящему. Не через сплетни, не через соревнования. А вот так — сидя ночью в холле с дурацким имбирным чаем и слушая, как тот рассказывает про свою семью, которая осталась в Питере. Илья тряхнул головой, отгоняя морок. Не смей, Малинин. Он чистый. Не тащи его в свой бедлам из нитей, — сказал он сам себе. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где зарождается азарт перед четверным акселем, уже загорелся маленький, упрямый огонек. А что, если я смогу не испортить?