Часть 11.

Месяц спустя Хадсон все еще не привык просыпаться и чувствовать рядом чужое тепло. Не то чтобы жаловался — просто каждый раз, открывая глаза и видя светлую макушку Коннора на соседней подушке, он на секунду замирал. Внутри разливалось что-то теплое, тягучее, похожее на жидкий мед. Он не знал, как это называется. Наверное, счастье. Это чувство было похоже на первый глоток кофе ранним утром — когда ты еще не проснулся, но язык уже чувствует горечь и сладкое послевкусие, и тело наполняется теплом. Или на запах дождя в июле, когда пыльный асфальт вдруг становится мокрым и пахнет свежестью, и ты стоишь под козырьком и улыбаешься ничему. Хадсон не умел называть такие вещи. Он вообще не умел говорить о чувствах — они казались ему липкими, неудобными, как слишком большая одежда. Но с Коннором эти чувства вдруг стали уютными. Как тот самый халат, темно-зеленый, который Коннор подарил ему почти в самом начале их отношений. Хадсон надевал его каждое утро и чувствовал, как ткань помнит тепло рук Коннора. Коннор спал с открытым ртом. Это было ужасно. И мило. Он иногда мычал во сне — низко, протяжно, как кот, которого гладят по животу. Он воровал одеяло — стягивал на себя, сворачивался в кокон, оставляя Хадсона мерзнуть. А потом, спустя час, сам же придвигался, искал тепло и клал ногу на ногу Хадсона так, что тот просыпался от тяжести. И Хадсону это нравилось. Каждое утро он просыпался от того, что его нога затекла, или от того, что Коннор дышит ему прямо в ухо, или от того, что одеяла нет — и он не злился. Он просто лежал и смотрел. Потому что в эти минуты Коннор был настоящим — без масок, без улыбок для камер, без защиты. Просто парень со светлыми кудрями, разметавшимися по подушке, с родинками на щеке и шее, которые Хадсон целовал каждый вечер, с губами, приоткрытыми во сне, будто он хотел что-то сказать, но забыл. Хадсон привыкал. Как привыкают к запаху дома после долгой поездки. Как привыкают к голосу, который слышишь каждое утро. Как привыкают к тому, что кто-то есть. По-настоящему есть. К запаху кофе по утрам. Коннор заваривал его всегда одинаково — крепкий, черный, без сахара. Иногда добавлял корицу, когда хотел удивить. Хадсон втягивал этот запах носом, еще не открывая глаз, и улыбался. Потому что этот запах означал: «Я здесь. Я готовлю для тебя. Я жду, когда ты проснешься». К тому, как Коннор мурлычет что-то себе под нос, когда готовит завтрак. Это не были песни — просто набор звуков, похожий на урчание довольного кота. Хадсон слушал и чувствовал, как его собственное тело расслабляется, как напряжение уходит, как мир становится мягче. К его дурацким кудрям, которые вечно лезут в глаза. Коннор постоянно поправлял их, сдувал со лба, зачесывал назад, но они все равно падали. Хадсон ловил себя на том, что хочет провести по ним рукой — просто так, без причины. Просто чтобы почувствовать, какие они мягкие, почти как пух. Хадсон привыкал к тому, что в его доме теперь живет еще один человек. Что зубная щетка Коннора стоит в стакане рядом с его собственной. Что на полке в ванной появился новый шампунь — с запахом сандала, который раньше казался Хадсону чужим, а теперь стал родным. Что в шкафу висят футболки Коннора — серые, черные, с принтами рок-групп, которые Хадсон не слушает, но теперь они играют на заднем фоне. И дом перестал быть просто домом. Стал местом, куда хочется возвращаться. Раньше Хадсон не понимал этого чувства. Он возвращался в свою квартиру, потому что там были его вещи, его кровать, его кружка. Но не было никого, кто ждал бы. Теперь есть. Когда Хадсон открывает дверь и слышит: «Ты пришел? Я тут пиццу заказал», — он чувствует, как внутри разливается что-то теплое, похожее на глинтвейн в холодный вечер. Когда он видит, что Коннор оставил ему записку на холодильнике: «Не забудь поесть, кожаный мешок», — он смеется, хотя это не смешно. Когда они лежат на диване, и Коннор кладет голову ему на колени, а сам смотрит телевизор, Хадсон гладит его по волосам и думает: «Вот оно. Мое. Никому не отдам» Это чувство похоже на то, как если бы ты всю жизнь собирал пазл, а потом нашел последний кусочек. И картинка вдруг стала целой. И ты не знаешь, что делать с этим чувством, кроме как просто… быть. Быть рядом. Быть вместе. Хадсон не привык быть чьим-то. Он всегда был сам по себе, как волк-одиночка, как дерево, которое растет в степи и не нуждается в опоре. А теперь он понял, что дерево тоже может скучать по чужому теплу. Может тянуться к солнцу. Может пускать корни — не в землю, а в другого человека. Коннор стал для него тем самым солнцем. Теплом, без которого вянет. Светом, без которого темно. Он стал всем. И Хадсон не знал, как это называется — наверное, любовь. Но он боялся произнести это слово вслух, потому что оно казалось слишком маленьким для того, что он чувствовал. Он чувствовал так, будто его сердце — это воздушный шарик, который надули гелием, и он летит, летит, и не знает, где приземлится. А потом Коннор берет этот шарик за ниточку и говорит: «Я держу. Не бойся». И Хадсон не боится. Потому что с Коннором он может быть слабым. Может не прятаться за маской. Может просто… быть. Быть собой. Быть счастливым. Быть дома. А Коннор смотрел на Хадсона и не верил, что это происходит с ним. Каждое утро, открывая глаза, он ожидал, что все исчезнет — как сон, как мираж в пустыне, как обещание, которое не могут сдержать. Но Хадсон был здесь. Рядом. Дышал ему в плечо, иногда посапывал, иногда ворчал, когда Коннор случайно его толкал. И Коннор не мог привыкнуть. Это чувство было похоже на то, как если бы ты всю жизнь шел по пустыне, а потом вдруг нашел оазис. И стоишь, боишься шагнуть, потому что кажется — это обман, миражи, горячий воздух. Но потом опускаешь руку в воду и чувствуешь — она настоящая. Холодная. Живая. Хадсон был настоящим. Коннор смотрел на него — замкнутого, колючего, боящегося собственной тени — и не верил, что этот человек каждое утро просыпается в его объятиях. Что он не сбегает. Что не строит стену. Что не прячет взгляд. Хадсон улыбался, когда никто не видел. Не той улыбкой, которую он дарил камерам — вежливой, отстраненной, почти неживой. А другой — теплой, как плед, которым укрываешься холодным вечером. Мягкой, как первый снег, который падает на ладонь и не тает. Коннор ловил эти улыбки, как ловят редкие монеты — бережно, боясь уронить. Хадсон мог быть мягким, почти нежным, когда они оставались вдвоем. Он мог взять Коннора за руку просто так, без повода. Он мог прижаться спиной к его груди и замереть, чувствуя тепло. Он мог сказать «Я люблю тебя» — не громко, а так, будто это самое обычное слово в мире. Коннор не умел так. Для него каждое «Я люблю тебя» было событием. Маленьким землетрясением внутри. Потому что он знал, как тяжело Хадсону даются эти слова. Как он сжимает челюсть, как отводит взгляд, как краснеет до кончиков ушей. И все равно говорит. Хадсон стал для Коннора всем миром. Не метафорически — буквально. Раньше Коннор думал, что мир — это съемки, интервью, красные дорожки, бесконечная суета вокруг. Он просыпался с мыслью о работе, засыпал с мыслью о работе. А теперь он просыпается с мыслью о Хадсоне. О том, что нужно заварить кофе. О том, что Хадсон не любит, когда его будят слишком рано. О том, что если Коннор украдет одеяло, Хадсон будет ворчать. Когда Коннор смотрел на Хадсона, он забывал про все. Про съемки, которые заканчиваются завтра в шесть утра. Про интервью, где нужно улыбаться и говорить правильные вещи. Про бесконечную суету, которая раньше казалась ему воздухом — необходимым, привычным, без нее не дышится. А теперь он дышит Хадсоном. Оставались только они. Их квартира, которая перестала быть просто квартирой — стала крепостью, убежищем, местом, где можно снять маски. Их термос с надписью «Хад и Кон», из которого они пили по очереди, и каждый глоток казался вкуснее от того, что он общий. Их дурацкий синий ночник, который Коннор купил в супермаркете со словами «Он милый», а Хадсон сначала фыркнул, а потом не выключил. Их зеленая зажигалка, которая теперь лежала на тумбочке в спальне. Не на кухне, не в кармане, не на столе в павильоне. А здесь — рядом с кроватью. Рядом с ними. Как напоминание: «Мы есть. Мы не сломались. Мы не сломаемся». Коннор иногда брал ее в руки, просто так, без цели. Крутил в пальцах, гладил шершавый пластик. И думал о том дне, когда купил синюю зажигалку, думая, что защищает себя. А потом понял — защищать нужно не себя. Нужно защищать их. Хрупкое, ненадежное, карандашное «их», которое каждый день может рассыпаться на осколки, как та синяя зажигалка. Но оно не рассыпалось. Хадсон не рассыпался. Он стоял у стены, сжимая в руке осколки, а потом вернулся. Принес кофе. Оставил записку «Не сломается». И они не сломались. Коннор смотрел на Хадсона и чувствовал, что его сердце — это огромный воздушный шар, который вот-вот лопнет от переполняющих его чувств. Он боялся, что любовь — это слишком громкое слово. Слишком ответственное. Слишком… навсегда. Но с Хадсоном «навсегда» не пугало. С Хадсоном оно казалось единственно возможным. Коннор знал, что он не идеален. Что он ворует одеяло. Что забывает закрывать тюбик с зубной пастой. Что иногда задерживается на съемках и не пишет. Но Хадсон не ругался. Хадсон ждал. И Коннор хотел быть лучше. Ради него. Ради них. Потому что Хадсон стал для него светом. Не тем ярким, ослепляющим, от которого хочется зажмуриться. А мягким, как свет дурацкого ночника — ровным, спокойным, обещающим. С ним не страшно в темноте. С ним хочется просыпаться и засыпать. С ним хочется жить. Коннор смотрел на Хадсона и не верил, что это происходит с ним. Но верил, что это — навсегда. Потому что Хадсон Уильямс — самый упрямый человек, которого он знал. А если Хадсон во что-то верит, он идет до конца. Он поверил в них. И Коннор не подведет эту веру. Никогда. А еще они также скрывались. От всех. Это было странное, почти шизофреническое существование — на публике они были коллегами, которые хорошо сработались за время съемок. Иногда — слишком хорошо, но кто бы мог подумать, что за этим скрывается нечто большее? Хадсон по-прежнему был холоден с остальными, Коннор — дружелюбен со всеми. Никто не задавал лишних вопросов. Никто не лез. Кроме Лизы. Лиза знала. Не потому, что они с Коннором дружили со времен университета, а потому, что Коннор сам ей рассказал. Не сразу — сначала он отрицал, отшучивался, переводил тему. А потом, когда переехал к Хадсону, сдался. — Я еще на второй неделе съемок поняла, что ты влюблен в этого колючего ежа! — выдала как-то Лиза в телефонном разговоре. На фоне фыркнул Хадсон, когда услышал это. — Не называй его ежом, — сказал Коннор, но все же посмеялся с реакции Хадсона. — А кто он? Еж! Колючий, недоверчивый, но если присмотреться — милый. — Он милый, — согласился Коннор, и в голосе его было столько нежности, что Лиза закатила глаза, даже если он этого не видел. С тех пор она стала их связным с внешним миром. Тем, кто прикрывал, когда нужно было. Тем, кто отводил глаза Арту, когда тот слишком пристально смотрел на Хадсона и Коннора. Тем, кто иногда подкалывал, но никогда не предавал. Арт ничего не понимал. Он был хорошим парнем, но не наблюдательным. Он видел, как Хадсон и Коннор обмениваются взглядами, но думал, что это просто актерское мастерство. Он слышал, как Лиза называет Хадсона «парнем Коннора», но решил, что это шутка. — Вы с Уильямсом наконец подружились? — спросил он как-то Коннора, когда они вместе с командой сериала обедали. — Да, — ответил Коннор, стараясь не улыбаться, — Мы теперь очень близкие друзья. — Рад за вас, — сказал Арт, удалившись в уборную. Лиза, сидевшая рядом, прыснула в кулак. — Близкие друзья, — прошептала она, — Ты спишь с ним в одной кровати, а он твой близкий друг. — Заткнись, — сказал Хадсон, но сам улыбался. Вера догадывалась. Она была режиссером, а режиссеры видят больше, чем другие. Она видела, как изменились Хадсон и Коннор. Как они стали мягче друг с другом. Как их взгляды задерживались дольше, чем нужно. Как их пальцы иногда соприкасались, когда они думали, что никто не видит. Но Вера молчала. Потому что, во-первых, это было не ее дело. А во-вторых, такая химия между людьми случается раз в жизни, и она не хотела ее разрушать. — Вы двое, — сказала она однажды, когда они остались втроем за столом. — Не знаю, что у вас там происходит, но не дайте этому испортить работу друг друга. Просто предупреждаю как режиссер. — Не испортим, — ответил Хадсон, глядя куда-то в сторону. — Я знаю, — сказала Вера и отошла по телефонному звонку. Коннор посмотрел на Хадсона. — Она знает? — Она догадывается, — ответил Хадсон, — Но не скажет. — Откуда ты знаешь? — Потому что она сказала мне: «Я не лезу в личную жизнь актеров, пока это не мешает процессу». Коннор выдохнул. Ему стало легче. Публика не знала ничего. В инстаграме они были образцовыми коллегами — иногда лайкали посты друг друга, иногда оставляли комментарии под фото с общих мероприятий. Но никогда — совместных фото. Никогда — намеков. Никогда — того, что можно было бы прочитать как «Мы вместе». Хадсон иногда оставлял смайлик под фото Коннора с кофе. Просто смайлик — чашечка с паром. И этого было достаточно. Коннор знал, что этот смайлик означал: «Я люблю тебя. Я скучаю. Пей свой чертов кофе и возвращайся домой». Коннор в ответ лайкал фото Хадсона с книгой. Просто лайк — сердечко. И Хадсон знал, что это сердечко означало: «Я тоже люблю тебя. Я тоже скучаю. Я скоро буду». И этого было достаточно. Потому что их настоящая жизнь была в том, что они есть. И что никто не должен об этом знать. Иногда Коннору хотелось кричать на весь мир: «Я люблю его!». Хотелось выложить их совместное фото с подписью «Мой парень». Хотелось держать Хадсона за руку на красной дорожке, не прячась, не оглядываясь. Но он знал, что Хадсон не готов. И он ждал. Потому что любовь — это не только когда тебе хорошо. Это когда ты готов подождать. И когда ты готов защитить. Поэтому они молчали. И этого было достаточно. Второе свидание было в кино. Они выбрали поздний сеанс в маленьком кинотеатре, где их никто не мог узнать. Коннор купил попкорн — соленый, потому что Хадсон не любил сладкий, и холодный зеленый чай — для Хадсона, и колу — для себя. Хадсон смотрел на него, на то, как он возится с билетами, и чувствовал, что сердце сейчас выпрыгнет. — Ты чего улыбаешься? — спросил Коннор, заметив его взгляд. — Просто смотрю, — ответил Хадсон, — Ты красивый в этом свете. Коннор покраснел — Хадсон видел это даже в полумраке фойе. — Ты тоже, — ответил Коннор, беря его за руку, — Пошли, а то опоздаем. В зале они сидели в последнем ряду, никто не смотрел на них. Коннор положил руку на колено Хадсона, и тот накрыл ее своей. Фильм был скучным — какой-то детектив с предсказуемым сюжетом — но они не смотрели. Они смотрели друг на друга. — Хочешь уйдем? — прошептал Коннор. — Хочу, — ответил Хадсон. Они вышли за полчаса до конца, смеясь над тем, как глупо выглядел главный злодей. Коннор обнял Хадсона за плечи, прижал к себе. — Спасибо, — сказал Хадсон, — За этот вечер. — Спасибо тебе, — ответил Коннор, целуя его в висок, — За то, что ты есть. Они доехали до дома, заказали пиццу и съели ее под одеялом. Хадсон уснул на плече Коннора, и тот не двигался, боясь разбудить. Сидел, чувствуя, как ровно дышит Хадсон, и думал: «Вот оно. Мое счастье» Третье свидание прошло при свечах. Коннор устроил это сам. Хадсон пришел со съемок поздно, уставший, злой, готовый ругаться с каждым, кто попадется под руку. Но когда открыл дверь, замер. В квартире горели свечи. На столе стояли две тарелки, паста с морепродуктами — его любимая — бутылка красного вина. Коннор стоял у плиты в фартуке с дурацкой надписью «Шеф-повар», рядом на стуле висел второй — «Его помощник». — Что это? — спросил Хадсон, скидывая кроссовки. — Сюрприз, — ответил Коннор, подходя к нему и целуя в щеку, — День был тяжелый. Я заметил. Хадсон почувствовал, как усталость отступает. Заменилась чем-то теплым, почти нежным. — Ты приготовил ужин, — сказал он, и это был не вопрос. — Я приготовил ужин, — подтвердил Коннор, — Садись, остынет. Они ели молча, но это было не неловкое молчание, а спокойное, домашнее. Хадсон смотрел на Коннора, на то, как тот накручивает пасту на вилку, и чувствовал, что готов смотреть вечно. — Ты мой мир, — сказал он вдруг, сам не ожидая от себя этих слов. Коннор поднял голову, встретился с ним взглядом. В его глазах блеснуло что-то влажное. — А ты — мой, — ответил он, — Весь. Без остатка. Хадсон покраснел, уткнулся в тарелку, но Коннор взял его за руку, переплел пальцы. — Я люблю тебя, Хадсон Уильямс. — Я тебя тоже люблю, Коннор Сторри. Они мыли посуду вместе, ссорились из-за того, кто вытирает, а кто моет, и в итоге разбили тарелку. Смеялись. Обнимались. А потом оказались в постели, и свечи догорали уже без них на кухне. Четвертое свидание прошло у Авы. Ладно, это было больше похоже на семейный ужин. Ава пригласила их в субботу. Написала в общий чат, который они создали после того злополучного мастер-класса.

«Два Уильямса и один почти-Уильямс»

В чате 3 участника, 2 онлайн

Мисс Ава Уильямс: Жду вас в 19:00. Будет ужин. Приходите голодными и без капризов. Коннор волновался. Это был первый официальный ужин с семьей Хадсона — ну, с Авой, которая была для Хадсона и сестрой, и лучшей подругой, и, по сути, матерью. Хадсон заметил его нервозность, когда они собирались. — Она тебя уже знает, — сказал он, поправляя воротник рубашки Коннора, — И ты ей нравишься. — Откуда ты знаешь? — Она сказала: «Он хороший. Не смей его бросать». Коннор рассмеялся, обнял Хадсона. — Тогда поехали. Пока я не передумал. Квартира Авы оказалась полной противоположностью жилищу Хадсона. Теплая, уютная, с множеством фотографий на стенах, с пледами на диванах, с живыми цветами на подоконниках. Ава встретила их в фартуке, с половником в руке. — Проходите, — сказала она, чмокая Хадсона в щеку и кивая Коннору, — Ужин почти готов. Можете пока раздеться и пройти в гостиную. Коннор оглядывался, как завороженный. На стенах висели фотографии — маленький Хадсон с Авой, подросток Хадсон с гитарой, Хадсон с дипломом в руках. — Это Хадди? — спросил Коннор, показывая на фото, где двое детей сидят на качелях. — Да, — ответила Ава, выглядывая из кухни, — Ему тогда было пять. Он боялся качаться, поэтому я держала его за руку. — Я не боялся, — буркнул Хадсон. — Боялся, — парировала Ава, — Ты даже на горку боялся залезть. — Ав, прекрати. — Коннор, хочешь посмотреть его детские рисунки? — Ава! — воскликнул Хадсон. — Очень хочу, — ответил Коннор, улыбаясь. Хадсон закрыл лицо руками, но не остановил Аву. Она принесла альбом — потрепанный, старый, с рисунками карандашом и фломастерами. — Вот это он нарисовал в три года, — сказала Ава, показывая каракули, изображавшие, судя по всему, кошку, — Это наша семья. Мама, папа, я и Хад. — Почему ты нарисована такой большой? — спросил Коннор. — Потому что я старшая, — ответила Ава, — И я всегда его защищала. Даже когда он был маленьким и глупым. — Я не был глупым, — сказал Хадсон. — Был, — ответили Ава и Коннор хором. Хадсон обиженно надул губы, но Коннор обнял его за плечи, прижал к себе. — Ты был милым, — сказал он, — Я уверен. — Он был ужасным, — продолжала Ава, листая альбом, — В семь лет он поджег шторы в гостиной. — Это была случайность! — Он хотел посмотреть, как горит бумага. — Я был любознательным. — Ты был пироманом. — Ава! Коннор смеялся. Смотрел на Хадсона — красного, смущенного, но улыбающегося — и чувствовал, что влюбляется в него заново. В этого мальчишку, который боялся качелей и поджигал шторы. В этого парня, который вырос и стал его миром. — А это что? — спросил Коннор, показывая на фотографию, где Хадсон стоял на сцене с микрофоном. — Это школьный концерт, — ответила Ава, — Он пел. Вернее, пытался петь. Он был ужасен. — Я пел хорошо! — Ты фальшивил так, что учительница музыки плакала. — Она плакала от счастья! — Она плакала от ужаса. Коннор не выдержал, рассмеялся в голос. Хадсон толкнул его в плечо, но тоже улыбался. — Ты меня позоришь, — сказал он Аве. — Я тебя люблю, — ответила она, — И я имею право рассказывать о тебе дурацкие истории. Они сели ужинать. Ава приготовила лазанью — рецепт их матери, который Хадсон не умел готовить, но обожал. Коннор нахваливал, просил добавки. Хадсон смотрел на него, на то, как он общается с Авой, как смеется над ее шутками, как слушает ее истории о детстве Хадсона, и чувствовал, что его сердце переполнено. — Знаешь, — сказала Ава, когда они уже доедали десерт, — я боялась, что Хадсон никогда никого не приведет в дом. А ты пришел. И ты остался. Это много значит. Коннор посмотрел на Хадсона. Тот сидел, опустив глаза, и мял салфетку. — Для меня это тоже много значит, — сказал Коннор, — Спасибо, что приняла меня. — Ты часть семьи, — ответила Ава просто, — Хадсон тебя любит. А значит, и я тебя люблю. Хадсон поднял голову, посмотрел на сестру. В его глазах блестели слезы. — Ава, — сказал он тихо. — Что? Правда. Она встала, обняла их обоих — Коннора и Хадсона, прижала к себе. — Я так рада за вас, — прошептала она, — Так рада. По дороге домой Хадсон молчал. Коннор держал его за руку, не задавал вопросов. Только когда они зашли в квартиру, Хадсон обнял его — крепко, почти до боли. — Спасибо, — сказал он в плечо Коннора. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты остался. За то, что ты — мой. Коннор обнял его в ответ, прижал к себе. — Я всегда буду твоим, Хадсон Уильямс. Всегда. Это случилось в обычный вечер. Ничего не предвещало бури. Они гуляли в парке — том самом, недалеко от их дома, где почти никогда не бывало людей в поздний час. Поздняя осень уже вступила в свои права, воздух пах сухими листьями и приближающимся снегом. Хадсон шел, засунув руки в карманы своей темно-синей куртки, Коннор — рядом, иногда касаясь его плечом. А потом Коннор взял его за руку. Просто так. Без причины. Хадсон не отдернул. Они шли по пустынной аллее, и редкие фонари освещали их путь. Никого вокруг. Только ветер, только листья под ногами, только их сплетенные пальцы. — Ты замерз? — спросил Хадсон. — Нет, — ответил Коннор. — Тогда почему ты прижимаешься? — Я не прижимаюсь. — Прижимаешься. — Ты выдумываешь. — Я тебя люблю. Хадсон остановился, посмотрел на Коннора. В свете фонаря его глаза казались почти ультрамариновыми. — Я тебя тоже люблю, — сказал он. Они не заметили вспышку. Не услышали щелчок затвора — в темноте его трудно различить. Кто-то стоял за деревьями — может, случайный прохожий, может, папарацци, а может, просто фанат, который узнал их и не удержался. Фото получилось смазанным, нечетким, но узнаваемым — двое мужчин, держащиеся за руки, и в них безошибочно угадывались Коннор Сторри и Хадсон Уильямс. К утру снимок разлетелся по сети. Коннор узнал первым. Он сидел на диване перед телевизором, бессмысленно переключая каналы. На коленях лежал ноутбук — он проверял почту, отвечал на рабочие сообщения. Хадсон был в ванной, закидывал вещи в стиральную машину и попутно бурчал на Коннора. — Ты опять положил свои носки в мою корзину, — донеслось из ванной. — Они общие, — крикнул Коннор в ответ. — Моя корзина — мои носки! — Ты невыносим. — А ты неряха. Коннор усмехнулся и хотел ответить, но в этот момент телефон завибрировал. Сообщение от Лизы. Короткое, без смайликов, без шуток. Лиззи: ты видел?

Коннор: что?

Лиззи: фото. вы в парке. держитесь за руки Лиззи: оно уже разлетелось Лиззи: [ссылка] Коннор замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и глухо. Он открыл ссылку. Публикация в Твиттере. Открыл инстаграм. Везде было одно и то же — смазанное фото, их силуэты в свете фонарей, их руки, переплетенные пальцами. Заголовки горели.

«Коннор Сторри и Хадсон Уильямс: тайный роман подтвержден?»

«Звезды детективного сериала «Черта на грани» засняты во время романтической прогулки»

«Фанаты в шоке: их любимые актеры — пара?»

Коннор не дышал. Он смотрел на экран и не мог пошевелиться. Внутри все сжалось — не от страха за себя, нет. Он боялся за Хадсона. За его реакцию. За то, как он это воспримет. За то, что его хрупкий, выстроенный с таким трудом мир сейчас рухнет под напором чужих взглядов. — Конни, у нас кондиционер для белья закончился, — донеслось из ванной, — Ты не слышишь меня? Коннор встал. Ноги не слушались. Он сделал шаг, другой. Заглянул в ванную. Хадсон стоял у стиральной машины, загружая в нее вещи. Он не обернулся. — Я говорю, кондиционер закончился. Купи завтра, ладно? Коннор молчал. Смотрел на Хадсона — на его спокойную спину, на его расслабленные плечи. Он не знал, что сказать. Как сказать. Голос отказывал. — Коннор? — Хадсон обернулся, — Ты чего? Коннор стоял в дверях, бледный, с телефоном в руке. Он чувствовал, как дрожат пальцы. Как внутри все сжимается от желания защитить, уберечь, спрятать Хадсона от всего мира. — Хадди, — сказал он, и голос его сорвался, — Нам нужно поговорить.