Ludicium - Суд

Она ступала мягко, почти неслышно — так ходят те, кто привык не привлекать внимания. Скромно одетая, с проступающей сединой, руки сцеплены в замок и держала перед собой. В тишине её шаги звучали гулко, одиноко. Она подошла к трибуне. Перед ней — зал, присяжные, прокурор и Равена. — Госпожа Ториэль, — начал прокурор. — Расскажите суду, с чем вы пришли. Голос её был лёгким, но в нём читалось напряжение, лёгкая дрожь. — Как уже известно… Мы выросли в одном городе. Я, моя подруга… и Равена. Для многих детей она была светом. К ней тянулись. Я тоже. Но по-настоящему близкой с ней стала только моя подруга. Она уехала с ней в большой город. И больше не вернулась… Ториэль перевела взгляд и задержала его на Равене. Равена смотрела в ответ. Без интереса. Без страха. Как смотрят на муху, которая жужжит где-то у окна. — А спустя годы я получила письмо. — Ториэль сделала паузу, собираясь с силами и отрывая взгляд от женщины. Глубокий вдох. — Письмо-исповедь девочки, что хотела творить добро… и документы. Те, что она успела собрать. В них расписано, как Аврора Бриар начинала свой путь: подставные счета, подкуп, связи с людьми, чьи имена лучше не произносить вслух. Там были даты. Суммы. Люди, которые уже никогда не заговорят. Моя подруга хотела, чтобы это стало известно. Чтобы её смерть не была напрасной. Ториэль замолчала, опуская глаза. — У обвинения больше нет вопросов, — произнёс прокурор. Судья кивнул адвокату. — Защита, ваш черёд. Уставший пожилой мужчина поднялся со своего места. Поправил запонки. Подошёл к трибуне — не спеша, давая тишине сгуститься. — Итак, госпожа Ториэль. Почему вы молчали столько лет? — Я знала её как Аврору Бриар и не могла найти. Увидев в новостях, я сразу её узнала. Но под другим именем. — Хорошо. Тогда почему вы не рассказали об этом письме, когда проводилось расследование по делу вашей подруги? — Она была в другом городе. — Но вы также не отнесли письмо в полицию. Утаив от власти информацию о потенциальном преступнике. Почему? Ториэль замялась. Отвела взгляд, слегка осела. — Не… знаю. По залу пробежал шёпот. Кто-то качнул головой. Эррор смотрел на Ториэль. Просто смотрел. Где-то глубоко, под слоем таблеток, что-то дёрнулось — слабо, почти неощутимо. Он знал этот ответ. Знал это «не знаю». Так отвечают те, кто боялся. Кто не верил, что их голос что-то изменит. Адвокат выдержал паузу. Продолжил: — А что насчёт места, где вы работали? Уже известно, что несколько лет вы были воспитательницей в приюте при церкви. Где Эррор жил и рос. Вы это подтверждаете? — Да. — Тогда вы точно знали, что там Эррор подвергался систематическому насилию — как физическому, так и психологическому. Верно? — …да. — Также вы знали, что и ваш воспитанник для решения проблем использовал насилие? — …да. — И последний вопрос. Вас уволила старшая воспитательница за некомпетентность, но даже после этого вы продолжали отправлять деньги и подарки этому ребёнку? — …да. — То есть вы знали, но ничего не делали. Ториэль не ответила. Да и что она могла сказать? Она не плакала — просто стояла и смотрела в пол. Как человек, который только что понял: всё, что она говорила до этого, больше не имеет значения. Адвокат сделал паузу. Посмотрел на присяжных. — Чувство вины, господа присяжные. Запоздалое. Не более. У защиты нет вопросов. Он сел. В зале повисла тишина. Ториэль опустила взгляд в пол, и её плечи окончательно осели. Ногти с силой впивались в мозолистые ладони. Глаза заблестели. Прокурор поднялся со своего места. Быстрыми, ровными шагами сократил расстояние и встал рядом. — Госпожа Ториэль. Вы знали о насилии — и не остановили его. Знали, что он дерётся — и не вмешались. Знали о письме — и молчали. Всё это правда? Ториэль подняла глаза. В них стояли слёзы, но голос, когда она заговорила, был тихим и ровным. — Да. Правда. — Тогда один вопрос. — Прокурор сделал паузу. Посмотрел на присяжных, потом снова на неё. — Почему вы всё-таки пришли сюда сегодня? Ториэль моргнула. Сглотнула. И ответила — медленно, с трудом, но твёрдо: — Потому что… я устала молчать. Я не смогла спасти её. Не смогла защитить его. Но я могу хотя бы рассказать правду. Сейчас. Пока не поздно. Прокурор кивнул. Отступил на шаг. — У обвинения больше нет вопросов. Прошу вызвать следующего. Он вернулся на своё место. И судья лёгким кивком дал согласие. — Следующим я бы хотел пригласить человека, который двадцать лет работал в особняке и видел всё своими глазами. Прошу, позовите семейного врача — Альфреда. Зал вновь замер и развернулся. Наблюдал. В дверях появился мужчина. Средних лет, с заметной сединой и понурыми плечами. На глазах — очки. Для зрения. Но будто он закрывал свой взор от мира. Прячась. Он прошёл и встал на место, где только что стояла ушедшая в зал Ториэль. Эррор смотрел внимательно. Это был человек, видевший слишком многое. Внутри легко поскрипывало какое-то неприятное чувство. — Господин Альфред, вам слово. — А… да. — Мужчина был не уверен, поглядывал на Равену, нервно перебирая пальцами за трибуной. — Я семейный врач и… за время работы лечил не только болезни. — Он сделал паузу. — …мне приходилось зашивать мальчика. Чтобы не оставалось шрамов. Особенно на спине. И на руках. Она всегда говорила: «Сделай так, чтобы никто не увидел. Он должен быть идеальным». Пальцы Эррора чуть сжались и разжались. Он смотрел на врача — и видел не его. Видел Инка. Маленького. С разбитой губой. С синяками на рёбрах. С глазами, в которых уже тогда ничего не было. У него было чувство, что таблетки переставали действовать. — Господин Альфред, это происходило на регулярной основе? — Да. Госпожа Равена почти всё время брала своего сына с собой. И в конце дня проводила «уроки» — о том, где он ошибся. В это время она вызывала меня, чтобы сразу оказать мальчику помощь. — Почему вы говорите об этом только сейчас? Мужчина замялся, отвёл взгляд. — …боялся. У меня семья, дети. А госпожа Равена… — он покосил взгляд и дёрнулся, встретившись с серыми. По спине пробежал холодок. Равена смотрела на него. Не гневно. Не угрожающе. Просто — как на пустое место. Как на вещь, которая когда-то была полезной, а теперь сломалась. И от этого было страшнее. — Уважаемые присяжные, у стороны обвинения больше нет вопросов. Сторона защиты неспешно встала. — Господин Альфред, у меня будет к вам лишь один вопрос. Являясь семейным врачом, вы не один раз появлялись в новостях, давали интервью и с улыбкой на лице рассказывали о том, как всё хорошо. Получали деньги от семьи Блэквуд. Так почему мы должны верить вам сейчас, если вы лгали тогда? Врач так и не сумел найти слов. Зал зашептался. Сомнение. — Думаю, ваше молчание говорит само за себя. Господа присяжные, у стороны защиты нет вопросов. — Он сел, так же спокойно, как и встал. Провожая врача взглядом, прокурор негромко, почти в сторону, произнёс: — Вы плохо разбираетесь в людях, которых защищаете. Она не прощает даже молчания. Адвокат не ответил. Только пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. Врач скрылся в галерее. Зал проводил его шёпотом — не громким, но ощутимым, как ветер перед бурей. Эррор почувствовал, как всё его тело напряглось. Не внешне — таблетки держали мышцы в повиновении. Но где-то глубоко, под слоем химии, что-то сжалось. Зверь, которого он кормил годами, рванулся — и упёрся в невидимую стену. Химия держала. Пока держала. Он хотел встать. Подойти. Закрыть собой. Но не мог. Только смотреть. Прокурор выждал, пока тишина вернётся. И только тогда поднялся снова. — Я прошу вызвать следующего свидетеля. Инк Блэквуд. Зал затих. Затих так же, как когда выходила Равена. Никто даже не моргал. Тяжёлая деревянная дверь открылась с глухим скрипом — и в проёме возник он. Белоснежный. Невесомый. Будто его ещё не коснулась реальность. Светлая кожа с белыми волосами, что отливали серым на кончиках, сочетаясь с серыми спокойными глазами. Выдержанный белый костюм, без лишних аксессуаров. Он ступал легко. Не оставляя следов. Не оглядываясь. Не бросая взгляды. Прямо. Спокойно. Будто само его естество было другим. И он это знал. И не скрывал. Парень встал за трибуной. Ровная прямая спина, и лёгкий взгляд на толпу. — Господин Инк Блэквуд, вам слово. Инк выдержал паузу. — Прежде чем я начну, позвольте задать вопрос. Что такое семья? Что является нормой в отношениях между родителями и ребёнком? — Он сделал паузу, давая залу минуту. — Воспитание, любовь, уважение. Думаю, это первое, что приходит на ум. Но моя реальность была немного иной. Моя мама дала мне и крышу, и еду, образование, воспитание и уроки, которыми я пользуюсь прямо сейчас. Но цена этого — быть вечно красивым дополнением к её образу благородной дамы. И любая ошибка, несоответствие — это оставленный на теле синяк или рана. Знания, которые впиваются в тело. Буквально. Он сделал паузу. Взглядом уловил красные глаза — они сужались и пылали. Инк чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся — и продолжил. — Какая тогда будет норма у такого ребёнка? Не иметь желаний, целей, не иметь себя как личность — вот эта норма. Норма, когда твоё единственное увлечение — рисунки — рвут на твоих глазах, а ты можешь лишь смотреть, после собирая их по кусочкам. Ведь они дороги даже в таком виде. Пряча оставшиеся холсты и альбомы. Он перевёл взгляд за прокурора. — Вы знаете капли для глаз, имитирующие слёзы? — Да. Инк ловким движением достал баночку из кармана. Предъявил её залу. — Эти капли были при мне всегда. Чтобы в нужный момент я мог плакать, рыдать и умолять — потому что тогда она смягчалась. Он сделал паузу. Долгую. — И единственное, чего я в итоге возжелал, — это пойти своей дорогой. Думаю, это естественное желание и право каждого. Поэтому сейчас перед вами не жертва, не пострадавший. Лишь сын своей матери. Он замолчал. И в этой тишине каждый услышал то, что он не сказал: «Я выжил. Не благодаря ей. Вопреки». Равена смотрела на Инка. Прямо. Его манера, поведение, даже то, какой наряд он выбрал, — он впитал от неё всё. Зал молчал вместе с ним. Ни шёпота, ни кашля. Только тишина — тяжёлая, вязкая, как вода перед грозой. Сторона защиты и обвинения молчали. Адвокат уже поднялся, глухо прокашлявшись. Но Равена подняла руку. Высказывая желание на слово. Судья коротко кивнул, и женщина легко сделала шаг, подаваясь вперёд. — Инк. — Она говорит ровно, без прежней наигранной мягкости. — Есть то, что я никогда не говорила. Никому. Не хотела и сама признавать. Но думаю, ты догадывался. Ты всегда был… немного другим. И я воспитывала тебя, учила. Но то, как ты видишь мир… не позволяет тебе видеть всей картины. Ты не можешь различить, где ложь, а где правда. Она сделала паузу. Посмотрела на Инка — не как на сына, а как на равного. — Я могла быть жестокой. Признаю. Но я не врала тебе. Никогда. А те, кто сейчас здесь сидят и говорят, что на твоей стороне, — не врут ли тебе? Тишина. Зал замер. Присяжные что-то записывали. Переговаривались. — Я мать, которая хотела лучшего для своего сына. И если это грех, то я готова его принять. Спасибо за то, что предоставили слово. Она села. И зал не дышал. Где-то в зале, среди людей, — они ощущали, как что-то рвётся наружу. Того, кто с силой сжимает свои ноги, оставляя там, под чёрными брюками, собственную кровь. Время, казалось, тянулось слишком долго. — Продолжаем заседание. Голос судьи разрезал тишину, будто разрешая всем начать дышать. Инк аккуратно сошёл с трибуны. Прошёл вперёд. Мать осталась сбоку — он не повернул головы. Сел рядом с Эррором. Рядом с тем, на кого хотелось смотреть. Прокурор вновь поднялся со своего места, выходя перед залом, перед присяжными. — Уважаемые присяжные, сегодня вы смогли стать свидетелями трёх судеб, которые так или иначе надломились от связи с Равеной Блэквуд, а на ваших столах доказательства, что таких жизней было не один десяток: уволенные за то, что нашли что не стоит, переводы на странные счета, контрабанда оружием. И ко всему прочему — доведение до самоубийства и искалеченное детство собственного сына. — Он сделал паузу. — Прошу принять к сведению всё. На этом у стороны обвинения — всё. Зал зашептался. Присяжные зашуршали листами. Пожилой адвокат встал со своего места, подхватывая папку. Кажется, где-то шум тикающих часов стал слишком громким. — Тогда, уважаемый зал, присяжные, у стороны защиты есть что вам рассказать. — Он сцепил руки за спиной и выставил грудь вперёд. — Начнём, пожалуй, с имени, что уже звучало сегодня. — Он растягивал слова, смакуя. — Человек по имени Эррор, присутствующий сегодня как простой зритель, что меня, конечно, удивляет. — Он смотрел туда, на то место, где красный цвет пожирал его. — Господа присяжные, прошу ознакомиться с данными документами. — Он передал папку. — В которых вы можете увидеть… Тринадцать лет. Избил городского мальчика так, что тому пришлось в прямом смысле собирать голову. Чудом выживший. Возможно, если бы он мог, он бы уже рвался — либо на него, либо в свои воспоминания. Но Эррор продолжал смотреть. — Тоже в тринадцать лет. Избил, ребёнок пролежал полгода и получил пожизненные провалы в памяти. Тогда ему сошло всё с рук. Усилиями приюта? Вопрос хороший, но, к сожалению, ни один работник не изъявил желания дать показания. Люди зашумели, глазами выискивая Ториэль. — И это — только то, что удалось задокументировать. А сколько ещё осталось за кадром? — Он прошёл по залу. — А дальше, в девятнадцать лет, вызов полиции к общежитию. Убит мужчина. Лицо изуродовано так, что не узнать. На месте никого. И только на камерах видно лицо уже известного нам человека. Зал ахнул. Кто-то из присяжных поднял глаза на Эррора и тут же отвёл. — И что же по итогу? Кроме протокола о вызове — ничего. — Вы, кажется, ушли с темы сегодняшнего заседания, — громко перебил прокурор, даже не поднимаясь с места. Голос звучал устало, но твёрдо. Будто он говорил это уже сотню раз. — Я лишь обнажаю личину этого мероприятия, — едко подметил мужчина, посмотрев на другого. — Ведь мы обвиняем женщину, построившую свою жизнь и помогающую людям, но молчим о преступлениях других. И мы все видели, как этот самый человек чуть не убил другого. Из-за чего уже сейчас человек лежит в больнице с разбитой головой. Разве это нормально? Может, для его мира — да. Ведь мы имеем дело не просто с человеком, а с больным человеком. — Он перевёл взгляд на присяжных. — Там же указана его карточка. Посттравматическое стрессовое расстройство, пограничное расстройство, ну и самое слабое — гаптофобия. Человек по всем признакам — опасный. И он разгуливает по улицам. Он сделал паузу, давая залу время на шум, на переговоры. Давая реакцию. И многие — Эррор чувствовал кожей — смотрели теперь на него. Не как на зрителя. Как на второго подсудимого. Что-то внутри шевельнулось, но химия держала. Пока держала. — И не просто разгуливает. Он находит тех, кто не может себя защитить. Заводя знакомство с Инком Блэквудом, мальчиком, который не способен осознать эту опасность. Но к этому мы вернёмся после. Мы все видели стрим в особняке. Но кто-нибудь из вас задумался, кто это снимал? Мы видели, что камера двигалась — и двигалась так, будто её держал человек. И знаете что? Этого человека не удалось найти. Зачем же прятать прямого свидетеля злодеяния моей подопечной? По залу пробежал шёпот. Кто-то из журналистов на балконе что-то быстро записал. Это нас сводит к ещё одному факту. Сегодня в зале сидит не один преступник. Два уже бывших полицейских, что всячески препятствовали задержанию Эррора. Кросс не шелохнулся. Только челюсть сжалась — едва заметно. Чара рядом хмыкнула. Ей было плевать. — Позвольте отметить, препятствия не было, — вновь перебил прокурор. — Не было веских оснований производить задержание. Ни показаний, ни улик, ни подтверждений. Где тут препятствие? — Был выдан приказ — его невыполнение есть прямое нарушение закона. Так же стоит отметить, что показания госпожи Ториэль, а также предоставленные документы числятся за неизвестной нам Авророй Бриар. Он замолкает, делая долгую паузу. — Всё это я к тому, что вы пытаетесь обвинить женщину в том, как она воспитывала сына, но закрываете глаза на всё остальное. На этом у стороны защиты всё. Пока всё. Он закрыл папку. Провёл ладонью по кожаной обложке — медленно, почти ласково. Сел. И в наступившей тишине стало слышно, как где-то на балконе скрипнула половица. Взгляды. Обращённые в середину. Они сомневались. Тот ли сидит сейчас на скамье подсудимых. Инк не успел понять, когда положил ладонь на ладонь Эррора и мягко стал поглаживать. Эррор почувствовал тепло. Сквозь химию. Сквозь вату. Сквозь всё. Живое. И это было единственным, что держало его здесь. За долгое время ощутив, как его внешняя белая оболочка уже не справляется с тем желанием проступить грани. Он сражался как человек. Но будет биться как чудовище. Не испытывая мук совести. Не запоминая даже лица тех, кто пострадает. И только пара белоснежных глаз вальяжно прошлась по залу. Огибая и проходя незаметно, к прокурору. Прошептав пару слов. Прокурор нахмурился. Но кивнул. Рипер ушёл в тень. Туда, где он никому не виден. А они остались. Вдвоём. Посреди зала, который только что решил, кто здесь настоящее чудовище. — Прошу вызвать свидетеля. Даст. Дверь распахнулась резко, с глухим ударом о стену — будто её толкнули плечом, не заботясь о том, что она может слететь с петель. По залу пронёсся гул. Не возмущения — удивления. Так не входят в зал суда. Так врываются в место, которое тебе не радо. Он стоял в проёме — взлохмаченный, мятый, с кругами под глазами, сальными волосами и голубыми глазами, в которых горел безумный, лихорадочный блеск. Одежда висела мешком, будто он спал в ней неделю. Или не спал вовсе. Он улыбался. Широко. Почти дружелюбно. И от этой улыбки становилось не по себе. Шаг. Другой. Он шёл вразвалку, руки в карманах, окидывая зал взглядом — не свидетеля, не жертвы, а зрителя, который пришёл посмотреть на чужой крах. У трибуны он остановился. Голову чуть наклонил — так, чтобы видеть Равену. Смотрел на неё долго. С ухмылкой. С наслаждением. — Ты стала такой старой. Равена не шелохнулась. Не отвела взгляд. Но что-то в её лице изменилось — на секунду, на долю мгновения. Не страх. Не гнев. Тень. Даст хмыкнул, довольный, и отошёл к трибуне. Облокотился на неё, наседая всем весом, будто на старого приятеля. Зал молчал. Присяжные переглядывались. Журналисты строчили. — И это… ваш свидетель? — А вас что-то не устраивает во мне? — Даст смотрел прямо, не моргая, не переводя взгляд. — Или мы стали людей по виду оценивать? Как-то не профессионально. — Он лениво отвернулся. — Давайте уже к сути. Судья напомнил о присяге. Даст кивнул — небрежно, почти с вызовом. Прокурор: — Господин Даст, расскажите суду, с чем вы пришли. — О-о-о, у меня многое есть. — Он выложил на трибуну старую потрёпанную книгу, папку и блокнот. Он провёл ладонью по обложке. Медленно. Почти нежно. Так не касаются улики. Так касаются того, что было дорого. — Это моего старика, — сказал он тихо, без обычной развязности. — Он в своё время многим людям «подчистил» историю. Жизнь. Даже личности. Он замолчал. Сглотнул. И когда поднял глаза, в них снова горел тот самый безумный блеск. Но теперь за ним было что-то ещё. Что-то, что он прятал за бравадой. — И эта баб— — Следите за выражением. Вы в зале суда, — прервал прокурор. Даст моргнул. И ухмылка вернулась — как щит, как привычная маска. — О май, пардон. И эта дама была одной из них. Правда, тогда она не была такой старой. — Он покосился на Равену. Она смотрела на него — как на грязь под ногтями. С отвращением. С презрением. Но Даст лишь улыбнулся шире. Ему нравилось. — И, к её сожалению, мой старик ничего никогда не уничтожал, прикрывая свою жопу от таких бешеных су— — Кхм. — От таких опасных личностей, как она. — Он ткнул пальцем в принесённое. — Запись с подменой, появление в каком-то загсе девочки по имени Равена Блэквуд, медицинские справки Авроры Бриар, которые он должен был уничтожить, её отпечаток — на случай, если нужно заменить в базе данных. — Он улыбался, наслаждаясь. — Переписки с моим отцом и вишенка на торте — её фотография. — Он поднял её вверх, позволяя разглядеть каждому. Один из присяжных — пожилой мужчина в очках — снял очки, протёр. Надел снова. Вгляделся. И отвёл взгляд. Зал молчал. — Как мы можем верить, что это подлинно? — А ты проверь, дед. По залу пробежал смешок — нервный, короткий. Кто-то из присяжных спрятал улыбку. Адвокат побагровел. Прокурор подозвал людей. Спрашивал. Уточнял. Передавал документы. — Наши эксперты проведут анализ, и то, что успеют, предоставят присяжным. — Тихо! — голос судьи перекрыл шум, как удар молотка. — Ещё одна вспышка — и я очищаю зал. Шум стих, но не исчез. Присяжные продолжали перешёптываться, только теперь тише. В новостях уже были заголовки и статьи. — Ну что ж. — Даст уже собирался уходить. Ему, конечно, было приятно внимание. Но надоедало. — Оставайтесь на месте. Мы ещё не закончили, — грубо, рывком, остановил его адвокат. Суд становился похож на сборище на улице. — Ваш отец был преступником, и вы хотите, чтобы суд верил его документам? — Мне насрать, кому вы там верите. И больше он не сказал. — Вы ненавидите мою подзащитную. Это личная месть? — Нет. Мне плевать на неё. Хотя, знаете, когда она была помоложе… Вкус у моего старика был так себе, но тут он не прогадал. Жаль, время никого не щадит. — Почему вы пришли только сейчас? Даст хмыкнул. Бросил взгляд в сторону галереи — туда, где сидел Эррор. Тот смотрел в ответ — красные глаза, родимые пятна на лице, неподвижный, как скала. — Я пришёл, потому что один бешеный пёс нашёл меня в моём уютном домике. — Он кивнул в сторону Эррора. — Притащил. Сказал: «Будешь говорить». Ну я и говорю. А что? Интересно же. Зал гудел. Судья призывал к порядку. — Ещё что-нибудь? — У стороны защиты больше нет вопросов, — брезгливо ответил адвокат и отвёл взгляд. — Замечательно. Даст уже подошёл к двери. Остановился. Обернулся через плечо. — Кстати, фотку можете оставить себе. На память. И вышел, не дожидаясь реакции. Эррор смотрел на Равену. Впервые за всё время она не смотрела в ответ. Она смотрела на папку. На документы. На своё прошлое, которое только что вытащили на свет. Инк сжимал его ладонь. Тепло. Живое.