Sententia - Приговор

После исчезновения последнего присяжного в зале поднялся настоящий шум. Равену увели вместе с тем, как уходили присяжные. Люди громко говорили, вставали, смотрели. Кто-то с жалостью. Где-то презрение. У кого-то интерес. А у кого-то и вовсе — страх. Выходили, чтобы вернуться. Назад. Обязательно. И досмотреть до конца. Где-то за спиной гудел зал. Журналисты на балконе не унимались — их голоса доносились приглушённо, как шум прибоя. А здесь, в коридоре, было тихо. Только дождь бил по стеклу — размеренно, бесконечно. Серый свет из окна делал лица плоскими, уставшими. Крал цвета. Крал силы. Эррор встал не резко, ощущая, как собственные ноги затекли, не слушаются. Он приложил усилие, чтобы подняться и не пошатнуться. Таблетки стали действовать ещё сильнее, когда внутри спало хоть немного напряжения. Он проморгался пару раз, пытаясь убрать вату в голове. Ему нужен воздух. Он перевёл взгляд. Инк. Парень встал вслед за ним и глазами посматривал на руку — не долго, но слишком понятно. Этот ребёнок действительно нуждался в тепле. Эррор фыркнул, взял его легко за руку и пошёл вперёд, утягивая их в коридор. Подальше из этого места. Подальше от места, где то, что они скрывали, стало достоянием общества. Которое с огромной радостью перемалывает каждое слово. Инк посмотрел на их сцепленные пальцы. Тепло. Он не понимал, что это значит. Но запоминал. Где-то сверху — вспышка. Журналисты. Те, которых пустили. Не упускают момента запечатлеть любой кадр с героями сегодняшнего дня. Эррор просто проигнорировал. Проходил дальше, оказываясь в длинном коридоре. Они были в нём, кажется, совсем недавно, но будто прошла вечность. Долгая. Мучительная. Они подошли к окну, и Эррор отпустил Инка. Ему всё ещё нужно время. Всё ещё не может так долго. Но художнику и этого хватает. Он садится рядом. Эррор стоит у окна, упёршись ладонью в раму. Держится. Не за окно — за себя. В окне всё тот же день, что был с утра. Серое небо, непрерывно льющийся дождь. Пара людей пробегает под зонтиками. У входа в здание толпились журналисты. Те, кого не пустили. Они ждали. Готовые расспрашивать любого, кто выйдет. Эррора это порядком заебало. Если бы не химоза, он бы уже рвал. Но пока — только смотрел, как люди ходят туда-сюда по коридору. У входа в зал всё так же стоит пристав. Каменный. незаметный. Идеально сливающийся с пространством. Из дверей Эррор замечает знакомый силуэт. Кросс. Он смотрит на того с нескрываемым интересом. Узнать о том, что этот человек лишился всего из-за того, что помог им, не могло не вызывать интереса и вопросов. А за время их короткого и довольно-таки странного знакомства Эррор ещё и понял, что тот был слишком верен своим принципам. И сам факт его помощи такому, как Эррор, был удивительным. То ли Эррор смотрел слишком долго, то ли Кросс изначально собирался к ним подойти. — Ну и как вы? — строгий деловой вопрос. Он снял форму, но не вышел из неё. И вряд ли выйдет. Инк посмотрел, изучая. Кажется, и в его голове были те же мысли, что у Эррора. — Это у тебя спрашивать надо, — горько усмехаясь, ответил Эррор. — Ты на кой хер работы лишился? Кросс тяжело на него смотрит. То ли он только сейчас стал осознавать, что происходит и что он сделал. То ли, наоборот, слишком осознавал. — Не из-за вас это уж точно, — проворчал он и сел на скамью возле Инка. Тот чуть подвинулся — не отстраняясь, а давая место. Молча. — Дерьмо это всё просто, вот и ушёл. — Кросс смотрел прямо, говоря правду, но от этого не становилось легче. Никто больше ничего не сказал. Кросс смотрел в пол. Инк — на Эррора. Эррор — в окно. И каждый думал о своём. А возможно, об одном и том же. Здесь слова давались слишком тяжело. Словно весили несколько тонн и глухо разбивались о пол, стоило их произнести. --- В зале осталась сидеть Ториэль. Не способная ни встать, ни глаз поднять. Она сидела, сцепив руки на коленях. Пальцы побелели. Она смотрела в пол и не видела его. События летели слишком быстро, а чувство собственной беспомощности накрыло окончательно. Быть может, она пришла и правда слишком поздно. Скрываясь от всего и надеясь на лучшее, она жила долго. Очень долго. Если бы она смогла сделать что-то раньше. — Хей, ты чё такая хмурая? — рядом раздался резкий голос девушки. Чара. Она стояла перед Ториэль и смотрела слегка раздражённо, будто женщина перед ней устроила драму из-за разлитой кружки. Ториэль ответила не сразу. — Вы верите, что этого достаточно? Чара пожала плечами и ненадолго отвела взгляд на дверь, куда ушла Равена. — Достаточно или нет — не нам решать. Своё мы сделали. Между ними повисло молчание. Ториэль лишь кивнула. — Не пойдёте? — она кивнула в сторону двери. — …не сейчас, — ответила тихо, не способная справиться с тем, что сидит внутри. — Как знаете. Чара отошла от женщины. Она для неё была и остаётся никем. Ей дали возможность быть услышанной, она это сделала. Дальше было уже не её дело. У двери Чара остановилась — на секунду, не оборачиваясь. Будто хотела что-то сказать. И не сказала. Пошла дальше. В несколько шагов она уже стояла у выхода, замечая глазами своего брата и людей рядом с ним. Странная связка. Странных людей. Ториэль осталась одна. Зал опустел. Только пристав у двери, да она — на своей скамье, не в силах подняться. И вдруг — голос. Из коридора. Грубый, знакомый, с теми самыми интонациями, которые она помнила с тех пор, как он был маленьким, злым, избитым мальчишкой. Эррор. Она не разобрала слов — только звук. Но этого хватило. Сердце сжалось, а потом отпустило. Он жив. Он здесь. Он вырос. И он не один — она слышала и другие голоса, более мягкие, более спокойные. Ториэль хотела встать. Пойти туда, в коридор. Может быть, просто посмотреть на него. Может быть, что-то сказать. Но ноги не слушались. Тело налилось свинцом. Она осталась сидеть. Сцепив руки на коленях. Слушая далёкий, приглушённый гул голосов. И где-то глубоко внутри — впервые за долгое время — стало чуть теплее. --- Чара подошла к ним без слов, выглядела при этом слишком безучастно. Будто то, что произошло сейчас, её не касалось. Словно не она вслед за братом, которого так ругала, обзывала и говорила, какой он придурок, сдала погоны и ушла за ним. Как семья. — Чё кислые такие? И не успел никто ей ответить. — Правда, малышня, чего лица повесили? — по коридору, с какой-то другой стороны, шёл Рипер и слегка помахивал им, привлекая внимание. Эррор перевёл взгляд на друга, не понимая, когда тот вышел — он не отворачивался от двери ни на секунду. — Рип, ты когда выйти успел? — А, ну немного раньше, чем закончилось. — Он посмотрел на Инка, улыбнувшись. — Да и нужно было нашего парнишку увезти, а то он показал бы людям культуру, что такое настоящая жизнь. Боюсь, они бы не пережили. Чара слегка усмехнулась, вспоминая появление Даста и его «дед» в лицо уважаемому адвокату, который ни одного человека спас от тюрьмы. — Господи. Это был пиздец, — на этом даже Кросс подал знак. — Зачем мы вообще его выпустили? Отдали бы документы, и дело с концом. — Он устало потёр переносицу. — Ну… — Рипер немного сделал паузу, убирая руки в карманы. — Каждый имеет право быть услышанным. Кросс хмыкнул и ничего не ответил. В коридоре повисла тишина. Не та, что была раньше, — тяжёлая, вязкая. Другая. Тишина ожидания. Инк посмотрел на часы — они висели над дверью, большие, казённые. Прошло всего двадцать минут. А казалось — вечность. Эррор перехватил его взгляд. Ничего не сказал. Только пальцы, лежащие на раме, чуть сжались. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Все вздрогнули. Кросс выпрямился. Чара замерла. Инк перестал дышать. Из дверей вышел человек в форме — не пристав, кто-то из секретарей суда. Прошёл мимо, даже не взглянув на них. Скрипнула другая дверь — и он исчез. Выдох. Ложная тревога. Кросс устало потёр лицо. Чара выругалась сквозь зубы. Рипер даже не шелохнулся — только улыбнулся уголками губ, будто знал что-то, чего не знали они. — Кстати, Рипер, — художник резко что-то вспомнил и тихо продолжил, — а где Дрим? Мне, кажется, даже его брат писал. Рипер подошёл поближе ко всем, наклонился, будто собираясь сказать страшную тайну. Невольно все прислушались, навострили уши. Рипер выдержал небольшую паузу. — С оленями, — и больше ничего не сказал, с упоением наблюдая за реакцией. Начиная от удивления, заканчивая взглядом «ты дебил». — Ахах, в порядке он, отдыхает, скорее всего уже едет назад. Инк ничего не ответил, но подумал, что Дрима стоит поблагодарить. Всё-таки он ввязался в это из-за него, и ему буквально пришлось исчезнуть. А Инк за это время даже ни разу не спросил. Снова тишина. Снова ожидание. Эррор посмотрел на часы. Двадцать пять минут. — Принцесса, и когда знакомиться с одной из своих тёщ? — Рипер, блять. — Эррор впервые реально был благодарен за то, что он, как наркоман, под таблетками и его тело не реагирует так же, как голова. Он не хотел быть покрасневшим идиотом. Рипер подошёл и приобнял его за плечо. Эррор дёрнулся, с раздражением посмотрел на него, но постарался вытерпеть этот акт безумия. — Я, — он указал пальцем на самого себя, — как примерный отец такого ребёнка, как ты, и будущий тесть такого прекрасного дитя, как Инк, был обязан съездить и высказать этим женщинам своё уважение. Потому что я за один год осознал, что это пиздец. А они растили тебя восемнадцать лет. — Он сделал паузу. — Это достойно памятника. На этом усмехнулись все. Всё-таки, видя Эррора сейчас, нетрудно догадаться, каким тот был в детстве. Инк смотрел, как они смеются. Эррор — пряча улыбку, Кросс — устало, Чара — с усмешкой, Рипер — довольно. Он не понимал, что смешного. Но ему нравилось. Как нравится всё, что он не понимает, но что кажется тёплым. — Отвали, — Эррор откинул от себя его руку и взгляд отвёл. Честное слово, если бы не таблетки, Рипер бы получил. — И не восемнадцать лет я там был. Рипер удивлённо посмотрел. Явно не ожидал услышать такого. Было что-то, чего он не знал. Эррор заметил этот взгляд. И понял, что сболтнул лишнего. — Старая карга просто записала, что меня оставили у дверей месячным, — буркнул он, не глядя ни на кого. — Ну, чтобы проще было. Мол, с рождения в системе. А на деле… не сразу я там оказался. Он не стал уточнять. Рипер смотрел на него. Долго. Очень долго. И на лице его — всего на долю секунды — проступила та самая холодная серьёзность. Не жалость. Не гнев. Что-то другое. Что-то, что он прятал за улыбками и шутками. Эррор заметил. Всего на долю секунды — но заметил. И что-то внутри шевельнулось. Не благодарность. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. — Блять, чувак, не говори, что ты ещё где-то вляпаться успел, — Кросс словно взвыл, опускаясь на свои руки, разряжая тем атмосферу. Эррор окинул его брезгливо. И коротко кинул: — Нет. И снова тишина. Только дождь за окном. Только стрелки часов, ползущие невыносимо медленно. Тридцать минут. --- И кто-то, проходящий мимо них, явно считал это странным. Глупым. То, как люди с разной судьбой говорили легко и беззаботно. В то время как в соседней комнате шли споры, дебаты, решения. Присяжные спорили. Кто-то кричал, кто-то молчал, уставившись в стол. Один — пожилой мужчина в очках — сидел, закрыв лицо руками. Он не хотел решать. Но должен был. Пока журналисты писали ещё одну статью, ещё один заголовок. В которых Инк навсегда останется «сыном своей матери». И общество будет всё время гадать: он просто Инк или Инк Блэквуд, пошедший по стопам родителя. Где Эррор станет пятном на репутации закона. Преступник. Безумец. Где сломанные жизни сдерживали слёзы. Боялись за свою семью. Или сидели рядом со своей семьёй и не знали, как им быть, где искать работу. И как помогать друг другу. И далеко, в глубине этого здания, сидела она. Равена. Смотрела на свои руки — и видела не них. Видела руки Авроры. Молодые, без морщин, без колец, без власти. Руки, которые ещё ничего не построили и ничего не разрушили. И ей не за что было просить прощения. Потому что прощать — не ей. И не её. Она сидела, поглощённая своими мыслями. Не боясь расплаты. Не раскаиваясь. Ей не за что. ———- Время. Тянулось долго. Скрип открывающихся дверей. Присяжные возвращаются. Люди быстрыми шагами направились обратно. В зал. оставались считанные минуты. Присяжные вернулись. Они шли медленно, не глядя по сторонам. Лица уставшие, серые, будто свет из окна украл у них не только цвета, но и силы. Последним вошёл старшина — пожилой мужчина с глубокими залысинами и тяжёлым взглядом. В руках он держал лист. Тот самый. Судья занял своё место. Поправил очки. Обвёл зал взглядом — медленно, давая каждому почувствовать вес момента. — Прошу встать. Шорох. Скамьи скрипнули. Все поднялись. Равена — медленно, плавно, будто не её судьба сейчас решалась. Эррор — с трудом, опираясь на спинку передней скамьи. Инк — легко, невесомо, как всегда. Кросс и Чара — рядом, плечом к плечу. Ториэль — наконец подняв глаза. Рипер — из тени, где он стоял всё это время. Судья перевёл взгляд на старшину. Тот стоял устало. В его руках - будущее. Зал замер. Затаил дыхание. Секунда. Минута. Кажется Эррор стал чувствовать как его сердце стало литься слишком сильно. И таблетки не способны это загасить. Он смотрел прямо. На бумаги. Мужчина развернул лист. Руки чуть дрожали — то ли от усталости, то ли от тяжести того, что было написано. Он откашлялся. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — По первому пункту обвинения: в мошенничестве и подлоге документов. Присяжные признают Равену Блэквуд… виновной. Зал выдохнул. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Судья поднял руку — и тишина вернулась. — По второму пункту: в уклонении от уплаты налогов и финансовых махинациях. Виновна. — По третьему пункту: в доведении до самоубийства. Невиновна. Ториэль прикрыла глаза. Пальцы, сжимавшие край жакета, побелели ещё сильнее. — По четвёртому пункту: в систематическом насилии над несовершеннолетним. Виновна. Инк не шелохнулся. Только ладонь, лежащая на колене, чуть дрогнула. Эррор заметил. Ничего не сказал. Старшина опустил лист. В зале повисла тишина — не та, что была раньше. Другая. Тяжёлая, как вода, сомкнувшаяся над головой. Но мужчина не сел. Он выждал. Перевёл взгляд на судью. И заговорил снова — медленнее, тише, будто каждое слово давалось с трудом. — Ваша честь. Присяжные выполнили свой долг в отношении подсудимой. Однако в ходе процесса мы были вынуждены ознакомиться с фактами, касающимися иных лиц. В частности, господина Эррора. Эррор не пошевелился. Только челюсть сжалась — едва заметно. — Мы считаем своим гражданским долгом отметить, что оставление этих фактов без внимания компрометирует саму идею правосудия. Мы просим суд и сторону обвинения обратить на это внимание. Зал зашумел. Кто-то из журналистов на балконе тут же застрочил. Вспышка камеры — и тут же окрик пристава. Судья выслушал. Кивнул — сухо, без эмоций. — Суд принял к сведению мнение присяжных. Он сделал паузу. Поправил бумаги перед собой. И заговорил — размеренно, чеканя каждое слово, как приговор, которым это и было. — Равена Блэквуд, вы признаны виновной в совершении преступлений, предусмотренных статьями о мошенничестве, подлоге документов, уклонении от уплаты налогов, финансовых махинациях и систематическом насилии над несовершеннолетним. Пауза. Он поднял глаза на неё. Она смотрела в ответ — прямо, без страха, без мольбы. Королева, даже когда корона уже снята. — Суд приговаривает вас к двадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Зал ахнул. Кто-то всхлипнул. Журналисты застрочили с удвоенной силой. — Дополнительно назначается принудительное психиатрическое лечение по месту отбывания наказания. Имущество, приобретённое преступным путём, включая особняк и банковские счета, подлежит конфискации в пользу государства. Равена не шелохнулась. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались — и разжались. Никто не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Судья замолчал. Обвёл зал усталым взглядом. Снял очки. Потёр переносицу. И добавил — тише, почти по-человечески, будто не для протокола: — Судебное заседание объявляется закрытым. Он вздохнул. Тяжело. Устало. Как человек, который видел слишком много таких залов, таких приговоров, таких судеб. — Уведите подсудимую. Равена поднялась сама. Не ожидая конвоя. Поправила платье. Прическу. Легко посмотрела вперед. Будто идет завтракать. Ни окинув никого взглядом. Она их не запомнит. Даже сейчас. Она пошла к боковой двери. Замечая как возле нее стоит мужчина в черном. Упирается в стену руки скрещены и взгляд на нее. Белый. Она не признает поражения. Проходя мимо. Все так же с горло поднятой головой. Исчезла. Как исчез последний дым из ее трубки. Как прошлое, которое не смогла стереть. Дверь закрылась. Зал выдохнул. Но осадок расползался по телу. Это была не победа. Это было поражение. Всех.