Пролог

Ковчег. Полгода назад. Отсек, куда меня привели, был небольшим. Холодным. Там пахло металлом, строгостью и отчаянием — я узнала бы этот запах где угодно. Вдоль стен стояли охранники в униформе. Отец стоял по другую сторону стеклянных дверей, в отсеке, где открывался огромный металлический люк, за которым была пустота. На нём та же старая куртка, в которой я видела его в последний раз. Увидев меня, он улыбнулся — той своей улыбкой, от которой у меня всегда становилось спокойно на душе, даже в самые трудные дни. — Вероника, — начал он тихо. — Не смотри. Но я не послушалась, лишь подошла ближе. — Август Райнер, — произнёс кто-то громко. — Вы приговариваетесь к смертной казни за измену. После этих слов моё сердце начало бешено стучать. Но папа выглядел непоколебимо, будто бы это происходит не с ним. — Я люблю тебя, малышка, — сказал он негромко. Я не успела ничего ответить. Люк открылся. Я не слышала его крика, если он вообще был. Только свист уходящего воздуха — и через секунду его не стало. Будто выключили свет. Будто стёрли. Люк закрылся. А потом я закричала. Я не помню, как это началось. Просто вдруг воздух кончился, а внутри было столько боли, что она не помещалась во мне. Она рвалась наружу, разрывая горло. — Папа! — заорала я так, что у самой заложило уши, подбегая к стеклянным дверям, за которыми секунду назад был отец. — Нет! Он ничего не сделал! Он просто помогал людям! Вы не имели права! Я орала срывающимся голосом, не веря происходящему. А затем меня схватили — чьи-то жёсткие, холодные руки вцепились в мои плечи. — Пустите! — я вырывалась, била локтями, царапалась, пиналась. — Пустите! Он не виноват! Это абсолютно несправедливо! Я не видела их лиц из-за того, что глаза были мутными от слёз. Я била вслепую — по рукам, по груди, по лицам. Они отняли у меня единственного родного человека, что был в моей жизни. Мне хотелось сделать им больно. Хоть чем-то ответить на ту боль, что сейчас разрывала меня изнутри. — Ты! — заорала я, вцепившись в куртку охранника, который открывал люк. — Какого тебе отнимать жизни у невинных людей?! Он отшвырнул меня. Я упала на колени, но тут же вскочила и снова кинулась на него. Теперь меня схватили уже трое. Я извивалась, кричала, захлёбывалась слезами и собственным криком. — Он просто помогал людям! Это не преступление! — продолжала я орать. Слова кончились. Остались только мои всхлипы — громкие, страшные, на весь отсек. Я висела на руках стражников, не в силах больше стоять, и всё моё тело тряслось без остановки. — Успокойся, — сказал кто-то равнодушно. Я подняла на него глаза. Сквозь слёзы увидела его лицо — спокойное, но раздражённое, будто он смотрел не на человека, а на что-то, что ему мешает. — Успокойся? — повторила я шёпотом. — Вы... вы только что убили моего отца. И ты говоришь мне успокоиться? Он задержал на мне взгляд, а затем, смотря прямо в глаза, сказал: — Вероника Райнер, вы арестованы за нападение на стражников и нарушение порядка. После этих слов я оцепенела, не веря своим ушам. А дальше меня потащили по коридорам. Я не сопротивлялась — силы кончились. Я просто дала им тащить себя, глядя в пол и чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам — горячие, солёные, бесконечные. В карцер меня зашвырнули, как мешок. Я упала на холодный металлический пол и не встала. Просто лежала, глядя в потолок, и слёзы текли сами. Я не знаю, сколько я так пролежала. Может, час. Может, всю ночь. И тогда, лёжа на холодном полу, глядя в тусклый потолок карцера, я позволила себе додумать ту мысль, что родилась где-то внутри, пока я била и кричала. Они убили его. Просто потому что он помогал тем, кому помогать нельзя. Незаслуженно. А теперь меня посадили сюда — тоже незаслуженно. Потому что я посмела кричать и плакать. Потому что я не сдержалась. Я села и вытерла лицо рукавом. Посмотрела на свои руки — они всё ещё дрожали, но я сжала их в кулаки. А затем я пообещала себе: если я когда-нибудь увижу, как невинного человека казнят, я не отвернусь и не промолчу. И я больше не заплачу.