Bonus

DronGo, AmiGo — Самурай

      Утро начинается с запаха кофе и приглушённого шума дождя, барабанящего по карнизу за окном.       Чимин просыпается медленно, не открывает глаза сразу, позволяя себе ещё немного полежать в этом пограничном состоянии между сном и явью, прислушиваясь к звукам квартиры: где-то на кухне тихо шумит кофемашина, слышно, как Юнги осторожно, стараясь не греметь, достаёт чашки из шкафа, как он двигается по квартире бесшумной походкой, которую Чимин научился узнавать из тысячи других.       Он переворачивается на спину и наконец открывает глаза, встречая взглядом серое, размытое дождём небо за окном.       Прошло уже больше года с того самого дня, но Пак до сих пор иногда ловит себя на мысли, что не может до конца поверить в реальность происходящего. Слишком уж непохожа эта жизнь на ту, которой он жил раньше, слишком сильно отличается каждое утро, каждый вечер, каждый обычный, ничем не примечательный день, наполненный тем, чего ему так долго не хватало.       Ему всё ещё иногда кажется, что он вот-вот проснётся в своей старой квартире, где на кухне будет холодно, а в телефоне пусто, где время будет тянуться бесконечно, наполненное ожиданием того, кому всё равно, и тишиной, которая давит сильнее любых слов.       Но он открывает глаза и видит эти стены, этот свет, эти вещи, толстовку на спинке стула возле кровати, и страх отступает.       Он встаёт, натягивает на себя футболку, лежащую на полу у кровати, и, не включая свет, идёт на запах и на то тепло, которое тянется из кухни.       Юнги стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрит на дождь за окном. Он не оборачивается, когда Чимин заходит, но плечи его едва заметно расслабляются.       — Доброе утро, — тихо говорит Чимин, подходя ближе и останавливаясь за спиной старшего.       — Доброе, — отзывается в ответ Юнги совсем мягким голосом, которому он позволяет звучать только дома, только с Чимином.       Улыбнувшись и сонно потерев правый глаз пальцами, Чимин всё же подходит к Юнги и обнимает его со спины, обхватывает двумя руками его плечи, прижимаясь щекой к впадинке между лопатками, и замирает, чувствуя, как чужое тепло проникает сквозь тонкую ткань, как чужие руки накрывают его собственные, сцепленные на груди Юнги.       — Тебе снилось что-то хорошее сегодня? Ты так довольно постанывал во сне, — улыбаясь, спрашивает Чимин, не поднимая головы.       — Море, — отвечает Юнги после короткой паузы. — Будто мы с тобой снова были там, на берегу. Гуляли, держась за руку и целовались под полной луной.       Младший улыбается, потому что помнит ту поездку, которая стала их первым совместным путешествием, помнит, как они ходили по кромке воды, держась за руки, как прохладный ветер трепал волосы, а полная луна освещала всю пустующую местность, и как в тот момент ему впервые за очень долгое время захотелось, чтобы время остановилось. Он не говорит этого вслух, но Юнги, кажется, и так всё понимает, потому что сжимает его пальцы чуть крепче.       Они завтракают за маленьким столом, стоящим у окна, и Чимин смотрит на Юнги поверх своей чашки, любуясь тем, как он щурится, когда делает первый глоток горячего кофе, как облизывает губы, задумавшись о чём-то своём.       Это такие простые, обыденные вещи, но именно в них, в этих мелочах, из которых соткана их жизнь, их новая жизнь, Чимин находит то счастье, о котором так долго мечтал, не решаясь даже сформулировать это желание.       Счастье — это не что-то грандиозное, не вспышка и не момент озарения. Счастье — это когда ты сидишь на кухне с человеком, которого любишь, и понимаешь, что тебе не от чего бежать и не о чем переживать.       — О чём ты думаешь? — спрашивает Мин, отрываясь от своей кружки и перехватывая взгляд Чимина.       — О том, как странно всё сложилось, — честно отвечает тот, не отводя глаз. — Я ведь тогда даже не знал, что останусь жив после того дня.       Юнги откидывается на спинку стула, и лицо его становится серьёзным, но не мрачным, а задумчивым, как будто он тоже возвращается мыслями в тот момент, который стал точкой отсчёта их общей истории.       — Я тоже не знал, — признаётся он. — Я не знаю, что удержало меня тогда. Я должен был уйти намного раньше, потому что мне было неинтересно и я обещал досидеть лишь до конца первого тайма. Но я остался, и я не пожалел. Ни разу не жалел.       Чимин опускает взгляд, чувствуя, как к щекам приливает тепло, и это смущение, такое детское, такое непривычное для него, заставляет его улыбнуться, спрятав улыбку за краем чашки.       Он не спрашивает, что именно Юнги увидел тогда в нём, потому что ответ ему и так известен. Он сам видел это в зеркале каждый день: усталость, одиночество, потерянность, отчаянную попытку удержать то, чего уже не было.       Но ведь Юнги увидел не только это. Юнги увидел его настоящего, спрятанного под слоями чужой нелюбви, под масками и страхом, и это было первое, что спасло его.

***

      После того матча Чимин не сразу понял, что его жизнь уже никогда не будет прежней.       Он вернулся домой в тот вечер, как в тумане, не различая дороги, не слыша звуков города, которые обычно так сильно давили на него. Внутри было пусто, и эта пустота была почти осязаемой, она заполняла собой всё пространство, не оставляя места даже для слёз.       Он снял куртку Юнги, которую тот дал, пока провожал Чимина до дома, которую так и не вернул, повесил её на спинку стула и долго сидел на кухне, глядя в одну точку, ощущая, как мучительно медленно до него доходит осознание того, что произошло.       Он порвал с Джихёном.       Хотя нет, не так.       Он впервые за всё время их отношений позволил себе не молчать, позволил себе сказать то, что думал, то, что чувствовал, то, что копилось в нём годами, отравляя изнутри.       И это было страшно.       Но за этим страхом постепенно проступало сильное облегчение.       Джихён так и не позвонил в ту ночь. Да Чимин и знал, что он не позвонит, потому что так было всегда: когда что-то шло не по его сценарию, он замыкался, уходил в молчание, вынуждая младшего первым идти на контакт, первым извиняться, первым просить прощения за то, чего даже не совершал.       Но в этот раз Чимин не стал.       Он выключил звук на телефоне, принял душ, забрался в постель и впервые за долгое время заснул без чувства вины, без мыслей о том, что завтра будет очередной день, который нужно как-то пережить.       А на следующее утро он сам написал Юнги.       Это было импульсивное и неосознанное решение, как будто пальцы сами набрали сообщение, которое он не решался отправить всю ночь. Он написал простое «Привет», а потом долго смотрел на экран, ожидая ответа, и сердце его колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.       Ответ пришёл через две минуты.       Боже.       Юнги не спросил, как он себя чувствует, не полез с расспросами, не стал давать советы — он просто предложил встретиться, и Чимин согласился, потому что в тот момент ему нужно было не оставаться одному, нужно было увидеть человека, который стал свидетелем его самого странного и самого важного поступка в жизни.       Они встретились в том парке, где потом провели очень много времени, гуляя по дорожкам, усыпанным листьями, и разговаривая о вещах, которые не имели никакого отношения к футболу, к Джихёну, к тому, что произошло на стадионе.       Юнги был спокоен, внимателен, ненавязчив, и в его присутствии Чимин впервые за долгое время почувствовал, что может не притворяться и не соответствовать чьим-то ожиданиям. Это было непривычно и пугающе, но в то же время невероятно легко, как будто он сбросил с плеч тяжелейший груз, который носил с собой годами.       Они стали встречаться регулярно. Сначала это были просто прогулки, во время которых они говорили о фильмах, о музыке, о еде — о чём угодно. Потом Чимин начал приглашать Юнги к себе, и тот приходил, каждый раз принося с собой что-то маленькое: то мандарины, то плитку шоколада, то какую-то книгу, которую он прочитал и хотел обсудить. Чимин ловил себя на том, что ждёт этих визитов с нетерпением, что считает часы до их следующей встречи, что его телефон больше не лежит мёртвым грузом на тумбочке, а постоянно вибрирует, сообщая о новых сообщениях или звонках.       Но по-настоящему всё изменилось в тот вечер, когда Джихён снова объявился.       Прошло около трёх недель с момента их расставания, и Чимин уже начал привыкать к тишине, к свободе, к отсутствию постоянного напряжения, которое раньше было его единственным спутником. Он возвращался домой после встречи с Юнги, чувствуя себя почти счастливым, когда увидел его, стоящего у подъезда.       Джихён выглядел так же, как всегда самоуверенно, нагло, уверенный в том, что ему ничего не стоит вернуть всё на свои места.       Он сразу начал говорить, не давая младшему вставить и слова, обвиняя его в том, что тот повёл себя как эгоист, что выставил его дураком перед толпой, что не подумал о его чувствах, а Чимин стоял и слушал, и впервые за долгое время не чувствовал ни страха, ни вины, ни желания оправдаться — просто стоял и смотрел на человека, который когда-то был для него целым миром, и понимал, что этот мир давно разрушен, что от него остались только осколки, которые он так долго сжимал в ладонях, раня себя до крови.       И теперь, когда он наконец разжал пальцы, боль ушла, оставив после себя только облегчение и лёгкое недоумение:       как он мог так долго держаться за то, чего не существовало практически с самого начала?       — Ты всё сказал? — спросил Чимин совершенно спокойным и ровным голосом, когда Джихён наконец замолчал, тяжело переводя дыхание.       Тот уставился на него, явно не ожидая такого спокойствия, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность.       Он привык, что Чимин оправдывается, прогибается, соглашается, лишь бы избежать конфликта, но теперь перед ним стоял другой человек, и это пугало Джихёна сильнее, чем любые крики и обвинения.       — Я не вернусь к тебе, — тихо, но твёрдо сказал Чимин. — Зачем ты мне нужен, если мне уже давно дали понять, что я заслуживаю большего?       — И что теперь? — после секундной паузы усмехнулся Джихён, но в его усмешке не было прежней уверенности. — Ты с этим своим героем счастлив? Ты так легко на него переключился. А может, ты крутил с ним ещё до того, как решил расстаться со мной? М? В шлюхи заделался?       — Думай, что хочешь. Но да, я счастлив.       Не дожидаясь ответа, Пак захлопнул дверь прямо перед носом парня, и тут же прижался к ней спиной, провернув щеколду два раза, чувствуя, как сердце бьётся в груди в бешеном ритме.       В ту ночь он позвонил Юнги и всё рассказал вообще не сдерживаясь, не подбирая слов, не боясь показаться слабым. Он говорил, плакал, потом смеялся, и снова плакал, и Юнги слушал его на другом конце провода, не перебивая, не осуждая, просто оставаясь рядом, хотя физически был далеко, а на следующее утро он приехал к Чимину с горячим супом, который приготовил сам, и они сидели на кухне, ели этот суп и просто молчали, и в этом молчании было столько любви, сколько не было за все годы, проведённые за пустыми разговорами с Джихёном.       Они не говорили о своих чувствах до одного вечера.       Они сидели на крыше, закутанные в один плед, и смотрели на огни ночного города, Чимин вдруг понял, что больше не хочет ждать не потому что боялся упустить момент, а потому что чувствовал — это и есть тот самый момент, то самое место, тот самый человек.       Он повернулся к Юнги и сразу же встретился с ним взглядом. Тёмные глаза смотрели на него внимательно, казалось, не отвлекаясь ни на что, с той самой спокойной нежностью, которая стала для Чимина спасительной гаванью.       И он сказал то, что давно вертелось на языке, но не могло облечься в слова:       — Кажется, я люблю тебя.       Юнги улыбнулся, и эта улыбка осветила его лицо, как солнце, пробившееся сквозь тучи.       Он накрыл ладонь Чимина своей, сжал её так, словно держал самое дорогое, что у него было, и ответил:       — Я знаю. Я тоже тебя люблю.       Они поцеловались тогда впервые по-настоящему, без свидетелей, без камер, без толпы, которая ждала от них какого-то шоу, и этот поцелуй был не похож на тот, что случился на стадионе. По крайней мере, в нём не было отчаяния, не было попытки что-то кому-то доказать, не было желания сбежать от реальности. В нём была только любовь, тихая, глубокая, настоящая, и Чимин почувствовал, как внутри него наконец закрывается та рана, которая кровоточила так долго и мучительно.

***

      Чимин отрывается от воспоминаний и видит, что Юнги всё ещё смотрит на него, ожидая продолжения разговора.       За окном по-прежнему идёт дождь, барабаня крупными каплями по карнизу.       — Я рад, что ты тогда не ушёл, — тихо говорит Чимин, и голос его звучит ровно, но в нём слышится искренняя благодарность и любовь.       — Я не смог, — отвечает Юнги, пожимая плечами. — Стоило лишь увидеть тебя.       Младший улыбается, потому что знает, что это правда: Юнги не из тех, кто проходит мимо — он замечает, видит, не боится вмешаться, если чувствует, что это необходимо. Именно таким он был в тот день, на стадионе, среди тысяч людей, когда весь мир словно решил отвернуться от Чимина, именно таким он оставался все последующие месяцы, когда Пак учился жить заново, и именно таким он будет, скорее всего, всегда.