Глава 21. Право сгоревших

***

Густой, тяжелый пар клубился под низкими каменными сводами нижних купален Аль-Сафир. Вода в просторном бассейне, вырубленном в природном монолите, была почти обжигающей, но после ледяного ада прошедшей ночи это тепло казалось абсолютным спасением. Они смывали с себя смерть. Сажа, запекшаяся кровь, едкий запах горелого дерева и серая пыль хтонического пепла медленно растворялись, окрашивая воду в темный оттенок. Физическая усталость была колоссальной — мышцы ныли, кости казались налитыми свинцом, но внутри обоих царило странное, тягучее умиротворение. Симбиот, связавший их кровеносные системы, больше не ревел, требуя битвы. Он тихо, ритмично пульсировал, удовлетворенный близостью своего создателя и своего нового сосуда. Эвтида сидела в воде, прижавшись спиной к широкой груди северянина. Контраст их тел был разительным: ее гладкая, смуглая кожа выделялась на фоне его мраморно-белой, исполосованной старыми и свежими рубцами плоти. Амен не произносил ни слова. Его огромные, покрытые жесткими мозолями пальцы погружались в ее длинные, густые волосы. Он методично, с пугающей для его габаритов осторожностью вымывал из темных прядей застрявшую копоть и чужую кровь. В этом незамысловатом, монотонном действии скрывалась такая концентрированная, обнаженная интимность, что у Эвы перехватывало дыхание. Она прикрыла глаза, полностью отдаваясь этому ощущению. Тяжесть его рук, скользящих по ее голове и шее, горячая вода, омывающая плечи, и этот въевшийся глубоко в подкорку терпкий запах дикого мирта. Эва медленно, плавно развернулась в воде. Движение заставило воду тихо плеснуть. Ее влажные бедра скользнули по его напряженным ногам. Девушка подалась ближе, вторгаясь в его личное пространство, нарушая последние миллиметры дистанции. Она подняла лицо. Ее светло-зеленые глаза в полумраке купальни смотрели на него с мягкой, почти беззащитной прямотой. Эва потянулась к нему, и ее горячие, мокрые губы коснулись его щеки. Прикосновение было долгим, влажным. Она медленно спустилась ниже, оставляя обжигающий поцелуй на жесткой линии его скулы, затем у самого края челюсти. Амен замер. Его руки опустились в воду, остановившись на ее талии. Эва скользнула губами к его шее, туда, где под бледной кожей тяжело и ровно бился его пульс. Она почувствовала губами этот ритм, ощутила, как напряглись литые мышцы под ее ладонями, которыми она упиралась в его грудь. — Амен... — ее шепот был тихим, едва уловимым сквозь плеск воды, но он отразился от каменных сводов, повиснув в густом воздухе. — Ты способен любить? Атмосфера в купальне неуловимо изменилась. Вода, казалось, стала плотнее. Гигант застыл. Пальцы на ее талии рефлекторно сжались, едва не причиняя боль. Он опустил голову, глядя ей прямо в глаза. Ледяная синева его взгляда потемнела. Амен искал в ее лице фальшь, привычную южную игру, но находил лишь уязвимость и какую-то затаенную, отчаянную надежду. Она отдала ему все — свою чистоту, свою кровь, свое будущее. И теперь, когда пепел осел, она искала опору. — Ты спрашиваешь, люблю ли я тебя, наследница? — его голос прозвучал низко, вибрируя в грудной клетке, отдаваясь эхом в ее собственных ключицах. В тоне не было насмешки, только тяжелая, хирургическая прямота. Эва прикусила нижнюю губу. На секунду южная гордость попыталась вскинуться, но она тут же подавила ее. Девушка чуть опустила взгляд, глядя на темные капли, стекающие по его шрамам. — Возможно... — выдохнула она так тихо, что звук растворился в паре. Амен смотрел на ее профиль, на влажные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Он мог бы солгать. Мог бы бросить ей красивую фразу, которую она так отчаянно хотела услышать, чтобы успокоить ее метущееся сердце. Но он не был южным лордом, воспитанным на стихах и вине. Вся его жизнь была выкована изо льда, боли и предательства. — Я не знаю, — произнес он. Каждое слово падало в воду тяжелым камнем. — Меня не любил даже родной отец. Эва вздрогнула, медленно поднимая на него глаза. Амен не отвел взгляда. Он говорил тихо, интимно, но эта искренность была страшнее любого оружия. — Я не знаю, что такое любовь в вашем понимании, Эвтида. Моя кровь... она искажена. И я не могу сказать тебе, где заканчивается этот Ихор и начинаюсь я сам, — его пальцы медленно, почти гипнотически скользнули по ее мокрой спине, вырисовывая линию позвоночника, от чего по телу Эвы побежала дрожь. — Я лишь знаю, что когда этот мертвый ублюдок заявил, что был в твоем разуме... я был готов разорвать мир на куски. Он наклонился ближе, его влажные пепельные волосы коснулись ее лба. Дыхание северянина обжигало ее лицо. — Меня тянет к тебе так, что сводит челюсти. Я хочу быть рядом. Я хочу оберегать тебя, — его хватка на ее талии стала властной, абсолютной. — Я хочу владеть тобой настолько полно, чтобы ни один человек, ни один бог и ни одна тварь больше не посмели даже посмотреть в твою сторону. Если это ваша южная любовь... значит, я способен. Но если ты ищешь красивых сказок — ты ошиблась дверью. Я могу предложить тебе только это. Эвтида слушала его, не дыша. В его словах не было романтики, не было красивых метафор. Там была первобытная, темная, почти пугающая привязанность хищника. Это была не любовь из поэм, это была клятва на крови. Но ее воспитание, вся та жизнь, которую она знала до того, как Чаща постучала в их двери, восстала против этой суровой реальности. Она хотела большего. Ей, только что выжившей, отчаянно хотелось почувствовать себя женщиной, а не просто драгоценным, охраняемым трофеем или сосудом для его мутации. Лицо Эвы помрачнело. Она медленно повернула голову в сторону, обрывая зрительный контакт, уставившись на блики света на темной воде. Обида, смешанная с глубокой усталостью, горьким комом встала в горле. Ей, выросшей среди дворцовых интриг и сладких речей Юга, было почти физически больно сталкиваться с этой железобетонной, сухой констатацией факта. Он не обещал ей звезд, не клялся в вечной преданности языком поэтов. Он просто констатировал свое желание защищать и обладать. «Он не понимает, — с горечью подумала Эва, крепче сжимая пальцы под водой. — Он меряет мир ударами меча, выжженной землей и правом сильного. Для него привязанность — это просто еще один рубеж обороны. Но почему тогда его руки такие невыносимо бережные?» Эмоциональный всплеск, помноженный на обиду, сработал как спусковой крючок. Ихор, спавший в ее кровеносной системе, мгновенно отреагировал на стресс носителя. Кровь в венах Эвтиды начала стремительно разогреваться. Температура ее тела скачкообразно взлетела вверх. Вода вокруг нее, и без того горячая, начала тихо, угрожающе шипеть. Она медленно повернула к нему лицо. В полумраке купальни ее светло-зеленые глаза затопило плотное, хищное карминовое свечение. Амен не дрогнул. Он сидел неподвижно, наполовину скрытый водой, и смотрел на нее. И в этот момент Эва с замиранием сердца осознала одну вещь. В его глазах не было ни капли красного цвета. Радужка северянина оставалась абсолютно, пронзительно синей. Ледяной, ясной, полностью человеческой. Его мутация спала глубоким сном, умиротворенная окончанием битвы. То, что он говорил ей минуту назад, то, как он смотрел на нее сейчас — это был не голод темного симбиота. Это не чужеродная химия диктовала ему потребность быть рядом. Это был сам Амен. Мужчина, лишенный иллюзий, изломанный Севером, но выбравший ее в ясном уме и твердой памяти. На его жестких губах мелькнула едва заметная, понимающая усмешка. — Тихо, южная гордость, — его голос, низкий и бархатистый, легко перекрыл плеск воды. Он не пытался ее усмирить, скорее, в его тоне скользила тяжелая, снисходительная нежность. — Не горячись на меня. Я лишь хочу быть с тобой честным до конца. «Она ждет от меня красивой лжи, чтобы успокоить свое сердце, — мысленно произнес Амен, глядя на светящиеся гневом глаза девушки. — Она привыкла к шелкам и песням. А я могу бросить к ее ногам только кровь, пепел и трупы врагов. Я не умею иначе. Но я не стану кормить ее иллюзиями. Она слишком ценна для этого». Эва резко поднялась на ноги. Вода с шумом скатилась по ее идеальной, смуглой коже. Из-за колоссального жара, исходящего изнутри, капли не успевали скатываться вниз — они испарялись прямо на ее плечах и бедрах легким, полупрозрачным паром. Девушка шагнула к каменным ступеням, грациозно, но резко выходя из бассейна. Ей нужно было пространство. Нужно было вдохнуть холодного воздуха, чтобы остудить этот пожар в крови и мыслях. Она подошла к грубо обтесанной каменной скамье и нервным жестом схватила широкое льняное полотенце. Позади нее раздался громкий, тяжелый всплеск. Она даже не успела обернуться. Амен нагнал ее в два широких шага. Огромный, обнаженный, источающий удушливый жар и запах влажной кожи, он оказался за ее спиной. Его тяжелые руки, с которых стекала вода, легли на ее плечи, скользнули вниз по влажным рукам и властно притянули Эвтиду к себе. Ее мокрая спина впечаталась в его широкую, твердую грудь. Разница в их габаритах сейчас ощущалась особенно остро. Он накрывал ее собой, как монолитная скала. — Злишься? — его шепот коснулся ее уха, обжигая влажную кожу. Эва упрямо сжала челюсти, глядя прямо перед собой на серый камень стены. Она молчала, чувствуя, как колотится ее сердце, и как этот ритм отдается в его грудной клетке, плотно прижатой к ее лопаткам. Амен зарылся лицом в ее влажные, потяжелевшие волосы, вдыхая запах мяты, который теперь навсегда смешался для него с запахом жизни. — Я не знаю слов любви, Эва, — глухо, с вибрирующей тяжестью произнес он. Каждое слово отдавалось дрожью в ее позвоночнике. — Но если надо будет сгореть за тебя... я сгорю. И эти слова ударили сильнее любых стихов. Эвтида закрыла глаза. Карминовое свечение под ее веками медленно, неохотно начало тухнуть, уступая место совершенно другому огню. Тому, который рождался не от мутации, а от осознания абсолютной, сокрушительной искренности этого человека. Он не знал, как назвать свои чувства, но он предлагал ей то, на что не был способен ни один из тех, кто клялся ей в любви на южных приемах — он предлагал ей свою жизнь. Без колебаний. Без условий. Его огромная ладонь перехватила ее запястье, пальцы сжались на грубой ткани полотенца. Одно легкое движение — и лен мягко выскользнул из ее рук, бесшумно упав на мокрый каменный пол. Амен опустил руки ниже, его жесткие ладони легли на ее влажные бедра. Он с силой, но без грубости вжал ее в свой пах, давая почувствовать всю степень своего физического напряжения. Эва судорожно выдохнула, ее голова откинулась назад, ложась на его плечо. Он наклонился, и его губы коснулись изгиба ее шеи. Поцелуй был жарким, влажным, переходящим в легкий, дразнящий укус. Эва тихо простонала, ее пальцы инстинктивно впились в его предплечья, скользя по мокрой коже. Северянин медленно развернул ее к себе. Их взгляды снова встретились. Синева его глаз была глубокой, потемневшей от желания, но абсолютно ясной. Между ними больше не стояло никаких барьеров, никаких масок, никаких сомнений. Эва подняла руки, обхватывая его за шею, пальцы запутались в светлых, мокрых волосах на затылке. Она подалась вперед, и их губы встретились. Это не был осторожный или нежный поцелуй. Это было столкновение. Жадное, глубокое, отчаянное поглощение друг друга. Губы Амена сминали ее губы, его язык по-хозяйски проник в ее рот, исследуя, подчиняя, пробуя на вкус тепло и остатки сорванного дыхания. Эва отвечала с такой же самоотдачей, ее тело льнуло к нему, словно пытаясь вплавиться в его шрамы. Он оторвался от ее губ, тяжело дыша. Вода стекала по его лицу, капая на ее грудь. Не разрывая зрительного контакта, Амен подхватил ее под бедра. Эва инстинктивно обхватила его торс ногами, ее влажная кожа скользнула по его литым мышцам. Для него ее вес был ничтожен. Он сделал несколько шагов назад, неся ее, пока ее спина не коснулась теплого, шершавого камня стены. Его руки жестко зафиксировали ее бедра, удерживая на весу. Дыхание обоих сбилось, превратившись в хриплый, рваный ритм, эхом разлетающийся под сводами купальни. «Мне не нужны слова, — пронеслось в затуманенном страстью сознании Эвы, когда она смотрела в его глаза, опушенные светлыми мокрыми ресницами. — Его правда — это вес его рук, этот сводящий с ума жар, эта абсолютная монолитность. Это реальнее всего, что я знала». Амен сделал движение вперед. Проникновение было медленным, тугим и ошеломляюще глубоким. Эва запрокинула голову, глухой, гортанный стон сорвался с ее губ, отразившись от каменных стен. Физиологическое слияние было настолько полным, что ей казалось, будто он достает до самой ее души. Жар их тел смешался, влажная кожа терлась о кожу с влажным, сводящим с ума звуком. Он замер на секунду, погрузившись до предела, давая ей возможность привыкнуть к его объему, чувствуя, как она судорожно сжимается вокруг него. Его грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к ее груди. «Защитить. Сберечь. Чувствовать, как замирает ее дыхание под моими руками, — мысли Амена были лишены сложных конструкций. Остался только чистый, первобытный инстинкт, помноженный на глубокую человеческую привязанность. — Она — мой единственный якорь. Моя единственная константа в этом выжженном мире». Он начал двигаться. Сначала размеренно, вытягивая из нее тихие, протяжные вздохи. Каждый толчок был выверенным, глубоким, заставляющим Эву крепче впиваться ногтями в его плечи. Она отвечала на его ритм, подаваясь навстречу, стирая границы между ними. Темп нарастал. Шлепки влажных тел эхом разносились в густом от пара воздухе. Вода, стекающая с их волос, смешивалась с испариной на телах. Эва дышала открытым ртом, ее глаза были полуприкрыты, она тонула в этом океане физических ощущений. Жесткость каменной стены за спиной контрастировала с горячим, живым напором мужчины перед ней. Амен наклонился, его губы скользнули по ее ключице, языком собирая капли влаги. Он целовал ее плечи, шею, грудь, оставляя после себя горящие следы. Его руки на ее бедрах сжались так сильно, что на смуглой коже наверняка останутся синяки, но сейчас Эва не чувствовала боли — только обжигающее, тотальное подчинение и одновременную власть над этим колоссом. Слова любви, которых она ждала, не звучали вслух. Они читались в каждом его рывке, в том, как он ловил ее рваные вздохи своими губами, в том, как инстинктивно берег ее голову от ударов о камень, подложив свою ладонь на ее затылок. Разрядка накрыла их одновременно, жестко и неотвратимо. Эва вскрикнула, ее тело выгнулось дугой, мышцы судорожно сократились, принимая в себя его пульсирующий жар. Амен глухо зарычал ей в шею, его тело напряглось до предела, выдавая последний, самый глубокий толчок, прежде чем обмякнуть, прижимая ее к стене всем своим тяжелым весом. Они долго стояли так, тяжело дыша, не в силах разомкнуть объятия. В купальне стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды и звуком их выравнивающегося дыхания. Обида, сомнения, страхи — все это растворилось в горячей воде и их поте. Осталась только звенящая, абсолютная ясность: они принадлежат друг другу. И никакие слова не смогли бы описать это точнее.

***

Воздух в покоях наследницы казался выстуженным и колючим после обжигающего, густого пара нижних купален. Реальность неумолимо возвращалась, требуя сменить обнаженную уязвимость на броню. Для Эвтиды этой броней сегодня должно было стать платье. Служанка Лейла, чудом пережившая ночь в забаррикадированной каморке для прислуги, дрожала так крупно, что едва удерживала в руках тяжелую ткань. Мир девчонки рухнул: старый лорд был мертв, половина дворцовой стражи перебита, а в спальне ее госпожи, прислонившись широкой спиной к оконному проему, стоял тот, кем южане пугали непослушных детей. Амен уже облачился в свои потертые, изрубленные кожаные доспехи. Он молча наблюдал за процессом сборов, скрестив руки на груди. Взгляд северянина, вновь ставший непроницаемо-ледяным и жестким, внимательно отслеживал каждое движение трясущейся служанки. Эвтида стояла перед высоким потускневшим зеркалом. Платье из плотного, почти черного бархата легко на ее плечи свинцовым грузом. Оно символизировало глубокую скорбь по лорду ди Мефрису, но его строгий, закрытый под самое горло крой кричал о непререкаемой власти. В нем не было ни капли южной легкомысленности. Лейла встала позади госпожи и принялась затягивать тугую шнуровку на спине. Привычка, вбитая годами жестокого дворцового этикета, диктовала свои неумолимые правила: талия незамужней аристократки должна быть стянута безупречно, даже если для этого придется переломать ей кости и перекрыть кислород. Служанка с силой потянула жесткие шелковые шнуры на себя. Эва машинально выдохнула, позволяя плотной ткани безжалостно сдавить нижние ребра. Это было до тошноты знакомое ощущение клетки, в которой она жила с самого рождения. Но для того, кто стоял у окна, этот едва слышный звук перехваченного дыхания прозвучал как сигнал критической угрозы. Симбиот, невидимой, но прочной сетью связывающий их кровеносные системы, мгновенно передал Амену импульс физического дискомфорта носителя. Воздух в комнате внезапно потяжелел, словно перед грозой. — Ослабь, девка, — низкий, рокочущий голос северянина хлестнул по напряженной тишине покоев. В нем не было ни капли просьбы — только тяжелый, подавляющий волю рык крупного хищника. — Ты ломаешь ей ребра. Лейла сдавленно пискнула, в животном ужасе отшатнувшись от спины госпожи. Шелковые шнуры выскользнули из ее побелевших пальцев. Девчонка вжалась в каменную стену, затравленно переводя расширенные глаза с Эвтиды на гиганта у окна, каждую секунду ожидая, что ее сейчас просто разорвут на части за малейшую оплошность. Эвтида медленно подняла глаза, встречаясь взглядом с Аменом в мутном отражении зеркала. Он смотрел не на съежившуюся прислугу. Его ясные, холодные глаза были сфокусированы на Эве, а затем их взгляд медленно, осознанно скользнул ниже — к ее животу, скрытому под слоями жесткого, тяжелого бархата. И в этот момент Эва все поняла. Это был не просто приказ солдата, презирающего непрактичные южные обычаи. Это был чистый, абсолютный инстинкт защитника. Он физически не мог позволить кому-либо — даже перепуганной служанке с куском шелковой веревки — сдавливать то место, где теперь пульсировала искра его собственной жизни. Кровь внутри него требовала пространства и тотальной безопасности для своего сосуда. И он был готов убить за каждый лишний дюйм этого пространства. — Все в порядке, Лейла, — голос Эвтиды прозвучал на удивление ровно и спокойно. Она не стала одергивать Амена или оправдываться. Более того, она почувствовала глухое, первобытное удовлетворение от этого грубого вмешательства, ломающего ее старую клетку. — Оставь шнуровку свободной. Мне нужно глубоко дышать, а не служить украшением зала. Служанка, судорожно сглотнув, дрожащими пальцами быстро завязала узлы, оставив ткань свободно лежать по фигуре, не стягивая внутренности госпожи в тиски. — Ступай, — коротко бросила Эва, и девчонка пулей вылетела из покоев в коридор, радуясь, что ей позволили уйти на своих ногах. Оставшись наедине, Эвтида подошла к небольшой резной шкатулке, стоявшей на туалетном столике. Внутри, на бархатной подушечке, лежал тяжелый, массивный золотой перстень-печатка с гербом Дома ди Мефрис — свернувшейся кольцами пустынной гадюкой. Она взяла холодный металл двумя пальцами. До сегодняшнего рассвета этот перстень был символом интриг, предательств и ее собственной бесконечной несвободы. Отдавать его сейчас кому-то из выживших южных лордов означало собственноручно запустить новый виток дворцовой грызни, которая окончательно поглотит выжившую, но истекающую кровью Цитадель. Эва сжала челюсти и решительно, одним движением надела перстень на свой указательный палец. Металл обжег кожу холодом, но пульсирующий внутри нее жар Ихора быстро согрел золото, подчиняя его себе. Она развернулась к Амену. Осанка девушки была идеально прямой, лицо — лишенным эмоций. Перед ним стояла не сломленная сирота, а правительница пепелища. — Они ждут, — констатировала она. Северянин молча оттолкнулся от оконной рамы. Его лицо мгновенно потеряло те крохи интимной уязвимости, которые он позволил себе в купальне. Черты заострились, превратившись в бесстрастную, вырубленную из серого камня маску стратега. Лишь глаза, внимательно скользнувшие по ее темному, властному силуэту, выдавали глубокое, собственническое одобрение. Амен подошел к массивным дверям, тяжело налег на дубовую створку, открывая ее перед ней, и отступил на шаг, пропуская Эвтиду вперед. Вместе они вышли в полумрак разрушенных коридоров, направляясь в сторону Малого зала. Туда, где среди запаха гари, страха и крови им предстояло выстроить новый порядок. Малый зал Аль-Сафир, обычно служивший для закрытых совещаний и праздных бесед за кубками вина, сейчас напоминал склеп. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным едким запахом гари, пота и того липкого, животного страха, который еще не выветрился из щелей каменной кладки. Когда тяжелые двери распахнулись, впуская Эвтиду и Амена, гул голосов мгновенно оборвался. В зале собрались остатки власти Юга. Справа кучковались уцелевшие аристократы: бледные, помятые, в испачканных пеплом шелках, они больше напоминали стаю ощипанных стервятников. Слева, держась обособленно и враждебно, стояли офицеры Северных Воронов во главе с Каэланом. Наемники даже не потрудились смыть с себя кровь. Их руки покоились на рукоятях мечей, а взгляды, бросаемые на южан, были полны тяжелого, неприкрытого презрения. Эвтида шла через зал медленно, чеканя каждый шаг. Темный, тяжелый бархат ее платья поглощал скудный свет факелов. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был устремлен прямо перед собой — на пустующее кресло во главе длинного дубового стола. Амен следовал за ней, словно массивная, отлитая из железа тень. Его шаги были бесшумными, несмотря на габариты. Он не пытался занять место впереди или рядом с ней, предпочитая позицию за ее правым плечом — классическая стойка личного телохранителя, оценивающего периметр на предмет угрозы. Она остановилась у края стола, положив ладони на истерзанное царапинами дерево. Золотой перстень ди Мефрисов тускло блеснул на ее пальце. Один из южных аристократов, тучный лорд Варис, чье лицо лоснилось от нервной испарины, поспешно шагнул вперед. Он попытался нацепить на себя маску глубочайшей, почти отеческой скорби, но в его бегающих глазках читалась лишь жадная, стервятничья расчетливость. — Леди Эвтида... — Варис склонился в подобострастном полупоклоне. — Эта ночь принесла нашему Дому невыносимое горе. Трагическая гибель вашего достопочтенного отца... это удар для всего Илиоса. Аль-Сафир кровоточит. Но вы не должны нести это тяжкое бремя в одиночестве, дитя мое. Мы, верные вассалы Дома ди Мефрис, готовы взять на себя тяжесть управления и сформировать регентский совет, пока вы... — Замолчите, лорд Варис, — голос Эвы, лишенный малейших эмоций, разрезал душный воздух зала, как лезвие хирургического ножа. Толстяк осекся, захлопнув рот так быстро, что клацнули зубы. Она медленно обвела взглядом южную знать. Они ждали от нее слез. Ждали растерянности. Ждали, что она, как послушная, убитая горем сирота, упадет в их распростертые, скользкие объятия, позволив растащить ослабленную Цитадель на куски. — Дом ди Мефрис слаб, — Эвтида произнесла это в абсолютной тишине, констатируя факт с пугающей хладнокровностью. — Мой отец мертв. Стены пробиты. Гвардия деморализована. И если я отдам Илиос в ваши руки, вы утопите его в интригах и кулуарной грызне раньше, чем наступит следующая зима. Вы не смогли защитить этот замок от Леса. Вы не сможете защитить его от людей. По толпе южан прокатился возмущенный, недоуменный ропот. Варис побагровел, пытаясь подобрать слова, чтобы осадить эту дерзкую девчонку, но Эва не дала ему и секунды. Она выпрямилась, вздернув подбородок. — Аль-Сафиру нужна рука, способная удержать эти камни от окончательного падения, — ее голос зазвенел сталью, отражаясь от сводов. — Поэтому я, как единственная законная наследница, настоящим объявляю, что передаю абсолютную военную и политическую власть над Цитаделью... командиру Северных Воронов. Слова упали в зал с разрушительной силой сорвавшейся лавины. В первую секунду не произошло ничего. Возникла та самая страшная, вакуумная пауза, которая бывает за мгновение до детонации порохового склада. Южане замерли, парализованные колоссальным, немыслимым масштабом услышанного. Их лица вытянулись. Каэлан и остальные офицеры Воронов вскинули головы, их суровые, покрытые шрамами лица исказились от неприкрытого шока. Они были наемниками. Псами войны. Им платили золотом, а не коронами. Но самым сильным, самым сокрушительным был удар, пришедшийся на того, кто стоял за спиной Эвтиды. Амен застыл. Его дыхание оборвалось. На одно бесконечно долгое мгновение мозг блестящего тактика, способного просчитать исход сражения за доли секунды, просто отказался обрабатывать информацию. Его тело, напряженное в ожидании физической угрозы, окаменело. Он ожидал, что она попросит его остаться. Ожидал, что она наймет Воронов как свою личную гвардию, чтобы он стоял за ее троном с обнаженным клинком, отсекая головы тем, кто попытается к ней приблизиться. Он не ожидал, что она сорвет этот трон с пьедестала и швырнет его прямо ему под ноги. «Она отдает мне все, — мысль резанула по сознанию северянина, жестко и неотвратимо. — Она не просто прячется за моей спиной. Она делает меня легитимным хозяином этой выжженной земли, узаконивая любое мое право на насилие во имя ее защиты». — Это безумие! — истеричный, срывающийся на визг крик лорда Вариса наконец разорвал тишину. Толстяк брызгал слюной, тыкая коротким, пухлым пальцем в сторону Эвы. — Вы лишились рассудка от горя, леди Эвтида! Он варвар! Безродный наемник! Вы не можете просто отдать ему тысячелетнее наследие Илиоса! — Никто не справится с этим лучше него, — Эва парировала жестко, не повышая тона, но в ее голосе звучал абсолютный, непререкаемый приговор. Она даже не посмотрела на красного от ярости лорда. — Даже я. А я... буду стоять рядом с ним. Амен медленно закрыл глаза на долю секунды. Шок отступил так же стремительно, как и нахлынул, сметенный железной волей и первобытным инстинктом доминирования. Смятение внутри него сгорело дотла. Когда он снова открыл глаза, ледяная, колючая синева его взгляда была пугающе ясной. На смену ошеломленному мужчине пришел абсолютный сверххищник. Стратег. Полководец. Истинный король пепелища. Он сделал один-единственный шаг вперед, выходя из-за спины Эвтиды, и огромной, тяжелой ладонью оперся о столешницу. Дерево под его пальцами угрожающе скрипнуло. Этого движения было достаточно, чтобы лорд Варис захлебнулся собственным криком, инстинктивно отшатываясь назад. Атмосфера в зале сжалась, раздавленная колоссальной, свинцовой аурой северянина. Он не стал просить тишины. Он просто взял их всех за горло фактом своего существования. — Каэлан! — голос Амена ударил по перепонкам собравшихся, как раскат грома. Низкий, рокочущий, не терпящий ни малейших возражений. — Командир! — лейтенант Воронов мгновенно вышел вперед, вытянувшись по струне, его шок растворился в привычной, стальной дисциплине. — Оцепить восточное крыло и склады. Никого из южан не подпускать к провианту ближе чем на полет стрелы, — приказы Амена летели быстро, сухо и безжалостно, его тактический ум уже перекраивал руины замка в военный лагерь. — Провести полную ревизию запасов зерна, медикаментов и пресной воды. Доложить мне до заката. — Есть! Амен перевел тяжелый, немигающий взгляд на бледных аристократов. Те съежились под этой ледяной синевой, физически ощущая, как их интриги превращаются в пыль. — Кузни растопить немедленно. Собрать все разбитое оружие с полей и перековать, — продолжал чеканить северянин, его голос заполнял каждый дюйм зала. — Выставить двойные дозоры на южном и западном трактах. Любого солдата гвардии Илиоса, любого лорда, или прислугу, кто попытается покинуть Цитадель без моего личного письменного приказа — считать дезертиром. Вешать на стенах без суда. Южане задохнулись от ужаса. Этот человек не собирался играть в политику. Он вводил жесточайшее военное положение, цементируя свою власть страхом и кровью. — Вы... вы не имеете права... — пропищал кто-то из толпы аристократов, но звук был настолько жалким, что Амен даже не повернул головы в его сторону. — Все присутствующие здесь лорды мобилизованы, — припечатал гигант, выпрямляясь во весь свой колоссальный рост. — Снимете свои шелка и отправитесь руководить расчисткой завалов на нижних ярусах. Если к утру центральный холл не будет очищен от трупов и пепла — вас выпорют кнутами на площади, как нерадивый скот. Он обвел зал взглядом, в котором не было ни капли человеческого сочувствия. — Вопросы есть? Вопросов не было. Был только животный, потный ужас и абсолютное, безусловное подчинение силе, с которой невозможно было договориться. Юг, тысячелетиями кичившийся своей родословной, пал на колени перед суровым, выкованным во льдах Севером за считанные минуты. — Выполнять, — коротко рыкнул Амен. Зал мгновенно пришел в движение. Лорды, давясь паникой и забыв о своих больных спинах, кинулись к выходу, подгоняемые тяжелыми взглядами и пинками наемников Каэлана. Никто больше не смотрел на Эвтиду с жалостью или снисхождением. Они смотрели на нее с трепетом, как на ту, кто спустил с цепи это чудовище. Малый зал опустел за считанные минуты. Последними вышли Вороны, выталкивая в коридор замешкавшегося тучного лорда и плотно прикрыв за собой тяжелые дубовые створки. Гул голосов, лязг оружия и шарканье ног стихли. В огромном, пропахшем гарью помещении воцарилась густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь неровным треском догорающих в настенных кольцах факелов. Эвтида стояла у края длинного стола. Она медленно, глубоко выдохнула, чувствуя, как колоссальное напряжение, державшее ее позвоночник натянутым последние полчаса, начинает отпускать. Тонкие пальцы, унизанные тяжелым золотом ди Мефрисов, расслабились. Она только что добровольно отказалась от абсолютной власти, передав тысячелетнее наследие Юга в руки чужака. Но парадоксальным образом именно сейчас она впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему всесильной. Тень сдвинулась с места. Амен не стал садиться на пустующее резное кресло правителя, стоящее во главе стола. Ему не нужен был кусок дерева, обтянутый бархатом, чтобы доказать свой статус. Он медленно подошел к Эвтиде. Глухие, размеренные шаги его кованых сапог по каменным плитам были единственным звуком в зале. Остановившись вплотную, гигант опустил взгляд. Ледяная, колючая ярость полководца, которой он только что распял южную знать, начала медленно отступать, растворяясь в глубокой, потемневшей синеве его глаз. Маска сверххищника смягчилась, пропуская наружу того мужчину, который всего несколько часов назад сжимал ее бедра в горячей воде купален. Его огромная, затянутая в потертую кожу перчатки рука легла на ее талию. Северянин сделал властное, собственническое движение, притягивая девушку к себе. Тяжелый, темный бархат ее траурного платья глухо шурхнул, столкнувшись с его изрубленным доспехом. Эва не сопротивлялась. Она послушно подалась вперед, вступая в его личное пространство, физически ощущая тот густой, первобытный жар, который всегда исходил от его тела. Амен наклонился. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. Он втянул носом воздух, улавливая тонкий аромат мяты, пробивающийся сквозь запах копоти и оружейного масла. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала? — его голос упал до низкого, вибрирующего рокота. В нем не было ни упрека, ни злости — только тяжелое, мрачное восхищение. Эвтида подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Я обеспечила безопасность своему дому, — спокойно ответила она. Ее голос больше не звенел сталью, он был мягким, но в нем крылась непоколебимая уверенность. — И сделала так, чтобы ни одна тварь на Юге больше не посмела диктовать мне условия. Амен смотрел на нее, и в его мозгу, привыкшем мыслить категориями осад и тактических маневров, окончательно сложился пазл ее поступка. Она не просто спряталась за его спиной. Она легализовала его жестокость. Она связала Север и Юг узлом, который теперь невозможно разрубить, не утопив континент в крови. Отдав ему власть, она сделала себя абсолютно неприкосновенной, потому что любой, кто косо посмотрит на нее, теперь будет иметь дело с законным правителем Аль-Сафир. Уголок его жестких губ дрогнул, искривившись в слабой, но абсолютно искренней усмешке. Его пальцы на ее талии сжались сильнее, вжимая ее в себя. — Интриганка... — хрипло, интимно выдохнул он ей прямо в губы. Это слово прозвучало не как оскорбление, а как высшая форма признания ее ума. На губах Эвтиды расцвела улыбка. Это не была робкая улыбка спасенной девчонки. Это была дерзкая, ослепительная улыбка победительницы, которая только что сыграла в кости с самой Смертью и забрала весь банк. Она подняла руку, и ее ладонь, украшенная тяжелым перстнем с гадюкой, легла на грубый ремень его доспеха, прямо над тем местом, где густо билось его сердце. — Я буду стоять рядом с тобой, Амен, — прошептала она, и в ее светло-зеленых глазах мелькнула та самая карминовая искра, которая теперь связывала их навсегда. — До тех пор, пока от этого мира не останется один лишь пепел. Он глухо зарычал, окончательно стирая дистанцию между ними, и накрыл ее губы жестким, властным поцелуем, запечатывая их новый договор. За окнами разрушенной Цитадели медленно, но неотвратимо разгорался рассвет, освещая выжженную землю, которой теперь предстояло узнать новые, железные правила.