ЧАСТЬ 1. Глава 1. Миссис Каннингем

      «…В кулуарах музыкального бизнеса о ней отзываются если не с завистью, то с опаской. Лора Каннингем — фигура, давно вышедшая за рамки привычного представления о музыкальном менеджере: ей небезосновательно отдан титул матриарха современной музыкальной индустрии; человека, чьи методы управления полностью заточены на эффективное — и прибыльное — достижение целей без оглядки на патетику. Как говорил музыкальный критик Мюррей Бауман в интервью телеканалу MTV: «Будь Лора нашим президентом, США бы диктовали как жить всему без исключения миру — или, по крайней мере, весь мир бы слушал только чертовски качественную музыку».       Действительно, миссис Лора Каннингем известна властным отношением к талантам, подписавшим с ней контракт. Условия работы с Лорой Каннингем не предполагают поблажек: это изнурительные репетиции и нескончаемые концерты, строгий контроль личной жизни и имиджа музыкантов, а также слухи о ее связи с криминальными авторитетами Чикаго, Вегаса и Окленда и использовании этих связей в качестве рычага давления на артистов. Анонимные источники свидетельствуют об обвинениях в угрозах и даже применении насилия в отношении тех, кому не посчастливилось вступить с Лорой в конфликт. В случае подтверждения хотя бы четверти этих слухов вполне могут привести ее на скамью подсудимых…       Однако, несмотря на провокационные заявления, на данный момент никаких существенных исков на имя миссис Каннингем не поступило. Откуп это, угрозы, которые сработали или же слухи изначально были всего лишь ложью обиженных конкурентов? Пока точного ответа нет. А Лора Каннингем продолжает свой бронебойный путь по музыкальной индустрии, зажигая одну звезду за другой!»

— Фред Бенсон, редактор «Ржавчины» авторства Н.Уилер, бывший репортер журнала Industry Today; вырезка из статьи в журнале за 1991 г.

***

1996

      Кристина — которая сама просит называть ее не иначе как «просто Крисси» — садится напротив меня и кладет руки на колени. Она улыбается; ее знаменитая широкая улыбка со слегка неровными передними зубами давно стала ее фишкой, придающей ее образу естественной трогательности. На Крисси надеты коричневая блузка на пуговицах и зеленые брюки. На ней нет макияжа и драгоценностей, а ее светлые волосы струятся по точеным плечам свободными волнами. Она выглядит расслабленной и вполне приветливой, — девушка, которая большую часть жизни была правой рукой своей знаменитой матери, вовсе не производит впечатление наследницы столь сурового бизнеса. По крайней мере, на первый взгляд.       Но если приглядеться, я вижу в ней то, о чем, возможно, она бы предпочла забыть, — породу. Ее прямая осанка и то, как она складывает руки — с грацией, достойной разве что представительницы королевской знати — как смотрит мне в глаза, не отводя взгляда, и как во всем этом нет вызова — лишь непробиваемая уверенность — выдают в ней воспитание Лоры. Она привыкла, что на нее смотрят. Она привыкла, что ее оценивают. Она научилась встречать эту оценку со взвешенной, степенной вежливостью, не теряя при этом своего собственного тихого света, который, кажется, природа вдохнула в нее, чтобы совсем не заморозить.       Крисси спрашивает меня, с чего нам начать — предварительно справившись, как прошла моя дорога. Я отвечаю ей тем же дружелюбием: «Все было отлично. Начните сначала. Это будет проще всего».       И она начинает.       Крисси Мансон (в девичестве Каннингем), писательница, драматург, дочь Лоры Каннингем: Я всегда знала, что моя мать не похожа на других матерей. Когда я была маленькой, я полагала, что в домах моих друзей жизнь течет так же, как и у меня дома: люди в кожаных куртках приходят поздней ночью и громко обсуждают контракты и гастроли, ставя кассеты незнакомых певцов на нашем магнитофоне. На кухне постоянно звонит телефон, а незнакомые мужчины с золотыми часами на запястьях спорят о деньгах, турах и каких-то контрактах, пока мама курит у окна и делает пометки в толстом черном блокноте. За окном светят огни небоскребов; кажется, что эта ночь растянется на недели. Я с нетерпением жду луну, но вместо нее вижу янтарные переливы виски в дорогих стаканах.       …Знаешь, в детстве меня страшно увлекал этот загадочный блокнот. Мне представлялось, что мама прячет там волшебные знания, совсем как настоящая колдунья. Какие-нибудь секреты магии или ведьминские рецепты красоты (Смеется). Сейчас эта детская наивность, конечно, забавляет. Но, думаю, каждый ребенок какое-то время искренне верит, что его мама — добрая волшебница, которая умеет все, в том числе вести эти странные ночные беседы с толпой странных людей.       Только затем я поняла, что большинство матерей не управляют рок-группами.       Мою мать зовут Лора Каннингем. В музыкальной индустрии ее имя произносят либо с уважением, либо со страхом. Иногда — с откровенной ненавистью. Но равнодушных к ней, кажется, не было никогда. К моменту моего рождения она уже становилась человеком, которому звонят, когда хотят, чтобы их группа могла собирать стадионы. Знать ее — значит достичь чего-то по-настоящему высокого. Мама умела видеть в людях то, чего они сами еще не понимали. И умела превращать это в огромные деньги.       Хотя брак с моим отцом значительно помог ей в начале создания компании, начинала свой путь мама отнюдь не с роскоши.       Лора Андерсен родилась в 1946 году в лондонском Ротерхайте, едва оправившемся после Второй мировой войны. Детство ее проходило в полуразрушенном квартале, который на картах назывался портовым районом или доками. Мама рассказывала, что ребенком играла на обломках детских площадок после бомбежек: пряталась во рвах и прыгала вокруг огромных выбоин в асфальте, играя в классики. По ее словам, ей нравилось учиться считать по ним. Дома в Ротерхайте были узкими и темными, с лестницами, скрипящими будто любой твой шаг мог стать для них последним. На окнах осела липкая темная пыль, а воздух пах соленой грязной водой, дизелем и жареной рыбой из многочисленных закусочных вдоль береговой линии. Мой дед, Олаф Андерсен — наполовину датчанин, наполовину британец, — водил грузовик между портом и складами, перевозя все подряд: ящики с рыбой, корабельные детали и коробки с электрическими приборами из колоний и стран Европы. Подозреваю, техника не всегда сбывалась с рук честным путем. Но благодаря его работе в их доме всегда стояла новая техника, типа кофемашины, телевизоров или радиоприемников, что для того времени считалось признаком едва ли не королевского богатства. У деда были огромные ладони и наколки на пальцах. Я видела фотографии, где одна из этих мутных татуировок напоминала крошечную русалочку или рыбку, и над ней вывели синеватыми чернилами букву «Л».       Думаю, это была татуировка, посвященная маме (Крисси тепло улыбается). Дедушка ведь, по рассказам матери, был довольно молчаливым и немного скрягой, но добрым человеком, и честно любил свою семью. Мама вспоминала о нем с редкой для нее улыбкой.       Бабушка Мари, напротив, говорила без остановки и особым добродушием не отличалась. Работала она официанткой в маленьком прибрежном клубе, в месте, куда приходили перекусить и выпить в основном работники порта и рыбных фабрик. Клуб назывался Blue Lantern и больше походил на склад с кривой вывеской из пластиковых букв и прикрепленным рядом на железный крюк фонариком. Мама объясняла, что вывеска эта постоянно перегорала, поэтому фонарь над входом то и дело гас, окрашиваясь в черный вместо синего, и местные из-за этого в шутку прозвали клуб «Синяком под глазом». Эта кличка прекрасно характеризовала посетителей этого места — далеко не аристократичную часть Британии, как ты можешь понять.       Когда бабушке не с кем было оставить маму, она брала ее с собой на вечернюю смену. Представь ее сейчас. Маленькая Лора сидела за сценой на деревянном ящике из-под пива и смотрела, как Мари ходит от столика к столику и ругается с гостями, разнимает пьяные драки, в общем, следит за порядком — у бабушки ведь был не по женски крепкий кулак. А еще мама наблюдала за местными музыкантами.       Чаще всего это были три-четыре парня с самодельными инструментами, как правило студенты или рабочие с фабрики. Одетые в серые рубашки с маленькими разноцветными пуговицами на подтяжках штанов, жидкими волосами, они готовились к выступлению, разогревая руки и глотки. На некоторых мама видела следы войны, вроде отсутствующих пальцев и жутких шрамов от ключиц до лба, — в общем, никаких вам миленьких мальчиков «битлов». О, и пили они, естественно, как сумасшедшие! Все это не являлось чем-то необычным для того места, но кое-что Лору все-таки удивляло. Стоило свету над сценой включиться, как происходило что-то вроде перевоплощения: те же люди, кто пять минут назад цедил все что горит, вдруг начинали двигаться так, будто весь мир зависел от того, как прозвучит следующий аккорд. По мановению невидимой силы вся их сальность и шрамы переставали иметь какое-либо значение. Эти ребята, выживающие каждый день на несколько пенни, они… Они не пытались брать глубокомысленным авангардом, не пытались быть, знаешь, новым Ла Монте Янгом или Лу Ридом. Они горели, как пламя. Это было редкое качество для людей, проживающих в Ротерхайте. Каждая сыгранная мелодия лилась из души, и боль, отраженная в их внешности сама собой уходила на задний план шоу. На первое место выступали чувства, а не красивая оболочка.       Мама говорила, что в детстве ее не столько впечатляла музыка ребят — она была откровенно посредственной — сколько их разговоры после концертов. После хороших шоу шли стандартные обсуждения: кто заплатил меньше, чем обещал, куда двигать играть дальше, какие вообще у них перспективы и прочее. Лора слушала их и быстро поняла, почему музыканты на сцене так преображаются. Их питала надежда. Они все мечтали о том, чтобы их заметили. Они все хотели заработать, выйти из нищеты с помощью своего таланта или по крайней мере перебиться до следующего вечера хорошими чаевыми. Именно эта отчаянная надежда стала чувством, которое зацепило маму со сцены. Точнее, она приняла его к сведению. Надежда была ценным ресурсом, обнаруженной нефтью, если хочешь. И она стала для Лоры оружием. Это и есть крючок, на который по сей день клюет ее клиент.       В школе мама училась хорошо. К пятнадцати годам она начала помогать бабушке разносить еду и напитки, ну, и немного со счетами, чтобы клиенты не сбегали, не заплатив. Выступления музыкантов в «Синяке» участились по мере того, как все больше парней возвращались с прифронтовых зон и пытались высечь из памяти войну музыкой. Мама постепенно узнавала, какие группы собирают толпы, а какие не интересны даже сонному пьянице, которому вообще плевать, под какую какофонию пить. Она знала, что если бар начинает пустеть к середине второго сета, владелец клуба потом обязательно урежет гонорар. Знала, с какими проблемами сталкиваются артисты, почему именно эта группа сегодня задаст жару в «Синяке», а другая найдет своего слушателя в совсем другом месте.       И знала, что отчаянные музыканты почти никогда не читают бумаги, которые подписывают.       В шестнадцать лет она начала помогать на входе, просто проверяла билеты. Вскоре владелец клуба Джон попросил ее помочь с документацией в его архиве, и так она стала чем-то вроде его секретарши. Со всей той бюрократией, которую Джон не слишком-то любил изучать, мама взяла ответственность за ведение списков групп — то есть групп, которые должны были выступать и кому заплатить за участие. День за днем таких «подработок» вытекли в увеличенный перечень ее обязанностей до работы с поставщиками, ведения учета и так далее, пока дело не дошло до самого, как она говорит, «тяжелого» — доступа к контрактам. Поначалу это были обычные записи, однако вскоре мама заметила одну деталь — цифры в этих списках не совпадали с тем, что получали музыканты на руки. Очень не совпадали. Сидя за стойкой после закрытия, пока Мари пересчитывала выручку, мама выводила в тетради аккуратные столбцы цифр, сравнивала суммы, даты, подписи. Ей понадобилось меньше месяца, чтобы понять, как именно Джон «перераспределяет» деньги между клубом и музыкантами, всегда оставаясь притом в плюсе.       Дело вот в чем. Музыканты, как правило, не интересуются деталями, а уж в Лондоне послевоенного времени они и подавно были не шибко подкованы в этой сфере. Я хочу сказать, что они были простыми ребятами, которых дернули на фронт совсем молодыми, а потом вернули отстраивать разрушенную жизнь заново без подсказок, как это правильно сделать. Так что, ты знаешь, — учиться тонкостям бизнеса времени у них попросту не было! Им было важнее, чтобы их вообще пустили на сцену и дали петь. Лора говорила мне, что в тот момент у нее было два варианта: пойти к Джону и спросить, какого черта происходит, потому что вполне вероятно, что на одних вечерних артистах его «тактика» не ограничивалась, а следовательно, под угрозой были и деньги бабушки, — или запомнить, что она узнала. Она выбрала второе.       И вот, однажды после выступления к Джону подошел гитарист и попытался выяснить, почему ему недоплатили. Как-то он это обнаружил и не стал молчать. Не знаю, что там произошло, но позже мама сама вышла на этого парня и предложила помощь. Парень рассказал, что Джон всучил ему даже не контракт, а одну страницу с напечатанными условиями, где половина формулировок была нарочно размыта общими формулировками, а кое-где совсем выдумана. Там говорилось, что артист получает фиксированную сумму за выступление, но рядом мелким шрифтом стояла приписка о «возможных вычетах за организационные расходы клуба». Выходило все так, что Джон решал буквально пальцем в небо, сколько вычтет, а отработавшему парню доставались какие-то жалкие крошки.       На следующий день мама перепечатала этот лист почти слово в слово, но добавила минимальную гарантированную выплату, спрятав ее в середине абзаца про «общие условия оплаты», и ограничила «расходы клуба» как уточнение в уже существующем предложении. В самом же конце она вставила короткую фразу о том, что любые удержания сверх указанного требуют отдельного письменного соглашения. Провела маленькую теневую работу, если говорить на ее языке (Усмехается). Вечером, когда Джон разбирал бумаги перед началом выступлений, мама просто положила этот лист в стопку остальных. Он просмотрел первые строки, кивнул на знакомые формулировки и подписал, не дочитав. Как всегда. Как это делали его облапошенные работники. Помню, в хорошем настроении мама любила шутить: «Крисси, знаешь, какой тип людей я люблю больше всех? Идиотов». Понимаю, откуда у нее возникла такая установка (Крисси насмешливо фыркает)! Где-то через две недели ей удалось заполучить того гитариста назад в клуб и сделать так, что он получил почти вдвое больше за свое шоу. Джон после концерта по привычке попытался урезать выплату, но в этот раз у него не получилось, поскольку бумаги-то он подписал своей рукой! Психовал он знатно, по-моему, дело даже дошло до драки… Но несмотря на риск, для мамы это стало отличным уроком того, насколько важен в шоу-бизнесе вопрос правильной формулировки, и, конечно, до чего может довести слепая жажда наживы. Джон ничем не отличался от таких же жаждущих денег музыкантов из «Синяка». Вот только моей матери надежда никогда не застилала глаза.       После окончания школы мама поступила на курсы бухгалтера в Степни, а параллельно учебе устроилась клерком в небольшое букинг-агентство. Это была обычная работа с бумагами: договоры аренды, поставки, счета, переписка. Такое место помогло ей научиться формулировать обязательства, узнать где прячутся условия, как одна и та же фраза может означать совершенно разные вещи…       Нет, она все еще думала о музыке, конечно! Она связывала все чему училась с музыкой, не забывая о «Синяке». Знаешь, возможно, это покажется немного странным сейчас, после всего что я успела уже рассказать о ней, но музыка моей матери действительно нравится; она очень любит The Beverly Sisters, Клиффа Ричарда, Ширли Бесси, конечно, американцев: Синатру, Элвиса… всех, кто гремел в чартах ее юности. Она вообще быстро поняла, что именно в США ее ждет золотая жила. Но чтобы попасть в Штаты, нужны были деньги, так что она много работала и копила. Проблема заключалась в том, что запросто туда никто не ехал, поэтому первостепенной задачей мамы стало сделать так, чтобы при первой же возможности ее отправили за океан. Туда, где не было грязи войны и рыбных потрохов в расщелинах досок под ногами. Туда, где у нее бы были возможности.       В букинг-агентстве, где она работала, как раз обсуждали поездку новой группы, Garage Orchestra, в Штаты. Ничего грандиозного — всего несколько выступлений, пробные гастроли по Нью-Йорку. Американская сторона постоянно присылала правки, и мама предложила помочь: сперва просто разобрать документы, потом вести переписку и «на всякий случай» сопровождать группу, чтобы не возникло проблем на месте. Она говорила, что тянули они знатно — никто не торопился доверять турне способной, но все же еще слишком юной девчонке из доков. Мамино рвение победило. Было проще просто взять ее с собой, чем объяснять, как работать без нее (Смеется). Деньги, которые она копила, она прибавила к выделенному агентством бюджету и тем небольшим подарочным суммам от родителей на Рождество и день рождения. Так в девятнадцать лет мама оказалась в Америке, — аккурат к началу «Британского вторжения»! Ирония жизни, не правда ли?       Что ей понравилось в США?.. (Короткая пауза) Думаю, она очаровалась тем, как эта страна не боялась брать успех нахрапом, в отличие от чванливой, завязанной на традициях Британии. В том Лондоне музыка все еще казалась чем-то органическим, почти случайным; многое держалось на товариществе и пьяных клятвах за липкими стойками. В Америке все работало как часы. Лора увидела там как делают из музыки систему, понимаешь? Хотя и там и там музыкальная сцена развивалась в геометрической прогрессии, именно в США были фиксированные ставки, конкретика и целая индустрия по переработке таланта в прибыль. Менеджеры, агенты, юристы, продюсеры — у каждого своя функция, и никто не пытался быть всем сразу. Никто не полагался на удачу. Ее поразило то, что деньги там «вели себя прилично». Как и моя мама, Америка не доверяет эмоциям, и для Лоры это стало откровением: если ты запускаешь конвейер, тебе не нужно любить или даже знать тех, кто на нем стоит. Тебе нужно просто следить, чтобы лента не останавливалась.       Проведя хорошие несколько недель с Garage Orchestra, мама задержалась на Манхэттене. Жилье она нашла в Нижнем Ист-Сайде — маленькую тесную комнату на третьем этаже старого кирпичного дома без лифта. Кухня была общей на несколько квартир и постоянно почему-то воняла аммиаком. Там мама почти не готовила. Она вообще это дело не любит, предпочитает нанимать кого-нибудь на кухню или заказывать в ресторанах… Родители писали ей из Британии письма с просьбами быть осторожной — одной и юной в незнакомой стране и в окружении людей, чьими лучшими друзьями были доллары. Мама отвечала им, что не боится ничего. И пообещала, что в скором времени пришлет им хорошие деньги.       В Нью-Йорке она искала место, где могла бы развиваться в менеджменте. Она уже знала, что должна связать с этим жизнь. В США ей многое пришлось начать заново, поскольку британскими связями в Америке так просто не воспользуешься. У нее, конечно, оставались контакты лейбла, ответственного за Garage Orchestra, но так как она уволилась из прошлого агентства, она не могла совершать официальные сделки с ними или с кем-либо еще от их имени. У нее не было представительства, не было вообще никакого имени! Потому она и взялась за поиск места, которое бы сделало ей это имя.       Наконец, где-то через месяц после прибытия в Штаты мама устроилась в довольно скучное место — бухгалтерский отдел прокатной компании, которая занималась турами по Восточному побережью. Компания называлась East Coast Touring (далее в тексте используется аббревиатура ECT — прим. автора). Мама начинала клерком в бухгалтерии, а в ее обязанностях было штамповать документы, приносить почту и проверять счета. Эта небольшая работа, по ее словам, для нее была просто унизительной. «Я ненавидела их всех, от моего босса Гэри до нашей уборщицы», — говорила она. Но ее спасала ее выдержка. Вы наверняка в курсе, как хорошо она умеет держать лицо… Клянусь, даже я не понимаю, как она это делает. Она может внутренне мечтать оторвать вам голову, но пока вы говорите с ней, максимум реальных эмоций, который она вам выдаст, это какая-нибудь маленькая и очень вежливая улыбка, как у Моны Лизы. Она постаралась научить этому и меня. Весьма удобная суперспособность на совещании с очень дотошными редакторами, скажу я вам (Крисси смеется).       Помнится, в детстве я страшно зависела от этой ее улыбки. Иногда я боялась ее, потому что чувствовала нутром, что эта улыбка означает для меня большие проблемы. Но вместе с тем, знаешь, я ждала от нее хотя бы этой крошечной ухмылки. Потому что… вдруг это означало бы, что она… (Крисси делает паузу, глядя в сторону задумчивым взглядом).       Да, это… Это было не очень здорово. Угадывать ее настроение и каждый раз надеяться, что ты не ошиблась. Но когда живешь с ней, быстро привыкаешь к подобному стилю общения. Я словно каждый раз собирала свою мать по кусочкам и берегла их в шкатулке.       Кажется, я делаю это по сей день.       В общем, пока мама работала в ECT, она знакомилась с механизмом по переработке талантов в деньги. Во времена ее юности все было как-то проще: тебе либо платили, либо пинком под зад отправляли прочь из клуба; выступай, да пожалуйста, хоть на помойке, но у нас ты будешь играть по нашим правилам. В Америке тебя убивают пунктами в контракте, напечатанными мелким шрифтом на восьмой странице, который даже не дают времени дочитать. Мама слышала и про такую схему, при которой прибыль от твоего нового хита уходила на погашение убытков от провального альбома трехлетней давности; про схему с битыми пластинками, когда в контракты включали пункт о том, что пластинки бьются при транспортировке, а лейбл удерживал процент с продаж на покрытие брака даже тогда, когда потери были минимальными или вообще отсутствовали. Способов жульничать очень много. Рассказывая мне о них, мама учила меня: в США талант — это всегда твой залог под кредит, который ты, как певец, возможно, никогда не выплатишь. И если Джон из Blue Lantern делал нечто похожее в своей забегаловке, то в США это было как десятки, сотни таких, и гораздо более умных Джонов, которые легко бы превратили тебя в свинку на ферме, с которой можно отрезать по кусочку до скончания времен. Посмотрите на историю Black Sabbath и Патрика Михена, или на Дона Ардена. И это лишь часть из того, что бывает в нашем мире.       В музыкальном бизнесе все хотят друг друга, извини, поиметь, — и это правда. Я думаю, тебе об этом скажет прямо любой менеджер и продюсер. Это совсем не секрет, и это не секрет для артистов. Все делали и делают это, просто иногда в дело внезапно вмешиваются чувства… Но я забегаю вперед.       Мама изучила всю эту кухню досконально. Она была идеальным шпионом, потому что ее никто не принимал в расчет — да, какая-то мелкая разносчица документов, молоденькая британка, которая и знать не знает о том, как ведутся реальные дела. И тем не менее она заметила, что в бухгалтерии ECT процветали свои, не очень чистые, способы заработать. Во‑первых, мама сопоставила старые отчеты и проследила закономерность, по которой Гэри и его партнеры часто завышали расходы на организацию концертов — то есть на свет, звук, охрану, питание техников и так далее. В отчетах перед артистами стояли одни суммы, а в реальности разница была в два, а то и три раза меньше. Эта разница оседала в карманах начальства, а артисты, разумеется, и слыхом не слыхали. Подловить Гэри получилось на отчетности по туру одной кантри‑звезды, когда, разгребая бумаги, мама обнаружила, что промоутеры раздули смету на свет и охрану почти втрое — артист фактически доплачивал за право стоять на сцене. Мама умыкнула копии и составила любимую ею таблицу: в одном столбце она выписала реальные рыночные цены на услуги в каждом штате, в другом — те, что фигурировали в счетах. Та сумма, что Гэри забирал себе, выходила астрономической.       Она недолго размышляла о своих дальнейших действиях. Как и золотоискатель недолго тяготится над выкопанным кладом.       Когда она положила этот отчет на стол Гэри, тот побледнел.       «Он посмотрел на меня так, будто у меня вырос рыбий хвост, и сказал: «Лора, ты здесь новенькая, поэтому я скажу тебе честно — тебе лучше забыть об этом и вернуться на рабочее место, если ты хочешь закончить все мирно.» Они собирались меня вытурить, я это чувствовала. Но меня ужасно взбесило то, как он говорил со мной, как с ребенком! Я просто кивнула и сказала ему: «Да, дорогой, я понимаю, что у меня в руках сейчас твой кошелек. Когда я смогу переехать в свой кабинет?», — рассказывала мама (Крисси смеется и качает головой). То есть, ты понимаешь, она и не собиралась как-то угрожать ему полицией или ввязываться в противостояние! Неосмотрительность Гэри стала для нее подарком; она сказала ему, что уже сделала все необходимые копии, и если он рыпнется, то она, конечно, примет меры по всей справедливости закона, но подумай, дорогой босс, — все ведь все можно решить с выгодой для всех, верно? Если ты играешь грязно, то, будь добр, сделай так, чтобы она тоже получила от этого свою долю, а остальное будет уже историей. Гэри пошел ей навстречу. Она получила повышение.       Постепенно она привыкла играть в эти игры. Ее сделали младшим менеджером по аудиту туров, дали новое рабочее место… Ох, сколько раз ее обвиняли в том, что она спит с директором! Оно и понятно — красивая, молодая и амбициозная, она действовала как хирургический скальпель, тихо и целеустремленно, и это сбивало людей с ног. Если ее коллег-женщин могли уволить, потому что тогда женщина воспринималась всерьез максимум в роли разносчика кофе, то мама, не то чтобы была совсем особенной — ее также подвергали критике просто из-за половой принадлежности, — но она успела зарекомендовать себя как человека, который разведает все до последней трещинки, и ты даже не поймешь, как и когда она это успела.       Помнится, был у нее клиент, джазовый трубач. Промоутер завышал расходы на его тур в три раза, а разницу клал себе в карман. Ты видишь — все как с Гэри. И вот мама собрала чеки, накладные, сравнила с рыночными ценами и пригрозила передать документы в налоговую, если трубачу не вернут недоплаченное. Когда адвокаты промоутера попытались задавить ее, она просто спросила: «Мы будем обсуждать тут пункт о форс-мажоре или мне сразу позвонить в федеральную налоговую службу?» В ней нет заминок, вот что я хочу сказать. По крайней мере, у нее просто не было времени на них останавливаться.       В конце 60-х она заработала репутацию. Она была умной и безжалостной. Она зрила процессы в корень и не умела уставать. Она была наготове тогда, когда кто-нибудь типа директоров отделов накачивался коксом в переговорной — таким всегда легко подсунуть на подпись нужные документы. Мамина карьера пошла в гору; появились первые связи, ее личные сделки. Ее стали звать на вечеринки, просить совета, доверять поручения, связанные с переговорами. Она наконец смогла переехать в нормальный район в хорошую двухкомнатную квартиру с балконом и посылала своим родителям деньги в конвертах, — хотя дедушка никогда не тратил их на себя, копя их для будущих внуков. История Лоры Каннингем набирала обороты.       А потом случилось кое-что, чего ее практически безупречно натренированный ум не смог предвидеть.       Мама повстречала моего отца.       Ее отношения?.. (Крисси задумывается и качает головой) Не думаю, что Лора когда-нибудь распространялась мне или кому-либо еще о своей любовной жизни. То есть, сколько парней у нее было до папы я точно не знаю! Она всегда была так занята своей карьерой… Она думала об этом большую часть времени. Знаете, мне кажется, ее вообще не интересуют такие вещи. К примеру, я жажду любви, я хочу любить и быть любимой, и я счастлива, что сейчас мой брак полон любви, нежности и страсти. А вот мама… Она не такая. Она никогда этого не искала, понимаешь, о чем я? Кажется, до моего отца у нее было всего несколько свиданий, но по большей части ее беседы с мужчинами крутились вокруг ее работы, а не поиска отношений. «Мужчина — слишком простая цель, Крисси. Получить мужчину намного легче, чем хороший контракт», — всегда говорила она. И тем не менее я могу сказать, что мужчины не обделяли ее вниманием. Она действительно отлично выглядит. То есть, посмотри на меня, а? Ты же не будешь спорить с прямым доказательством? (Смеется)       С папой они познакомились на вечеринке в отеле The Plaza. Шоу организовали для промоушна услуг на нью-йоркском рынке пиара и менеджмента — просто небольшая презентация для того, чтобы освежить знакомства. Гэри пригласили туда как представителя компании, а тот, в свою очередь, взял с собой маму и еще нескольких сотрудников. Так как место было полно довольно известных гостей, для Лоры это стало, пожалуй, самым большим шансом «прощупать почву» — она понимала, насколько важны «жирные» знакомства. Туда же приехал и мой отец, Филипп Каннингем. Вы все знаете его именитый род: моя бабушка, Мэрилен, мой дедушка Далтон, тетя Джеки… Все они плавали в шоу-бизнесе годами, как рыба в воде. Но я сразу скажу — мама не была той, кто целенаправленно навязала себя отцу ради выгоды. Конечно, что-то в ее отношении исходило из перспективы получить хорошую цепочку, ведущую на самый верх… Однако первый шаг на той вечеринке сделал мой отец.

***

      Филипп Каннингем присоединяется к нашей истории с присущей ему джентльменской деликатностью. В свои пятьдесят с небольшим он остается мужчиной, при виде которого женщины чуть крепче сжимают пальцы на сумочках, а мужчины поправляют галстуки, дабы казаться солиднее. Высокий рост и атлетично сложенная фигура, которую не испортили ни десятилетия деловых обедов, ни сидячая работа с бухгалтерскими книгами, вырастают передо мной прежде чем мы пожимаем друг другу руки. Я чувствую что ладонь у Филиппа теплая и сухая. У Филиппа Каннингема квадратный подбородок, высокие скулы, открытое лицо с тем классическим, чуть старомодным голливудским обаянием — именно таким, какое было у кинозвезд пятидесятых, когда его мать Мэрилен блистала на экране. Серебряные виски — единственное, что выдает возраст, но они только добавляют ему породистости, как дорогая оправа добавляет ценности старой картине.       Его зеленые глаза теплые и встречают мой взгляд без всякого высокомерия. Я знаю: этот человек, скорее всего, уже просчитал, сколько стоит моя юбка и на основе этого понял, какой счет я получаю за свет. И все же он непоколебимо вежлив. Он улыбается мне открытой приветливой улыбкой; в этой улыбке, как и во всем остальном, чувствуется порода. А еще с такой же улыбкой меня встречала его прекрасная дочь.       Мы знакомимся, хотя, конечно, Филиппу вряд ли следует представляться. Мы оба знаем, о чем пойдет речь. Финансовый директор компании Cunningham Management Group с 1968 по 1991 годы, сын Мэрилен и Далтона Каннингемов, он не понаслышке знает, на чем живет шоу-бизнес. Его фамилия — билет, который открывает многие двери в этой стране, и это, безусловно, оказало значительное влияние на развитие истории Лоры. На момент написания книги Филипп отказывается занимать какую-либо позицию в конфликте между женой и дочерью, предпочитая, по его словам, «выбирать семью». Верна ли его реакция? Судить читателю. Но прежде чем сделать выводы, нельзя не послушать самого Филиппа.       Филипп Каннингем, муж Лоры Каннингем: Лора похитила мое внимание в тот вечер. Да, иначе не скажешь, — украла, не оставив и пенни. Во-первых, она была — и остается — невероятно привлекательной женщиной. Я помню, что на ней было приталенное красное как вино платье из атласа с юбкой до колен, с открытыми плечами и небольшим вырезом над правым коленом, о которой то и дело спотыкался мужской взгляд (Смеется). Ноги длинные, в черных блестящих туфлях на каблуке. Никакого макияжа — она до сих пор не любит краситься. Ее светлые волосы до плеч слегка растрепались — должно быть, она стояла на балконе, а там, в зале на двадцать втором этаже, конечно, резвился большой ветер… Она выглядела дорого и одновременно так, будто совсем над собой не старалась. Да, потрясающий в своей натуральности образ.       Но обратил я внимание не только на внешность. В ее осанке, в этих скользящих движениях по залу чувствовались эстетика и достоинство. Никогда бы не подумал, что она из обычной рабочей семьи, право слово. Мне казалось, она была рождена, чтобы править балами.       Это была не первая моя благотворительная вечеринка. Кажется, в тот раз я пришел с моим другом, пиар-агентом Стэнли Блюмом — мы неплохо общались тогда, поскольку он работал с моим двоюродным братом, Джереми, когда тот решил попробоваться в кино. Мы приехали на синем «Пежо» Стэна, немного выпили, поболтали, — обыденное времяпровождение… В какой-то момент я заметил Лору — такой очаровательной, какой я тебе описал.       Боже, я вспоминаю… Я смотрел на нее не знаю сколько времени, стараясь не поймать ее взгляд, чтобы не показаться каким-то психом… Ума не приложу, как мне это удалось, учитывая ее внимательность. Это было действительно неловко (Филипп смущенно смеется).       Когда я устал прятаться, точно нашкодивший мальчишка, я толкнул Стэна:       — Эй, ты знаешь ее?       — Кого? — не понял приятель.       — Ту блондинку в красном.       Стэн посмотрел на нее, скользнул глазами по ее ногам — меня это сразу так возмутило, что я сам несколько опешил от своей реакции — и сказал мне:       — Фил, понятия не имею, кто она, но кажется, она пришла с тем парнем из ECT. Может, его зам?       Она не была замом, но, клянусь, ступала она так, будто все это здание принадлежало ей, и она позволила нам зайти на ее территорию на этот вечер. Она подходила к людям, вплеталась в беседы, улыбалась, пожимала руки, столь непринужденно и обаятельно, словно все они были ее давними друзьями. И при этом она не отличалась подхалимством.       Я хочу сказать, что в то время такие женщины были не тем, кого ты зачастую встречаешь и в числе высшего общества… Ну и, у нее были правда очень красивые ноги! (Филипп смеется) Так что, конечно, я взял второй бокал шампанского и отправился на разведку.       Я подошел к ней и сказал, кажется, самую банальную вещь, которую можно сказать женщине, чтобы завязать с ней знакомство:       — Простите, но я не могу вспомнить, где мы с вами уже встречались.       Лора повернула голову и окинула меня немного усталым взглядом. Прошло уже несколько часов с начала вечеринки, но держалась она хорошо.       — Мы не встречались, — ответила она спокойно. Говорила она с британским акцентом, но было ясно, что она старалась его подавлять. — Вы просто привыкли, что знаете всех.       Как она это сказала! (Смеется). Я даже не успел раздразниться. Подумал: «О, вот оно что». Она знала, кто я, но, судя по всему, ее это не слишком-то волновало. Или она была уверена, что этот маленький разговор останется делом всего одной вечеринки, как и многие другие маленькие разговорчики до меня.       — Тогда, думаю, мне стоит поскорее восполнить пробел, — отозвался я и протянул ей руку. — Филипп Каннингем.       Она несколько секунд смотрела на мою руку, потом все-таки пожала ее.       — Лора Андерсен, — она бросила на меня абсолютно невозмутимый взгляд.       — Чем вы занимаетесь, мисс Андерсен? — поинтересовался я и протянул ей бокал. Лора чуть прищурилась, глядя на шампанское, затем на меня, и вдруг смешливо улыбнулась одними губами. У Лоры очень красивая широкая улыбка когда она смеется, забыв обо всем. Крисси унаследовала ее от матери.       — Финансовый отдел East Coast Touring. Проверяю отчеты. Иногда чувствуешь себя детективом, но в основном — тошная бухгалтерия, — она пригубила шампанское. Я засмеялся:       — Думаю, поводов скучать у вас нет.       — Совершенно нет. А вы?..       — Похоже, я почти что ваш коллега. Филипп Каннингем, — кивнул я. — Финансовый отдел Atlantic Touring Finance. Мы занимаемся страховкой туров, а моя скромная персона подсчитывает, сколько денег артисты потеряют еще до того, как выйдут на сцену.       — Значит, вы заранее знаете, что все закончится плохо, — усмехнулась она, и заставила меня рассмеяться вновь.       — Можно сказать и так. Но, знаете, как говорят у нас в компании? «Если хоть один из этих парней сегодня не сломает ногу на сцене, то мы с тем же успехом можем играть здесь в настольный теннис вместо работы». Пусть это звучит жестоко, но без плохих ситуаций не существовало бы меня, — ответил я, улыбаясь.       — Мне казалось, человеку с вашим именем напрасно беспокоиться о деньгах.       — Они имеют поразительное свойство уплывать из рук именно тогда, когда ждешь меньше всего. А что о моей фамилии — я предпочитаю зарабатывать, не полагаясь на удачные семейные связи. Гораздо большее насыщение приносит та дичь, которую ты подстрелил сам.       Она тихо усмехнулась, и я весь встрепенулся от того, что мне удалось рассмешить ее в ответ (Филипп смущенно улыбается). Я смотрел на нее дольше, чем следовало по правилам приличия — а моя мать, упокой Господь ее душу, крайне щепетильно относилась к воспитанию у меня и Джеки образцового этикета, так что я прекрасно отдавал себе отчет в том, когда и как нужно вести себя с женщиной. Где улыбнуться ей вовремя и не прослыть скользким нахалом, как подать руку, насколько стоит занимать собой пространство в первой беседе… Все в таком духе. Но смотря на Лору, слушая ее, я вдруг поймал себя на странной мысли: я не хочу контролировать себя. Большинство женщин моего круга, кого я встречал прежде, делали вид, что вообще не понимают, о чем идет речь, рассчитывая выглядеть легче, милее и безопаснее. А Лора не желала льстить. Но при этом от нее невозможно было отвести взгляд.       Вот тогда я решил отпустить себя в ее руки. Понимаете?       Кажется, мы проговорили с ней весь остаток вечера. Не только о работе — просто знакомились, обсуждали искусство, музыку; она делилась впечатлениями о Штатах, а я расспрашивал ее о Британии. Мне доводилось там бывать в детстве, отец брал всю семью на открытия выставок его работ в Лондоне. С Лорой время пролетало незаметно и очень интересно. Она уверенно вела любую тему и умела уколоть, не выставляя себя грубиянкой. Ее речь была четкой и правильной, а голос медом ложился на слух. Она… да, она увлекала как сирена. К тому моменту, когда меня нашел Стэн и сообщил, что нам пора бы уходить, я уже знал, что хочу поговорить с этой девушкой вновь — и как можно скорее.       — Могу я узнать ваш номер? — спросил я ее — с большей надеждой в голосе, чем желала бы моя мужская гордость.       Лора лишь сдержанно улыбнулась мне, склонив голову, и сказала:       — Просто найдите в справочнике приемную ECT. Они отвечают на звонки с 10 до 20:00.       По-моему, мне уже тогда следовало понять, что она всегда будет тащить в нашу семью работу (Филипп добродушно смеется). Но разве разве обращаешь внимание на такие вещи, когда уж слишком привязался к человеку? Когда влюблен?       Я дожил до тех лет, когда поступки в прошлом должны вызывать у тебя ощущение легкого раздражения к молодому себе. Я делал многое. Многое повидал. Поверьте, мисс Уилер, мне есть, о чем сожалеть. Но я повторю вопрос: разве обращаешь внимания на свое грехопадение, когда есть человек, которому ты уже отдал душу?       Я — точно нет.