Глава 6. Добро пожаловать в подземелье

      Мы возвращаемся к Эдди, оставленному на пепелище своего детства в канун Хэллоуина 1976-го года.       Эдди Мансон: Восьмидесятые я встречал, что называется, в полной боевой готовности.       Если честно, первые месяцы после пожара я ждал Ала. Я надеялся, что он вернется за мной, потому что должен был вернуться. Как зимой должен идти снег, а летом печь макушку, — вот так я думал. Это же, блять, естественно, желать проверить как я, после всего. Разве возвращение отца к оставшемуся без защиты ребенку не является чем-то самим собой разумеющимся, что вложено в любого родителя природой? Черт подери, оно должно!       Но, очевидно, не для Ала Мансона.       Время шло, а от него не было ни весточки; насколько я помню, Уэйн не получал никаких звонков и писем. Он просто растворился в воздухе. Я пытался просить Уэйна пойти к копам, но дядя, судя по всему, решил, что больше печься о заднице брата он не будет — выходка с пожаром стала последней каплей, — так что он поставил в приоритет заботу обо мне и решение вопросов связанных с восстановлением сгоревших документов, а сфера Ала была негласно предана анафеме. Сейчас я понимаю, что дядя был прав, но тогда я злился на него и без конца задавался вопросами днями напролет: где он? В штате или вне его? Он жив? Вдруг его держат в тюрьме или вообще в подвале какого-нибудь картеля, как в наших с ним любимых фильмах? Вдруг он ищет меня и уже разработал новый дикий план, по которому он эпично обхитрит злодеев и вернется? Он вспоминает обо мне? Я могу ему помочь? Я дождусь его? Это чертовски изморило меня, но шутка в том, что его исчезновение как будто... отчасти это уязвляло меня, потому что его молчание вырастило во мне, помимо ощущения собственной недостаточности, еще и горечь поражения. Я ведь ждал его чертовски много времени, Уилер. Моя мать ждала его, Уэйн ждал. А теперь все пережитое нами в этом гребаном ожидании сгорело в ноль, в буквальном смысле. Представь сама, что это охуеть как обидно — просрать столько сил в попытках поймать отца, вроде как поверить ему, пойти за ним, чтобы в итоге все равно потерять его!       Да уж.       Еще страннее ощущалась мысль, что возвращаться отцу уже некуда: моего дома больше не было. Я не спал. Ну, то есть я ложился в кровать, которую Уэйн купил для меня в свою единственную комнату, закрывал глаза и лежал так часами, но сон не приходил. Я просто лежал и думал, и думал, и думал. Иногда забывал, где я. Просыпался утром и несколько секунд не мог понять, почему стены не того цвета, а потом вспоминал, и меня накрывало заново. Я словно дрейфовал между сном и реальностью и нихрена не понимал, что из этого правда, потому что и там, и там, моя жизнь и моя семья были ненастоящими.       Так однажды я отправился после школы на ферму, где мы жили, чтобы всласть надраться украденным у Уэйна пивом. Когда я пришел туда… увидел опечатанные руины… полностью черные от гари обломки моего дома… (Вздыхает) Я довольно резко проснулся в реальности.       Да, это привело к… (Эдди смущенно смеется) Я был… Короче говоря, я превратился в чертова маленького ублюдка после того, как переехал к Уэйну. Я на 90% состоял из боли, потому что новая реальность казалась просто фантасмагорией; настоящей гребаной клеткой из стыда и обиды на всю эту мирскую несправедливость по отношению ко мне.       Так что… Я начал бунтовать.       Ронни Экер: Эдди заметно изменился после того пожара, что вполне понятно. Если раньше он был просто активным и веселым ребенком, то теперь в нем поселилась движущая его на всей скорости злость. Он не мог защитить себя от этой боли иначе чем надеть колючую проволоку, чтобы отталкивать от себя всех. Любой камень на дороге был виноват в том, что с ним приключилось. Я не могла его… То есть, я понимала его чувства. Мне было больно видеть его таким.              Эдди Мансон: Умом я понимал, что у дяди мне будет хорошо. Он ведь всегда заботился обо мне, что бы ни случилось: он навещал меня, он кормил меня, он отдал мне единственную комнату в трейлере, купил кровать, разрешил все там обустроить… Но я все равно каждый день ждал подвоха. Мне казалось, что проблема моих неудач во мне, и это я какой-то не такой, раз уж от меня свалил отец, даже не попрощавшись, а мама предпочла умереть, нежели быть со мной… А раз такое дело, значит, я должен стать настоящей проблемой, дабы Уэйн тоже увидел это. Так я тогда думал. Мне хотелось доказать самому себе, что всему дерьму на свете есть причина, и что эта причина — это я.       Как ко всякому в своей жизни, я подошел к данному вопросу творчески (Усмехается). Побеги из дома и воровство дядиных сигарет и алкоголя стало для меня обычным делом. Я отказывался от еды, врубал на полную Sabbath или что-нибудь самое громкое у Mercyful Fate, — днями и ночами, — портил только что купленную мне одежду — в общем, творил хаос как мог. Раз даже зашел в универмаг на окраине Хоукинса и просто стырил упаковку струн и пару кассет; сунул ту за пазуху и вышел, нагло пялясь прямо в камеру типа «Привет, уроды, ну как я вам.» (Смеется и трет лицо). Меня, конечно, тут же сцапали в участок. Копы вызвали Уэйна, он приехал, заплатил штраф, забрал довольного собой меня и всю дорогу домой молчал. Только у порога сказал: «Если тебе нужны струны, то просто попроси, Эдди, и я куплю. Но воровать ты больше не будешь». И через неделю на моей кровати лежала новенькая пачка струн. Думаешь, меня это как-то привело в чувства? (Хмыкает) Ничерта подобного. Я только сильнее раззадорился. Подумал: «О, это вызов? Отлично, старик!» В общем, Уэйну в то время свалился на голову совершенно отмороженный сопляк. Понятия не имею, из чего состояли дядины нервы, но, наверное, после войны на такие дешевые выкидоны уже не обращаешь никакого внимания.       Я испытывал себя и его. Я вел себя как последний мелкий сучонок, который хотел поиметь весь мир. И очень хотел наказать себя за то, что мир меня не замечает.       Само собой, я также забил хрен на учебу. Раньше я хотя бы делал вид, что слушаю учителей, но теперь меня ничего не мотивировало. Я совершенно не желал учиться и хоть сколько-то тратить на школу времени, так что выбрал превращать каждый урок в театр одного актера, чтобы как-то это выносить. Помню, миссис Донован, учительница математики, вызвала меня к доске и отвлеклась на что-то, по моему, заполнить какие-то документы. Ну я вышел, взял мел, постоял, почесал башку… да и нарисовал на доске член. Просто без колебаний взял и накалякал на всю доску огромный толстый хер со всей нужной анатомией. Мошонку там, волосы… Иисусе! В двенадцать лет мне показалось это уморительным перформансом (Фыркает). Одноклассники тоже загоготали на весь кабинет, а миссис Донован побагровела так, что я думал, ее удар хватит. Меня немедленно выгнали к директору. Я все ждал отстранения, но мне просто сделали выговор и оставили после уроков на два часа.       Помню, как директор средней школы смотрел на меня этим долгим тоскливым взглядом и сказал:       — Эдди, я прекрасно понимаю, как тебе сейчас нелегко…       Ну, ты знаешь, каким тоном они обычно разговаривают с проблемными детьми. Эдди, все понимают, что ты неудачник с мертвой мамой, у которого нет даже чертовых ботинок на зиму, потому что из-за папаши-преступника все твои вещи сгорели, и об этом знает весь город. И все мы, конечно же, искренне сочувствуем тебе, маленькому и убогому, но ты не имеешь права винить в этом нас. Так что заткнись, пожалуйста, и…       Это меня страшно злило. Отчасти меня до сих пор это злит. Мне не нужна жалость. Моя боль и то, что со мной случилось, — часть моей истории, которую я рассказал и получил за это несколько золотых и платиновых дисков. Но тогда я думал: «Да что ты, мать твою, понимаешь? Ничего вы не понимаете! Давай, позвони Уэйну, скажи ему, какой я безнадежный ублюдок. Пусть он наконец поймет, что со мной возиться — дохлый номер, и кинет меня, как и все». Я думал об этом и ухмылялся директору, хотя внутри все сжималось в ожидании звонка Уэйна. Я реально верил, что он не выдержит и бросит меня. Я этого добивался.       Сейчас я, конечно, жалею обо всем что делал… Уэйна чертовски расстраивало, что я закапываю свой потенциал. Думаю, он хотел, чтобы у меня получилось не как у них с Алом… Но в то время я делал все в точности так, как диктовала моя паршивая кровь.       В школе меня начали доставать почти сразу, едва разнеслась новость про пожар и про отца. Сперва просто косились, но достаточно скоро перестали стесняться. Подшучивали в типичной для средней школы Хоукинса манере: «Эй, Мансон, твой папаша реально сжег ваш дом? Поэтому ты теперь живешь на помойке?» Или: «Слышал, твоя мамаша была хиппи-наркоманкой, поэтому ты такой придурошный?» Было много дерьма в таком духе… ну, естественно, я тут же лез в драку, даже если их было больше, даже если я совсем не умел драться! В смысле, я думал, какого хрена они несут это все? Нет уж! Получайте, суки! Господи Иисусе, как же мне надирали зад, Нэнси, ты даже не представляешь, просто каждый чертов раз (Смеется). Я приходил домой, разукрашенный во все цвета радуги, а Уэйн только вздыхал и доставал лед. Потом он научил меня давать сдачи, но я продолжал влипать в передряги буквально куда бы ни шел. Каждый день в школе был пыткой. Особенно погано мне стало, когда они завели привычку цеплять Ронни из-за меня.       Ронни Экер: Мне прилетало и за то, что я общаюсь с Эдди, и за то, какой я была. Представь себе самую высокую девчонку в школе в растянутых шмотках из секонд-хендов, которые, мягко говоря, не имели ничего общего с платьицами и модными тогда блузками с высоким горлом. Меня не интересовали любовные драмы или песенки Барри Манилоу или, Господи, Синди Лаупер; я редко красилась и не заплетала волосы, да и при параде красавицей тоже не была. Потому «жираф», «лесбуха», «палка с сиськами» и прочие прекрасные характеристики себя я слышала чаще, чем собственное имя (Усмехается). Парни делали вид, что падают от землетрясения, когда я проходила мимо, а девочки регулярно совали мне что-нибудь мерзкое в шкафчик или в обувь. Но мне было плевать на весь этот мусор. Меня вполне устраивало быть собой и дружить с тем, с кем хочу, и без разницы, кто что об этом думает. А Эдди всегда заступался за меня. Его колотили. Это правда. Но он не прекращал.              Эдди Мансон: Я испытывал невыносимый стыд за себя, за то, что примагничивал к невинному человеку столько дерьма. Помню, однажды я не выдержал и прямо сказал об этом Ронни, — она тогда нашла в обуви на физкультуре собачье дерьмо: «Они пристают к тебе из-за меня, ты ни в чем не виновата. Лучше нам прекратить общаться». Меньше всего мне хотелось подставлять под удар ее, ты понимаешь. А Ронни вдруг взглянула на меня глазами, полными просто лютой ненависти, и — дословно — «пригрозила вытащить эту кучу и размазать ее мне по лицу, если я еще раз предложу ей такое» (Смеется). Мы выбирали держаться вместе. Плевать, кто что думал, — таким стал наш девиз. Пускай нас ненавидят за то, кто мы такие, мы не пойдем на поводу толпы, желающей нас разлучить. Ронни научила меня этому… и она была невероятно классным другом для меня.              Ронни Экер: Теперь, когда он жил в трейлерном парке с нами, я могла видеться с ним каждый день. Знаешь, у нас было что-то вроде большой, немного безумной семьи. Трейлеры стояли врассыпную, их было немного, и все мы знали, кто в каком живет и чем занимается. С нами жили и черные, и белые, и мексиканцы… Да много кто. Никто не стремился казаться лучше соседа. Мы просто старались помогать друг другу, потому что жизнь в трейлерном парке как-то по-любому предполагает некое ощущение общности, ответственности… Когда в парке появился Эдди, все знали причину, но относились к Уэйну с уважением и старались лишний раз тему пожара не поднимать.       Первое время у нас Эдди был похож на дикого енота. Он никому не доверял там, ни с кем из соседей не здоровался. Если это были выходные и он не хотел сидеть дома, он выскакивал из трейлера Уэйна и пулей бежал к нам, лишь бы ни с кем не встречаться глазами. Бабуля моя готовила вдвое больше на всех нас четверых, чтобы Эдди не голодал пока Уэйн пропадает на сменах. Он вообще очень похудел из-за стресса… Так что мы все там старались приглядывать за его тощей задницей, чтобы он не попал в больницу.       Он мало болтал со мной о чувствах, но мы все равно продолжали тусоваться вместе, слушая Top of the Pops и пиратские радиостанции, и заниматься музыкой. Вот что его реально питало. Музыка держала его на Земле. Хотя он прекратил ходить на уроки мистера Карлина, он не бросал гитару — просто теперь играл для себя и для той боли, что носил внутри каждый день.       Эдди Мансон: Я бросил занятия с Карлином во многом из-за стыда, который испытывал перед ним. Я посчитал: «Зачем ему возиться с таким жалким придурком? Я и сам справлюсь». И я и впрямь справлялся. Мне было лень листать учебники по музыкальной теории, так что я взял на вооружение метод считывания звука, которому меня научили: включать инструментал и во что бы то ни стало стараться уловить звук, а затем адаптировать его на своем инструменте. Тогда меня захватили Deep Purple с их первобытной мощью риффов Ричи Блэкмора, и, конечно, Эдди Ван Хален, кто бы прошел мимо него? Я учился у них сумасшедшим вещам, проверяя, знаешь, себя на прочность, как в игре, где каждый новый уровень сложнее предыдущего. Взять хоть главный рифф Highway Star с альбома Machine Head у Deep Purple — он основан на быстрых пассажах в ми-миноре и требует куда большей скорости и координации, чем медленная нарастающая тяжесть Sabbath, с которой я начинал. Так вот я натурально стирал пальцы в кровь, чтобы научиться этому дерьму, понимаешь? Я словно был одержим самой идеей сотворить нечто подобное, а то и превзойти тех, кто стал первооткрывателем. Когда я играл, мир вокруг пропадал и я попадал во что-то вроде переполненного дребезгом вакуума; этот дикий звон точно попадал в мою злость и звучал для меня как райская арфа. Вот почему мне так нравится метал. Это был мой шум, который отражал именно то, что я чувствовал.       Песни я разучивал в разном темпе, как-то пытался экспериментировать со скоростью и ритмом. Сплошная эклектика. Когда надоедали Purple, я перескакивал на Van Halen, или Def Leppard, или Steppenwolf, или Judas Priest, — и все повторялось снова. Потом Ронни показала мне наших парней из Индианаполиса, Roadmaster, и меня осенило: раз уж ребята из нашего штата смогли добиться успеха, то, кто его знает… Может, смогу и я. А почему бы и нет? Может быть, мне… Нам нужно просто немного постараться? У меня была гитара. У Ронни барабаны. Да у нас уже было все, чтобы считаться настоящей группой!       И вот я думал об этом какое-то время, нарисовав себе, ты понимаешь, целый воздушный город (Смеётся). Я очень сильно захотел создать собственную команду. Свою банду отщепенцев с клевой музыкой.       Тогда-то, вроде бы лет в двенадцать или тринадцать, я прямо предложил это Ронни одним вечером, когда мы тусовались у нее:       — Слушай, а давай создадим группу?       Ронни Экер: Я посмотрела на него, тощего, взъерошенного, с пальцами в кровавых мозолях и горящими глазами, — и сказала:       — М-м. Нас двое. Групп из двух человек не бывает.       Эдди Мансон: — Это смотря какая группа, — я аж подскочил на месте. — В Simon & Garfunkel тоже было двое, например.       — Я лучше удавлюсь чем буду играть под именем Мансон и Экер.       Ронни Экер: Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Сравнить нас с Simon & Garfunkel!       Эдди Мансон: Я видел, что она сомневается, поэтому добавил, что мы можем найти кого-нибудь в школе и позвать играть с нами.              Ронни Экер: — В школе Хоукинса нас с большей вероятностью пошлют нахер, чем вступят в нашу группу. У тебя до сих пор синяк под глазом не сошел.              Эдди Мансон: — Ну и пусть! — я всплеснул руками. — Мы найдем таких же, как мы, тех, кто умеет играть и кому нечего терять. Хоукинс тесен, Ронни, не может быть, чтобы мы были единственными, кому нравится такая музыка.       — Но нам негде репетировать.       — Можно поговорить с мистером Карлином и в школе…       — Ага, директору Торнбергу это наверняка о-очень понравится. Не неси ерунды, Эдди.       — Значит будем репетировать прямо тут, в Форест Хилз! — психанул я. — Или я попрошу дядю найти для нас какой-нибудь старый склад, или, блять, не знаю, пойдем в лес и поставим твою сраную установку на поляне! Главное что мы попытаемся, Ронни. Неужели ты не стоишь того, чтобы попытаться? Ты же играешь как гребаный Бонэм, даже круче — как если бы у Бонэма были сиськи.       — Пошел ты к черту, идиот, — она двинула мне кулаком в плечо. — И я не так уж хорошо играю.       — Ты рехнулась, Экер? Твои ударные соло — лучшее, что я слышал. Ты должна играть!       — Не знаю, стоит ли оно того… — Ронни прикусила губу.       — Но ты хочешь играть, да? Это главное. Дядя говорит, что если рыба просится на крючок, тебе остается только замереть и ждать. Барабаны — твой чертов крючок, а ты рыбка, которая клюет лучше всех!       — Это ужасная аналогия, Мансон, Господи, — поморщилась Ронни, и, выдержав паузу, вздохнула и всплеснула руками. — Ладно, хорошо, я буду играть! Все равно в Хоукинсе заняться больше нечем, кроме как пинать гнилые тыквы.       Я торжествующе улыбнулся и как бы между прочим спросил:       — Кстати, о сиськах. Слушай, а тебе вообще кто-нибудь нравится? Из школы там?..       — Мне нравятся барабаны, Мансон. Они не задают тупых вопросов, в отличие от некоторых.       В общем, я почти ее убедил (Смеется).       Ронни Экер: Он разглагольствовал об этой идее с группой с таким пылом, что я вдруг всерьез задумалась — а что, если он прав? Я представила нас на сцене, этаких маленьких Led Zeppelin, в окружении ревущей толпы, под светом софитов и с кучей денег на банковском счету… Боже мой, какая это была привлекательная фантазия! А потом я вспоминала, что мы сидим в обшарпанном трейлере моей бабули, за окном дождь моросит, заливая дороги, и у нас на двоих одна гитара и моя полураздолбанная барабанная установка под брезентом, у которой недавно отвалилась тарелка. Но магия, которую он наложил на меня своей идеей, никуда не делась! Вот в чем фишка. У Эдди в этом вопросе был настоящий талант! (Смеется)       — Ладно, допустим, мы найдем кого-нибудь, — примирилась я. — Мы раздобудем усилители и отыщем место для репетиций. И даже допустим, что нас не отправят на костер пастор и прихожане. Что дальше? Кто нас будет слушать? Кому мы нужны?              Эдди Мансон: Я посмотрел на нее в упор и чуть ли не плюнул:       — Мы нужны себе. А потом… кто знает? Может, понадобимся и еще кому-то. Таким же неудачникам, как мы.       — Спасибо, чувак, сказочная поддержка.       — Я серьезно, Ронни. Мы можем играть для изгоев. Все они, Айомми, Пейдж… Они все играют для изгоев. Да они и сами считались изгоями, у которых ни черта не выйдет, и посмотри, где они теперь! И, если мы тоже попробуем и у нас получится, тогда ни один сраный придурок из верхнего города больше не посмеется над нами, потому что мы станем богатыми рок-звездами, потому что таких как мы много, и мы нужны им всем!       Ронни Экер: Он умел воодушевлять и так смотреть, будто от моего ответа зависит, жить нам или умереть. Очень нагнетающе… Что мне оставалось, бросить его позориться в одиночку? Конечно нет. (Смеется) Я все-таки согласилась и тут же спросила:       — А как мы будем называться? Ну, наша группа? Только не говори что Мансон и Экер, или я ударю тебя еще раз.       Эдди думал не дольше секунды:       — Corroded Coffin. Ржавый гроб.       Тут-то я и поняла, что этот чертенок давно вск придумал и просто ждал, когда я соглашусь (Смеется).       Эдди Мансон: Никто из нас понятия не имел, как создается рок-группа. Мы прослушали кучу интервью известных групп, однако я все равно не очень здраво распланировал, что делать подростку в Хоукинсе с нашей мечтой. Большинство известных музыкантов нашли друг друга по объявлениям либо дружили в школе, или гуляли в одном районе… Нас с Ронни в школе ненавидели, а молодежь в трейлерном парке чихать хотелось на музыку. Если бы мы повесили объявление, нас бы обсмеяли или вызвали бы детских инспекторов к Уэйну и бабуле Экер. Тогда я решил, что мы пока не будем торопиться с поисками остальных членов группы, а попробуем сочинить что-нибудь для двоих: барабанов и моей гитары.       Ронни Экер: Эдди отлично писал сочинения по английскому, поэтому я доверила ему текста песен, а сама сосредоточилась на оттачивании звука. Мне хотелось, чтобы Corroded Coffin делали нечто по-настоящему громкое и злое, от чего у людей вставали бы дыбом волосы, но так же я хотела, чтобы в нашей музыке был смысл, и Эдди меня поддерживал — ему нравились истории. Он тогда плотно сидел на Дио-периоде Rainbow и ранних Judas Priest, а я тащилась по ритм-секциям Билла Уорда, так что мы похватали понемногу отовсюду и решили попробовать создать что-нибудь на основе любимых вещей. Мы впервые поджемовали вдвоем в качестве группы, протянув провода из моего трейлера, и с горем пополам сошлись на неотёсанной музыкальной смеси: с одной стороны были его мрачные риффы в духе Sabbath, а с другой — жесткие раскатистые барабанные сбивки моего производства, вдохновленные Бонэмом. На выходе получался довольно сносный и довольно монотонный хард-рок, поскольку первые наши песни состояли из одного-двух пробных риффов, которые мы гоняли по кругу, пока я не начинала сбиваться с ритма, а Эдди не уставал.       Звучало странно, уж поверь мне (Смеется). Помнится, на нас постоянно жаловался сосед Матео, причем на очень громком нецензурном испанском! А Эдди, слушая его ругань, орал сильнее, хоть и пел он крайне неуверенно в начале наших сессий, подражая не то Оззи, не то Хэлфорду. Но ему нравилась даже такая реакция. Как говорится, что для артиста хуже ненависти публики? Только ее безразличие.       Мы многого не умели… да уж. Мы были всего лишь детьми, которые хотели отвлечься от дерьма в их жизни. Нас переполняло вдохновение создать что-нибудь, что заставило бы Хоукинс и все его беды отправиться на задний фон.       Эдди Мансон: Я стал пропадать в главной библиотеке города в поисках материала для вдохновения. Мне хотелось написать что-то осмысленное, чтобы потом мы с Ронни нарядили мои тексты в эпичный жесткий инструментал и создали что-то вроде музыкальной эпопеи. В двенадцать лет высшим литературным искусством для меня являлись эпические фэнтези и циклы хорроров; я таскал домой все — Толкин, Лавкрафт, Роберт И. Говард, Стивен Кинг, разные антологии фольклора в старых томах с двадцатилетней пылью на корешках… Все это я читал запоями, днями и ночами, с фонариком под одеялом, и представлял, как однажды наши с Ронни песни будут звучать так же грандиозно, как битва за Хельмову Падь, или так же мистически, как заклинания Ктулху. Тогда я понял, что это было лучшим топливом для нашего маленького коллектива, нашмм шансом сбежать вместе с будущим слушателем в волшебный мир.       Но тем не менее, как бы ни хороши были книги, в моей голове они долго лежали грудой пазлов из разных коробок. Я хватал куски, которые выглядели круто, и пытался склеить их вместе, не имея в запасе структуры, знаешь? Оно звучало довольно монотонно и раздробленно… Все изменилось только после того, как я познакомился с D&D.       Эдди расплывается в улыбке.       Ронни Экер: О боже, D&D. Конечно, я помню. С него все началось.              Эдди Мансон: Это было чертовски потрясающее знакомство!       Ронни Экер: В августе 79-го по телевизору крутили сюжет про какого-то студента из Мичигана, который пропал при загадочных обстоятельствах. Джеймс Эгберт, кажется. Газеты писали, что он был одержим игрой под названием Dungeons & Dragons, будто бы эта игра свела его с ума. Ты знаешь, что эта история быстро разлетелась по стране и родительские комитеты, школы и прочие сборища радетелей нравственности помешались на идее отсечь молодежь от тлетворного влияния этой игры. Но получилось ровно наоборот — дети слетелись к запретному плоду, точно пчелы. Классический случай эффекта Стрейзанд, когда попытка подавить информацию приводит к ее еще большему распространению. Чем громче газеты и проповедники кричали об угрозе D&D, тем больше подростков по всей стране хотели узнать, что же это такое на самом деле.       Я бы, наверное, и забыла об этой новости на следующий день, если бы не Эдди. Как всегда (Улыбается). Он вломился ко мне с выпученными глазами и начал убеждать меня раздобыть эту игру, как он выразился, «для исследования». Он чувствовал, что в D&D кроется источник вдохновения на его новые стихи.       Эдди Мансон: Я просто подумал: «Так, эта штука раздражает всех христанутых взрослых. Все газеты и телешоу отзываются о ней так же плохо, как они говорят о роке и метале. Да ведь это именно то, что нам надо!» Только вот никто в Хоукинсе не знал, где достать эту игру, и это было проблемкой; ее не было ни в библиотеке, ни в единственном книжном магазине. Я рыскал в поисках любой информации в газетах и журналах и даже просил Уэйна помочь мне разузнать о ней, но дядя не смог. В конце концов, я вышел на одного парня из выпускного класса по имени Дэнни — мы случайно разговорились на перекуре за школой. Оказалось, его дядя работал в Чикаго и привез ему на день рождения первое издание базового набора правил. Дэнни уже полгода играл со своими друзьями в подвале, но они никому не рассказывали, потому что боялись насмешек и слухов о «сатанизме». Сейчас это кажется дикостью, — так париться из-за настольной игры, — но в то время в консервативном маленьком Хоукинсе никому не хотелось рисковать. Мы могли заработать реальные проблемы вплоть до ареста — просто за то, что тусуемся одной компанией вокруг этой темы. Это было настоящей охотой на ведьм, но в этом безумии неправильными и опасными, как ни парадоксально, оказывались мы.       Я послушал как он описывает эту игру, все эти крутые математические заморочки, которые вместо скучных учебников погружали тебя в бесконечное множество миров и фантастических событий, где ты мог делать что угодно, быть кем угодно… Дэнни сказал: «Представь, что ты можешь быть кем угодно и делать что угодно, а правила тебя не ограничивают — они просто решают, получится у тебя или нет.». Я услышал это — и пропал. Мурашки у меня бегали по всему телу. Вот оно, думал я. Вот куда нам следует идти.       Ронни Экер: Эдди упросил Дэнни позволить нам прийти и посмотреть на их ваншот. Уж не знаю, что он пообещал ему взамен.       Эдди Мансон: Дэнни свистнул у меня всю пачку сигарет в форме «пропуска»! Ту пачку, которую я, в свою очередь, украл у Уэйна. Как ты можешь догадаться, дядя был не в восторге, когда узнал, что я мало того, что не прекратил воровать, так еще и закурил. Меня заставили драить весь трейлер вплоть до фундамента (Усмехается). Но зато я добился, чего хотел!       Ронни Экер: Мы пришли к Дэнни в следующий четверг. Его родители уехали на выходные, так что в нашем распоряжении был весь подвал — там было холодно, под потолком качалась одинокая лампочка, а вдоль стен стояли ряды коробок с рождественскими украшениями. Посередине поставили стол, заваленный кучей карандашей, бумажек, фигурок, банок Маунтин Дью… Типичный творческий хаос. Дэнни и его друзья уже расставили на столе карту и разложили листы характеристик, после чего расселись вокруг стола поплотнее друг к другу, чтобы хорошо слышать мастера, и подозвали нас.       Выглядело это все как подготовка к какому-то ритуалу. Я, признаться, шла неохотно и ожидала, что будет скучно, а вот Эдди следил за ними с благоговением. Мы сели за стол, угостились чипсами и из Эдди тут же полились потоком вопросы, причем с такой скоростью, что Дэнни даже растерялся.       Эдди Мансон: Я всего лишь стремился понять правила! Но они, честно говоря, сами в них плавали: Дэнни был за Мастера, но то и дело путал, когда кидать d20, а когда d6, а остальные парни забывали характеристики своих же персонажей либо беспорядочно использовали их. Это был полный хаос, и я влюбился в этот хаос с первой же минуты.       Нам с Ронни наскоро набросали героев, у Дэнни были запасные листы… Черт подери… (Эдди делает паузу, качая головой с мечтательной улыбкой) Итак… Дэнни раздал нам листы персонажей. Мне достался дворф-вор по имени Скользкий Финн. Я пытался его переименовать, но Дэнни сказал, что персонаж уже обкатан и что всем удобно звать его так. Ну, спорить со старшими я не осмелился. История Финна, судя по всему, заключалась в том, что он постоянно влипал в неприятности и терял все, что крал. Я тогда еще подумал: «Ну, чувак, мы с тобой однозначно сработаемся!» (Смеется)       Ронни Экер: Если честно, мне тогда показалось все это совершенной ерундой. Какие-то кубики, куча бумажек с разноцветными героями детских книжек… (Пожимает плечами) В этом не было ничего страшного, ради чего стоило бы устраивать панику по всей стране. Однако я все же решила попробовать — почему нет? Мне досталась эльфийка-следопыт по имени Эония. Кажется, больше всего у нее было ловкости и мудрости.       Эдди Мансон: Дэнни выложил свои кубики. Я таких красивых штучек ни разу в жизни не видел! Восьмигранные, похожие на драгоценные камни, маленькие пирамидки, таинственно переливающиеся в мутном свете подвала, и самый главный из них — здоровый синий с золотым тиснением. Я очень осторожно взял его и вертел в пальцах, пока Дэнни объяснял правила, наблюдая за блеском света в золотых тонких числах. И я… Ну, не могу сказать, что потерял сознание из-за кучки кубиков, но определенно почувствовал, как сердце на секунду замерло. Атмосфера в том подвале была особенной, очень плотной и интимной, словно мы остались единственными людьми во Вселенной и решали ее судьбу.       По крайней мере, мою судьбу там однозначно решили.       Скользкому Финну досталось восемь в графе «мудрость», — то есть, скажем так, звезд с неба он не хватал (Смеется). Но зато у него была пятнадцать в ловкости, а это обещало чертовски хорошее развлечение!       Как сейчас помню, первое, что я попытался сделать с ним — это прокрасться мимо гоблинов, которые сидели у костра перед входом в пещеру. Дэнни пояснил:       — Кидай d20 на проверку скрытности. Чем больше число, тем лучше.       Я потряс кубик в ладони — все, даже Ронни, смотрели на меня, затаив дыхание, — дунул на удачу в кулак и кинул. Кубик покатился по столу, стукнулся о банку с колой и остановился.       Ронни Экер: Три из двадцати. Это, чтоб ты поняла, практически фиаско. Все начали посмеиваться над ним, и я подумала, что нам, наверное, лучше уйти отсюда. Не хотелось, чтобы нас еще и тут засмеяли.       Эдди Мансон: Мои щеки должно было быть видно из космоса! Дэнни откашлялся, кое-как подавив хохот, и начал нелепым растянутым голосом:       — Скользкий Финн крадется вдоль кустов, но башмаки его пряжек — вш-ш! — цепляются за корень, — мне очень понравилось, как он пытался добавить спецэффектов, типа когда он сжал в руке пакет из-под чипсов, чтобы добавить звук хруста ветки. Эти фишки я бессовестно украл у него, когда сам стал мастером (Эдди ухмыляется). — Финн спотыкается, летит кубарем и с грохотом врезается в пустое ведро, которое валялось у тропы! Весь гоблинский отряд у костра поворачивает головы в его сторону. Один из них хватает копье и орет что-то на своем языке…       Ронни Экер: Я еле сдержалась, когда взрослый парень внезапно начал гнусавить и фыркать, как придурок, изображая гоблина. Но, чтоб меня, им было реально весело!       Эдди Мансон: Я вскинул руку, точно сидел на уроке, и серьезно спросил:       — Дэнни, а гоблины понимают мой язык? В смысле, язык Финна?       Он на секунду подвис, полистал свои записи и ответил:       — Э-э… нет. Только гоблинский и, может, пару слов на орочьем.       Я расплылся в улыбке и сказал:       — Отлично. Тогда я делаю вот что…       Ронни Экер: И тут Эдди будто подменили. В нем… Вся его природная театральность, вся его экспрессия… Все это просто (Ронни резко выдыхает и взмахивает руками, изображая взрыв). Вот там он и появился впервые — Эдди, который потом будет править толпой из тридцати тысяч человек.       Эдди Мансон: Я хотел подыграть, предположив, что без хорошего актерского мастерства я за своего не сойду. Мне хотелось впечатлить сразу всех: и гоблинов, и сопляков в подвале Дэнни (Улыбается).       — Финн поднимается и отряхивается, — я тоже все это проделал, вскочив со стула и завертевшись вокруг своей оси. — Он смотрит гоблинам прямо в глаза как маленький, но гордый говнюк, которым он и является, и тычет пальцем в лес, потом в свою грудь, потом показывает два пальца, потом изображает, будто у него связаны руки, и делает страшные глаза. Он пытается сказать: «Там, в лесу, двое ваших! Их связали! Вам надо их спасти!»       Все, что я говорил, я показал на себе. Вся партия пялилась на меня, как на идиота, но, знаешь, к тому моменту меня уже многие считали клоуном, поэтому я постарался забить и просто делать то, что хочу.       Дэнни заморгал.       — Ты типа пытаешься их обмануть?       — Ну да. Они же тупые. У них мудрость как у Финна, а у Финна восемь. Они практически родственники, — заявил я.       Ронни прыснула. Дэнни вздохнул и сказал:       — Кидай проверку… э-э… взлома замков? Короче, просто кинь d20, и если выкинешь высоко, я скажу, что они купились.       Я потряс кубик, дунул в кулак и кинул. Восемнадцать. Все за столом выдохнули. Дэнни откинулся на стуле и, усмехаясь, сказал:       — Гоблины смотрят на странный куриный танец Скользкого Финна и переглядываются. Самый здоровый рычит на своем наречии, что, если бы Скользкий Финн знал гобличий, означало: «Похоже, этот бедный умственно-отсталый малыш пытается нас предупредить», — (Эдди закатывает глаза, вспоминая слова бывшего мастера подземелий). — В конце концов, гоблин хватает копье и, жестом приказав остальным сидеть у костра, уходит в лес в том направлении, куда показал Финн. Двое других остаются, но теперь они явно нервничают и постоянно оглядываются.       Ронни толкнула меня локтем и прошептала:       — Ты сейчас отправил босса в лес искать несуществующих пленников?       Я кивнул, уши у меня горели, а щеки болели от сдержанной улыбки. Господи Иисусе, я был чертовски доволен собой! Я за две секунды придумал классную хитрую вещь, и она сработала! Я бросил кубик, швырнув судьбе вызов, и он подтвердил: моя идея была хороша, я на верном пути. И мир подыграл мне.       Впервые в моей чертовой жизни мир работал так, как мне надо.       Ронни Экер: Дальше мы, конечно, все равно влипли. Пока вожак бродил по лесу, я — то есть, Эония, — попыталась снять оставшихся гоблинов из лука, но промахнулась, и началась стычка. Мы с Эдди пали в бою смертью храбрых, но наше возбуждение ничуть не угасло из-за нашей безвременной кончины. Я бы сказала, все было решительно наоборот! (Смеется)       Эдди Мансон: После игры, когда мы шли домой уже поздним вечером, я молчал всю дорогу до Форест Хилз. Ронни думала, что я расстроен из-за того, что мы померли в первом же ваншоте, но на самом деле я задумался о другом. Книги, как руководство D&D или то, что любил читать я перед написанием песен, были отличным каркасом. Они дали мне язык и богатую почву для обогащения лора наших альбомов. D&D же подарила мне движение. История — это путь из завязки, препятствия, выбора, последствия. В куплете ты заявляешь героя, в припеве ты показываешь его боль или его цель; соло — момент, когда все решается. И если ты держишь эти нити в руках, ты можешь заставить людей плакать, смеяться, бояться. Вот тогда ты действительно становишься Мастером этой вселенной.       Дэнни старался быть крутым мастером, но он работал по верху, во многом полагаясь только на модуль и правила. Он… ну, не использовал воображение на полную, понимаешь? Он как будто сдерживался и боялся сделать нечто странное, а мне было на такие дела насрать! Я хотел, чтобы каждая наша выходка — даже самая дурацкая — обрастала плотью, которую никто бы не мог повторить, и без разницы, насколько нелепо я при этом буду выглядеть. Я подумал: «Будь я на месте Дэнни, я бы изобразил, как шумит лес, и получше просчитал бы повороты в битве, и упомянул бы, что гоблины смердили и так мы вышли на их привал» и прочие идеи в таком духе (Усмехается). И еще я бы завел героев в петлю и заставил выбираться из ловушек сообща, чтобы позже столкнуть их в большой драматичной битве. То есть, ты поняла… Я придумывал полноценный путь, который не стал бы легким, но запомнился игрокам надолго.       Помню, как вернулся в трейлер, сел на кровать и уставился в стену. Уэйн заглянул ко мне и спросил, все ли в порядке. А я пробубнел ему:       — Уэйн, сегодня я нашел сокровище.       Он посмотрел на меня о-очень внимательно (Эдди хохочет).       — Только не говори, что ты опять что-то свистнул, Эд.       — Что? Нет! Боже мой, дядя. Короче, мы сегодня с Ронни пошли к Дэнни Майерсу и там…       В ту ночь я в один присест сочинил песню Under the Spell. Жаль, что она так и не была издана… Но иногда мы все еще играем ее на концертах дома, в Индиане! Можно сказать, она — пролог ко всем последующим моим текстам.       Песня Under the Spell никогда не издавалась официально и не вошла ни в один альбом Corroded Coffin, однако ее черновик, датированный октябрем 1979 года, сохранился в личном архиве Эдди Мансона. Он любезно показал его мне, и, изучив текст, я могу с уверенностью сказать: это первая песня, в которой отчетливо проглядывается значительное влияние Dungeons & Dragons на его авторский метод. До этого момента, по признанию самого Эдди и Ронни, их ранние стихи представляли собой набор мрачных, но статичных образов: «замок, луна, кровь, смерть», без какой-либо вменяемой идеи. Under the Spell первой продемонстрировала зачатки подлинного таланта рассказчика Эдди Мансона: у лирического героя появилась мотивация, а сюжет развивается по принципу «действие — последствие».       Герой песни — безымянный вор, который, пытаясь обокрасть башню колдуна, попадает в плен и, чтобы выжить, притворяется, будто сам находится под действием чар. Он разыгрывает безумие, размахивает конечностями, бормочет бессвязные угрозы, и стражники-гоблины, решив, что он опасен, отводят его к шаману. В финале вор убегает, унося с собой амулет, который, как выясняется, и был источником чар, поработивших гоблинов. Главный герой невольно освобождает их — и уходит в лес под их растерянные, но благодарные взгляды.       Under the Spell так и осталась неизданным дебютом, но именно с нее, по сути, начался тот Corroded Coffin, которого узнал мир: группа, которая рассказывает истории, а не просто шумит на гитарах. Впрочем, это не означало, что Эдди и его группа не будут прибегать к экспериментам.       Примечание: в 1993-м году, во время акустического сета в Индианаполисе, Эдди исполнил Under the Spell, перед этим высказавшись о ней так: «Эту песню я написал, когда мне было тринадцать, в ночь после того, как впервые сыграл в D&D. На самом деле, народ, она ужасна. Это самые первые мои каракули… И я чертовски ее люблю».

***

      Эдди Мансон: Нас с Ронни все-таки взяли в партию, и так у нас впервые появилась своя коммуна. Приятно было оказаться в какой-то… в каком-то обществе, понимаешь? В школе нас по прежнему не считали за людей, но зато каждый четверг, в подвале Дэнни, мы переживали охренительные командные приключения в лице великих героев. Потом Дэнни уехал в колледж, и мы перебрались играть у другого парня, Малкольма, где к нам подключились его братья. Вообще состав партии часто менялся, но ядро оставалось: я, Ронни и еще пара-тройка таких же изгоев, которым некуда было идти после школы. Мы побеждали, умирали, создавали новых персонажей, снова умирали… И где-то через пару месяцев игр я понял: мне давно мало просто сидеть за столом и кидать дайс за одного героя. Мне необходимо было управлять всем.       В D&D, Мастер — все равно что Бог. Ты создаешь мир, ты решаешь, какие опасности ждут героев за углом, кто из NPC предатель, а кто говорит правду, когда выпадает сокровище, а когда — смерть. Ты держишь в голове всю картину целиком и от нее решают судьбы уже всех остальных участников партии. Это безумно пьянящее чувство контроля. А я… в моей жизни никогда и ничто не шло как я хочу. Моя семья разрушилась, моя школьная жизнь тоже, а пожар уничтожил мой дом. Поэтому, сидя за перегородкой мастера, видя весь этот потрясающий волшебный мир перед собой… (Эдди вздыхает) Я понял, что так ты можешь оживить свой мир — и все в нем будет меняться исключительно так, как тебе вздумается.       Так что, я попросил последнего нашего мастера подземелий, Кэла, дать мне попробовать подменить его. Я готовился несколько ночей, хотя у меня уже были кое-какие заметки для большой и классной компании, но я решил в этот раз не торопиться и двигаться поэтапно. Я нарисовал карту, придумал сюжет, злодея, все увлекательные ходы до каких только мог додуматься… И когда я сел за ширму и начал описывать, вроде бы, пещеру — как пахнет сыростью, как капли падают с потолка и все в таком духе, — я увидел, что ребята меня слушают с такой… заторможенностью, что ли? Словно я их загипнотизировал (Эдди улыбается уголками губ). Да, пожалуй, им понравился мой стиль игры. Им чертовски понравилось. В тот вечер я понял, что мне это дело очень по душе. Я вел почти все наши кампании.       Ронни Экер: Эдди здорово расслабился за ширмой. Только там и за гитарой из него полностью уходила вся та накопленная злость к миру и уступала место его врожденному таланту шоумена. Он весь светился, когда вел игру. Он прекрасно препарировал нашу реакцию и подбрасывал именно то, что нас зацепит и не позволит заскучать. Я знаю что это то, в чем он по-настоящему нашел себя, потому что, глядя на него сейчас, выступающего с большой сцены по телевизору? Я все еще вижу того мальчика за ширмой Мастера Подземелий, страстно рисующего для всех — и в особенности для себя — убежище от реальности. И теперь его фантазия привлекает не только парочку изгоев из подвала, но и миллионы людей по всему миру.       Для Эдди это значило целую жизнь.       Эдди Мансон: Жить стало легче с тех пор, как мы начали играть в D&D. Я обрел ориентир для творчества и классную компанию. Я был всецело поглощен ею и нашей с Ронни новорожденной группой…