Часть 6

Спасательная операция заняла вечность. По крайней мере, так казалось Вару, который сидел на узком выступе, прижавшись плечом к Пику. Каждый раз, когда сверху доносился панический крик Феликса или сухие распоряжения Куромаку, Вару выдавал какую-нибудь язвительную шутку. Но голос его срывался, а руки, спрятанные в карманах толстовки, мелко дрожали. Когда их наконец вытянули наверх с помощью самодельной системы тросов, сооруженной из веревок и магии Куромаку, Вару первым делом картинно повалился на траву. — О-о-о, земля! Сладкая, грязная земля! — он начал целовать сухую почву, вызывая у Зонтика нервный смешок. — Знаете, там внизу я уже начал писать завещание. Пик, я завещал тебе все свои запасы краски и мои любимые дырявые носки. Храни их у сердца! А тебе, Феликс, я завещал свою коллекцию дохлых жуков, чтобы ты научил их радоваться жизни. — Вару, ты невыносим даже после того, как чуть не погиб, — вздохнул Куромаку, поправляя очки. — Твои витальные показатели в норме, но колено нуждается в фиксации. Пик стоял поодаль, отряхивая пыль с куртки. Он не сказал ни слова, но его взгляд… Вару чувствовал его кожей. Это был не тот ледяной игнор, что раньше. Это было что-то новое, тяжелое и… понимающее? От этого взгляда Вару становилось теснее в груди, чем в той расщелине. Вечер того же дня: Дом клонов погрузился в уютный вечерний сумрак. В гостиной горел торшер, пахло лекарствами и горячим шоколадом, который Феликс приготовил «для реабилитации». Вару сидел на диване, его нога была туго забинтована. Он вертел в руках свои очки, рассматривая трещину на левой линзе. Послышались тяжелые шаги. Пик сел в кресло напротив, поставив на столик две кружки крепкого чая. Без сахара. Как они оба любили. — Твои очки, — коротко сказал Пик, кивнув на разбитый аксессуар. — Выбрось их. Я достану тебе новые. — Ого, Король проявляет щедрость? — Вару снова надел треснувшие очки, мир вокруг него теперь был не просто зеленым, а еще и «разбитым». — А может, мне нравятся эти? Они теперь как моя душа — такие же дефектные и смотрят на мир под странным углом. Знаешь, Пик, я ведь на самом деле специально их разбил. Хотел посмотреть, сможешь ли ты разглядеть в моих глазах вселенскую печаль. Ха-ха! Представляешь, какой я драматичный? Прямо как героиня твоих любимых тупых книжек, которые ты прячешь под матрасом! Пик молча смотрел на него. Он не перебивал. Он ждал, пока поток сарказма иссякнет. — Я не прячу книги под матрасом, Вару, — наконец произнес он. — И я не идиот. Я всё слышал. Там, внизу. И в гараже. И на кухне. Вару замер. Его привычная ухмылка стала деревянной. — Слышал что? Мои гениальные шутки? Рад, что они наконец-то дошли до твоего процессора. Я уже думал, у тебя там всё мхом заросло. — Я слышал правду, — Пик подался вперед, сокращая расстояние. — Ту самую, которую ты так старательно упаковываешь в этот клоунский бред. Ты боишься, что если перестанешь паясничать, тебя просто не будет. Что ты исчезнешь, если не будешь кого-то бесить. Вару хотел ответить. Хотел выдать что-то про то, что Пику пора лечиться от избытка психоанализа, но горло перехватило. Он просто молча смотрел на Пика сквозь треснувшее зеленое стекло. — Больше не надо, — Пик протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, снял очки с лица Вару. — Со мной — не надо. Шути для Феликса, издевайся над Зонтиком, если тебе так проще. Но здесь... — он коснулся ладонью щеки валета, — можешь просто помолчать. Это будет самая смешная твоя шутка за всю историю. Вару зажмурился. Без очков и без слов он чувствовал себя голым. Но рука Пика была теплой и мозолистой. Это было реально. Это было надежно. — Значит... — прошептал Вару, открывая глаза. — Значит, я теперь могу сказать, что ты мне по-настоящему противен, и ты мне не поверишь? Пик едва заметно улыбнулся — одними уголками губ. — Не поверю. — Отлично, — Вару потянулся вперед, утыкаясь лбом в плечо Короля. — Потому что ты — самый ужасный лидер, самый скучный клон и я искренне надеюсь, что твои рога вырастут еще на метр. Слышишь? Я тебя просто ненавижу. — Я тоже тебя слышу, Валет, — Пик положил руку ему на затылок, прижимая ближе. — Я тоже тебя слышу. За окном сгущалась ночь, скрывая за собой все цвета и фильтры. В этой темноте правде больше не нужно было притворяться шуткой.