Разбитое окно

Вечер в хрущевке тянулся медленно. На столе в студии стояли недопитые банки "Адреналина", валялись лоскуты ткани, а на манекене висело худи с кривым принтом, которую они так и не переделали. Горе сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Рома устроился на старом диване, крутил в пальцах сигарету, но не прикуривал. – Ты сегодня вообще молчаливая, – заметил он. – А что мне, песни петь? – огрызнулась Лиза, но без обычной злости. Просто устало. «Налей мне, дорогой. Давай забудем эту боль. Я слишком молодой. Разбил окно в балкон». Она спрыгнула с подоконника, потянулась к балконной двери. Дернула раз, другой – ручка не поддавалась. Рома хотел сказать, чтобы не трогала, но не успел. Горели дернула сильнее, и старая рама хрустнула. Стекло треснуло длинной паутиной. – Твою мать, – выдохнула она. – Бывает, – Рома пожал плечами. – Давно пора менять. Он встал, подошел к ней, заглянул через плечо на трещину. Лиза раздраженно дернула плечом, но не отошла. – Пойдем курить, – сказала она. – Здесь душно. Они вышли на лестничную клетку. В старом доме было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь. Лиза прислонилась к стене, достала сигареты. Рома встал напротив, прикурил от ее зажигалки. «Очень хотел курить. Тебя мне не забыть. Я вспомнил образ твой. Тебя не заменить. Тебя не изменить». – Я думал, ты сегодня поедешь к себе, – сказал он, выпуская дым в потолок. – А смысл? Завтра с утра примерка, – Лиза пожала плечами. – Я уже привыкла здесь ночевать. Она сказала это буднично, но Рома зацепился за слова. Она часто оставалась здесь. Они часто оставались вдвоем в этой тесной квартире, где пахло краской для ткани и старыми обоями. Он ловил себя на мысли, что не представляет, как бы работал без нее. Как бы жил без нее. Но он молчал. Они докурили, вернулись в студию. Лиза сразу ушла в маленькую комнату, которую они называли складом, и принялась разбирать коробки с фурнитурой. Рома сел за стол, взял в руки эскиз, но не мог сосредоточиться. – Слушай, – начал он, когда она вышла с новой партией замков. – А ты вообще думала о том, что будет через пять лет? – Через пять лет? – Лиза сгрузила коробки на стул и устало выдохнула. – Не знаю. Надеюсь, мы все еще будем это делать. – Вместе? – А как иначе? – она посмотрела на него так, будто вопрос был глупым. – Мы же команда. Рома кивнул, но внутри все сжалось. Команда. Он терпеть не мог это слово. Он смотрел на трещину на стекле, которую сам недавно сделал, когда полез закрывать форточку. И на нее смотрел. И чувствовал себя мальчишкой, который боится сказать главное. Горе заметила, что он смотрит на нее странно, но ничего не сказала. Просто подошла к холодильнику, достала две банки энергетика, одну бросила ему. – Держи. А то сидишь, как вареник. – Спасибо, – усмехнулся он. Они снова работали. Лиза включила музыку, но тихо, чтобы не мешать. Рома перебирал варианты принтов, она примеряла на себя новое худи и крутилась перед зеркалом. – Что-то здесь не так, – сказала она, дергая рукав. – Рукав короткий, – согласился Рома. – Я говорил, надо было добавить сантиметр. – Ты всегда говоришь, – фыркнула Лиза. – Ладно, переделаем. Она скинула худи, бросила на диван, и они заспорили о крое. Спорили громко, с перебиваниями, но без настоящей злобы. Так они всегда работали – через конфликт, через бесконечные «нет» и «переделай», но в итоге всегда приходили к чему-то общему. К ночи они выдохлись. Горели растянулась на диване, свесив фиолетовые волосы с края. Рома сидел на полу, прислонившись спиной к тому же дивану. – Я, наверное, скоро поеду, – сказал он, хотя сам не хотел никуда ехать. – Оставайся, – бросила Лиза не глядя. – Тут диван свободный. – Ты же говорила, что на нем спать невозможно. – Ну и потерпишь, – в ее голосе снова прорезалась обычная колкость. – Я же терплю. Рома улыбнулся. Она часто была резкой, но он давно научился читать между строк. «Оставайся» означало, что ей не хочется быть одной. Он остался. Они выходили курить уже три раза за вечер, но каждый раз, возвращаясь, он чувствовал, что не может выкинуть из головы ее лицо. Ее вечно недовольное, злое, красивое лицо. Он вспоминал его даже когда она стояла рядом. А представить, что когда-нибудь это закончится, было страшно. Они еще сидели какое-то время в тишине. Лиза листала что-то в телефоне, Рома смотрел в потолок. Потом она отложила телефон, прикрыла глаза. – Уже утро, – сказала она тихо. Сквозь щели в старой шторе пробивался серый рассветный свет. В комнате стало светлее, но неуютно – так бывает только в старых квартирах, когда солнце подсвечивает все трещины и потертости. Рома смотрел на нее. Она лежала с закрытыми глазами, расслабленная, без своей обычной брони. Он мог бы сейчас сказать. Мог бы повернуться, взять за руку и сказать все, что копилось годами. Но он боялся. Боялся, что она встанет и уйдет. Что соберет вещи и больше никогда не вернется в эту студию, где они начинали с нуля. Лиза открыла глаза, поймала его взгляд. – Чего? – Ничего, – быстро сказал он и отвернулся. – Ты странный, – заметила она. – С самого вечера. – Просто устал. – Ну да, – Горели села на диван, потянулась, хрустнув спиной. – Ты всегда говоришь «просто устал», когда не хочешь говорить правду. Рома промолчал. Она права, но он не мог заставить себя сказать. Лиза встала, прошла к окну, раздвинула штору. Рассвет уже разгорался, и треснутое балконное стекло делило небо на странные полосы. – Знаешь, – сказала она, не оборачиваясь, – я тут иногда думаю. Что если бы мы не встретились тогда, на этом дурацком фестивале. У меня бы ничего не было. – У тебя все равно бы что-то было, – возразил Рома. – Ты упертая. – Упорство – это не про бизнес, – Лиза повернулась к нему. – Это про людей. Я бы без тебя… не знаю. Может, бросила бы все. Или не начинала бы вообще. Она сказала это просто, будто говорила о погоде. А у Рома внутри все перевернулось. Он смотрел на нее – растрепанную, в старой футболке, с фиолетовыми волосами, которые давно не обновляла, – и не понимал, как можно быть такой сильной и одновременно такой слепой. – Ты серьезно? – спросил он. – В смысле? – Ты правда не понимаешь, – он встал с пола, подошел к ней ближе. – Я не из-за бизнеса здесь. Лиза нахмурилась. – А из-за чего? Рома смотрел на нее и понимал, что если сейчас не скажет, то никогда не скажет. Что это утро, этот рассвет, эта трещина на стекле – все это знак. Он больше не может. – Из-за тебя, – сказал он. – Только из-за тебя. Лиза замерла. Ее лицо ничего не выражало, только глаза стали темнее. – Не шути так, – тихо сказала она. – Я не шучу, – Рома сделал шаг вперед. – Я уже несколько лет не шучу. Просто не мог сказать. «Придет рассвет и все Уйдет в небытие. Останется лишь сон». Он думал, что сейчас все рухнет. Что она засмеется, скажет, что он дурак, и выставит за дверь. Что этот рассвет станет последним, когда они вместе в этой студии. Он почти видел, как все, что они построили, уходит в небытие. Горели смотрела на него. Ее губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки. Она привыкла защищаться, привыкла быть той, кто отталкивает первой, чтобы не оттолкнули ее. – Ты дебил, – выдохнула она. – Знаю. – Дебил, – повторила она громче. – Столько времени… Я думала, я одна такая. Рома замер. – В каком смысле? – В прямом, – Лиза скрестила руки на груди. – Ты думаешь, я просто так здесь ночую? Просто так терплю твои дурацкие эскизы и вечно кружки на столе? – Я не оставляю кружки, – возразил он. – Оставляешь, – отрезала Горе. – И я терплю. Потому что… – она замолчала, отвела взгляд. – Потому что без тебя не могу. В студии стало тихо. Слышно было только, как где-то на улице проехала машина, и как скрипнула балконная рама от сквозняка. Рома шагнул к ней еще ближе. Лиза не отступила, только сжала пальцы на предплечьях. – Можно мне… – начал он, но она его перебила. – Если ты меня сейчас поцелуешь, я задушу тебя этим худи, – сказала она, кивнув на манекен. – А если не поцелую? – Тогда тоже придушу, – она почти улыбнулась. – За трусость. Он протянул руку, коснулся ее лица. Горе вздрогнула, но не отстранилась. Ее щека была холодной, а глаза смотрели серьезно. – Я не хочу, чтобы ты ушла, – сказал он. – Я никуда не уйду, – ответила она. – Куда я от тебя уйду, идиот. Он поцеловал ее. Лиза сначала напряглась, а потом расслабилась, и ее руки разжались, опустились ему на плечи. Она была ниже на голову, и ему пришлось наклониться. Когда они отстранились, уткнулась лбом ему в грудь. – Если ты кому-нибудь расскажешь, что я тут чуть не расплакалась, – сказала она глухо. – Знаю, – усмехнулся Рома. – Ты меня кастрируешь. – Не кастрирую, – она подняла голову, посмотрела на него. – Но сделаю так, что ты пожалеешь. Он засмеялся, обнял ее крепче. Горели не сопротивлялась, просто стояла, вцепившись в его футболку, как будто боялась, что если отпустит, то все исчезнет. – Давно надо было, – сказал он. – Молчал бы, – буркнула она. Они стояли так посреди студии. Рассвет уже полностью разгорелся, и косые лучи падали на их старый диван, на разбросанные эскизы, на треснутое балконное стекло. – Что теперь будет? – спросила Лиза, не отрываясь от него. – А что было? – Рома пожал плечами. – Все то же. Работаем, шьем, спорим. Только теперь еще встречаться будем. – И ты все так же будешь оставлять кружки? – Не оставляю я кружки, – снова возразил он. Горе отстранилась, посмотрела на него с прищуром. – Ладно, – сказала она. – Врешь – значит, врешь. Терпеть буду. Она отошла к дивану, села, потянулась за своей банкой энергетика. Рома остался стоять у окна. – Горе, – позвал он. – Что? – Я правда давно хотел сказать. Просто боялся, что ты… – Что я? – она подняла на него глаза. – Что ты не захочешь со мной работать. Или вообще видеть меня. Лиза поставила банку, посмотрела на него долгим взглядом. – Дурак, – сказала она в третий раз за утро. – Ты мой партнер. Ты мой… – она запнулась, подбирая слово. – Мой человек. А теперь еще и мой парень. Без тебя я бы не справилась. И не хочу справляться. «Я беру телефон. Набираю тебе. Я хочу что-б ты знала, что Ты сожрала мою душу И разбила мне сердце. Но кто бы мог подумать Что мы не будем вместе». Рома смотрел на нее и думал о том, сколько раз он брал в руки телефон, чтобы написать ей что-то, кроме рабочих сообщений. Сколько раз набирал ее имя в сообщениях и стирал. Сколько раз лежал ночью и думал, что если она узнает, то все разрушится. А она стояла перед ним и смотрела так, будто сама ждала этого все время. – Ты правда думал, что я не захочу быть с тобой? – спросила она тихо. – Боялся, – признался он. – Дурак, – фыркнула Горе. – Ты мой. – Собственница. – прошептал Рома. – Ну, есть за мной такой грешок. – ответила Лиза. Она подошла, взяла его за руку, сжала пальцы. Они стояли у окна, и рассвет уже полностью заливал комнату. Горели посмотрела на треснутое стекло. – Надо починить, – сказала она. – Починим, – ответил Рома. – Не сегодня, – она зевнула и снова прижалась к нему. – Сегодня я спать хочу. – Иди на диван. – А ты? – Я рядом. Она кивнула, потянула его за руку к дивану. Они упали на старые подушки, Лиза устроилась у него на плече, закрыла глаза. – Ром, – сказала она уже сквозь сон. – М? – Никому не рассказывай, что я сплю с тобой в обнимку. Я репутацию порчу. – Никому, – пообещал он. Она уснула почти сразу. Рома смотрел в потолок, слушал ее дыхание и чувствовал, как внутри наконец-то отпускает. Три года напряжения схлынули за один рассвет. «Я вспомнил образ твой. Тебя не заменить. Тебя не изменить». Он улыбнулся, закрыл глаза и провалился в сон. «Придет рассвет и все Уйдет в небытие. Останется лишь сон». А в студии было тихо. Рассвет сменился обычным утром, город за окном проснулся, но в их маленькой хрущевке время шло медленно. Как всегда. Треснутое балконное стекло отражало солнце, на манекене висела недошитая худи, на столе стояли банки. И два человека спали в обнимку на старом диване, который помнил все их начало.