Лихорадка

Лихорадка накрыла Маэдроса к полуночи. Марина не отходила от его постели, запретив ассистентам даже приглушать свет: ей нужно было видеть малейшее изменение цвета кожи на лоскутах. В покое пахло спиртом, горькими эльфийскими травами и тяжелым, металлическим запахом крови. Это не был беспамятный бред — к ужасу Марины, Маэдрос оставался в полном сознании, запертый в клетке своего горящего тела. Эльфийский дух отказывался отключаться, заставляя его проживать каждую секунду послеоперационного шока. Его била крупная дрожь. Кожа, еще днем казавшаяся бледным мрамором, теперь пылала сухим, нездоровым жаром. Болело все: изрезанные бедра, откуда Марина брала кожу, спина, лишенная фрагментов мышц, и, конечно, само предплечье. Новая кисть казалась ему раскаленным чугунным слитком, который приковали к его кости. Каждый удар сердца отзывался в пришитых нервах ослепительной вспышкой, словно в руку раз за разом втыкали тысячи игл. — Не трогай повязку, Майтимо, — резко, но негромко сказала Марина, когда его левая рука непроизвольно дернулась к забинтованному правому локтю. — Я знаю, что тебе кажется, будто рука горит. Это кровь пробивает дорогу. Потерпи. Маэдрос открыл глаза. В них не было тумана — только концентрированное страдание и пугающая ясность. Он тяжело дышал, скрежеща зубами так, что звук разносился по всей комнате. — Она... она слишком тяжелая, — прохрипел он, и пот градом покатился по его впалым щекам. — Словно ты вшила мне внутрь... свинец. Марина приподняла край простыни. Отек был ожидаемым и сильным: лоскутная кисть увеличилась в объеме, натянув швы до предела. Она взяла заранее подготовленные полотна, пропитанные густым раствором антибиотика, который она цедила из плесневых культур в подвалах. Эти холодные, пахнущие аптекой повязки она начала аккуратно накладывать поверх основных бинтов, чтобы охладить ткани и не дать инфекции ни единого шанса, хотя чистота эльфийской крови и так поражала ее. — Тяжесть — это хорошо, — Марина коснулась его плеча, пытаясь передать ему хоть каплю спокойствия. — Это значит, что мозг принял новый вес. Титан Куруфина прочен, а твоя плоть должна к нему привыкнуть. Куруфин стоял в тени у окна, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Он видел, как его брат, переживший Ангбанд, сейчас содрогается от каждого движения Марины. — Ты обещала, что боль — это жизнь, — глухо произнес Куруфин, обращаясь к ней. — Но смотреть на это... почти невыносимо. — А ему невыносимо это чувствовать, — отрезала Марина, меняя очередную повязку на бедре Маэдроса. — Но посмотрите на края ран. Никакого гноя. Никакой красноты, которая бывает при заражении. Его тело принимает каждый лоскут как родной. К утру лихорадка не ушла, но стала ровной. Маэдрос затих, глядя в потолок остекленевшим, но все еще осознанным взглядом. Он не спал ни минуты. Марина, чьи глаза покраснели от усталости, продолжала смачивать повязки антибиотиком, следя за тем, чтобы отек не пережал новые сосуды. Она заметила, что у эльфов регенерация идет с бешеной скоростью, и сейчас эта скорость работала против них, превращая процесс заживления в ускоренную пытку. Когда первые лучи солнца коснулись зубцов Химринга, Маэдрос едва заметно шевельнул пальцами здоровой левой руки, словно проверяя, слушается ли она его еще. А затем, собрав всю свою волю, он перевел взгляд на правую, забинтованную руку, которая лежала на подушке, как странный, изрезанный швами артефакт. — Она живая, — прошептал он, и в этом шепоте, несмотря на боль, Марина услышала тень того самого торжества, которое видела в операционной. — Я чувствую... как она пульсирует.