Дикиджи

С владом пора покончить. Друг стоит у плиты, держа в руках поржавевший по кромке старый чайник. Он выглядит так же, как и в Калифорнии, — только более уставший, более бледный, с тёмными кругами под глазами. Он не оборачивается, просто ставит чайник на плиту и зажигает газ. — Я знаю, — говорит он, чувствуя, что хотел бы скандала, хотел бы ругани и драки, только не это чувство, только не то пренебрежение, с которым Гуменник теперь смотрел на других спортсменов категории Б. — Но мне нужно было тебя увидеть. — Зачем? — Пётр подходит ближе, останавливается в двух шагах от Влада, и его голос становится холодным. Он всегда был холодным, только вот Влад обманулся, поверив, что теперь, сегодня, сейчас он может быть таким же взволнованным, как когда он говорит с Ильёй. Малинин. Жалкий птенец, неполноценный вампир, желторотый инвалид. Которого Петя, казалось бы, любил даже больше собственной жизни. — Ты приехал в Питер, чтобы сказать мне что-то важное? Или надеешься на что-то? Влад поворачивается к нему. Смотрит с надеждой, тут ведь нет Малинина, он ведь знает его так мало, он паразитирует на Пете, забирает с него все соки. Влад может дать больше. — Я приехал, потому что хотел увидеть тебя. Потому что скучал. Потому что не могу больше ждать, всё равно спать не ляжешь. Дай побыть с тобой еще чуть-чуть. — Ждать чего? — Пётр не думал о Владе, кроме как о потенциальной подстилке на Илью, только смысла в этом ноль. Это другой человек, вампир, что не мог протянуть без крови пусть чуть дольше, но всё равно не мог. С вампирами у него не ладится, приходится идти на уступки. — Того, что вернусь в сборную? Завтра меня с позором выкинут, ты уже номер 1, разве мало? Влад молчит, будто номер в сборной повлияет на то, что внутри горит и просится наружу, просится перегрызть глотку Илье, заявить права на Петю. Он всё смотрит на Петра, на его усталое лицо, на тени под глазами, на то, как он стоит, будто вцепившись в фонарный свет из окна, засунув руки в карманы, ища там, наверное, пластыри, которыми залепит раны, нанесенные другим, и внутри него всё сжимается от боли. — Я знаю, — говорит он наконец, и его голос ломается. — Но я не могу перестать надеяться. Пётр смотрит на него долгую секунду, и внутри него поднимается что-то странное, что-то более тёмное, более требовательное, жестокое, взращённое на собственной крови и, быть может, скуке. Он устал. Он хочет забыться. Он хочет почувствовать что-то, кроме пустоты, потому что завтра всё кончится. Он делает шаг вперёд, хватает Влада за плечи и прижимает к стене. Грубо. Жёстко. Не спрашивая разрешения, и смотрит так тёмной зеленью в глаза, тёмной поволокой наполненные, и ждёт отвращения. — Ты этого хотел? — шипит он, нависая над Владом. — Ты приехал сюда, чтобы я тебя? Разве так поступают с друзьями? — Нет… — Влад пытается вырваться, но Пётр держит крепко. — Нет, Петя, я не… — Тогда зачем ты здесь? — Пётр прижимается к нему всем телом, и его губы касаются шеи Влада, так всегда делал Илья, когда терпеть голод становилось невозможно. — Зачем ты приехал, если не хочешь, чтобы… Ты ведь из-за этого чуть не убил Илью. И снова об Илье, снова о этом никчёмном, ведь всё дело в жалости и глазах невинных. Наверное, потому Гуменник делает сто шагов вперёд к нему. Влад уже давно не вызывает ничего, кроме усталого ожидания. Дикиджи дрожит, руки упираются в грудь Петра, пытаясь оттолкнуть, но сил нет. Он не хочет сопротивляться. Он хочет, чтобы Пётр остановился сам всё понял, сделал этот выбор за него, не портил и без того несуществующие отношения. Или чтобы не остановился, больше никогда не обновился. Он не знает. — Ты не поедешь на финал? — выдыхает он, пытаясь отвлечь Петра, пытаясь вернуть его в реальность. — Скажи, что не поедешь. — Нет, — Пётр поднимает голову, и его глаза — тёмные, холодные — смотрят на Влада с вызовом, очерчивая яму между ними ещё глубже. — Я уеду завтра. Когда закончу дела. — Петя… — Влад пытается освободиться, но тот не отпускает. — Не надо. Не делай этого. — Ты приехал ко мне в мой город, — цедит Пётр сквозь зубы, как будто зло, как будто ненавидя. — Ты пришёл в мою квартиру. Ты искал меня, писал мне, катался за мной зачем? Он целует Влада — грубо, влажно, с языком, который врывается в чужой рот без спроса. Влад замирает, его глаза расширяются, но он не отвечает на поцелуй, просто стоит, принимая это, позволяя Петру делать с ним что угодно. Потому что он его проблема, от которой не двинуться, хочется лишь прижаться и терпеть, потому что мало, потому что обидно. Пётр отрывается, смотрит на него, и внутри закипает злость. Он хотел страсти, хотел ответа, хотел почувствовать, что он чего-то стоит в теле такого покорного друга. А Влад стоит, как жертва, и позволяет себя целовать, не сопротивляясь, не пытаясь перехватить инициативу. — Что с тобой? — рычит Пётр, отступая на шаг, не желая вступать в горькую игру обиженного. — Ты же хотел этого! Ты приехал за мной! — Я хотел, — говорит Влад, и его голос прерывается, сам не понимает, что говорит, а говорить-то хочется, только не унизиться ещё больше, только не опозориться. — Я люблю тебя. Но не так… — А как? — Пётр хватает его за ворот толстовки, притягивает к себе. — Как ты хочешь. Он тянется к молнии олимпийки, расстёгивает хлопковую преграду Влада — грубо, не глядя, пальцы дрожат от злости и желания. Он хочет взять Влада прямо здесь, у двери, чтобы доказать себе, что он всё ещё может чувствовать, что он сильнее любого пиявца, что он всё ещё живой и живее всех, что его тело ещё способно к борьбе и ненависти, к приятной тоске и желанию… — Ты не поедешь, — шепчет Влад, но его голос слабый, почти безвольный, он пытается ухватиться за эту надежду на совместное, пусть и посыпанное солью раной, но их общее, далёкое от понятия спортивной дружбы. — Скажи, что не поедешь. Останься. Пожалуйста. — Не могу, — Пётр стягивает с него одежду, бросает на пол, и его руки уже на кромке футболки детской какой-то с мультяшным героем. — Нет, это мой шанс, я ради него так долго шёл, столько вытерпел. Я дошёл до финала. Влад закрывает глаза, позволяет Петру раздеть себя, позволяет его рукам скользить по его телу, позволяет его губам касаться его шеи, его ключиц, его груди. Он не сопротивляется, потому что не может. Потому что он любит этого человека даже таким — злым, холодным, эгоистичным. Пётр прижимает его к стене, и его рука скользит вниз, к паху Влада. Он чувствует, что тот не возбуждён. Совсем. И внутри него закипает новая волна злости — на Влада, бесполезного по сути человека. Казалось бы друга. — У тебя не встаёт, — усмехается Пётр, и в его голосе — презрение. — Ты приехал ко мне, а у тебя даже не встаёт? Ты что, не хочешь меня? — Я люблю тебя, — шепчет Влад, и его голос ломается на последнем слоге. — Я люблю тебя, Петя. Останься. Пожалуйста. Останься со мной. Не надо ехать. Не надо оно тебе. Но жизнь жестка, в ней даже если очень долго просить и хотеть, и надеяться, мало что выйдет. Не ко всему готово человеческое сердце и человеческая гордость, особенно к тому, за что уже ответил ты перед другими людьми. И если ради утоления собственного голода придется переступить через всё хорошее, чему учат в школе, он непременно это сделает. Потому что он хочет большего. Намного большего, чем может дать ему Питер. — Я не могу, — говорит он, и его голос звучит твёрже, чем он ожидал. — И ты это понимаешь лучше меня. Влад отшатывается, его лицо искажается от боли, будто бы мир померк и всё хорошее высосали из души, из сердца и стен этого старого дома. — Почему? — шепчет он. — Почему ты не можешь остаться? Неужели в этом несостоявшемся вампире дело? В том, что он такой жалкий и уступил тебе место на гран-при? — Потому что только на его месте и только с ним я могу побеждать. Влад смотрит на него долгую минуту. Его лицо становится бледным, почти таким же белым, как у Ильи в момент самого страшного голода. Он хочет сказать что-то, но слова не ложатся на язык. Он просто стоит, глядя на Петра, и внутри него что-то умирает. Что-то взращённое совместными поездками, общей тайной, попкорном и парком аттракционов. Что-то взрослое, слов мало, надеждой упиваемое вернуть прошлое. Юность, наверное, так и кончается. — Ты стал таким же, как он, — говорит он наконец, и его голос звучит глухо. — Ты больше не человек. Ты — чудовище куда хуже меня. Ты не видишь ничего вокруг себя. Ты не видишь меня. Ты не видишь, что я готов на всё ради тебя. Ты не видишь, что я люблю тебя. — Но вместе с тем ты всё еще здесь, нравится? Устраивает вот так? — выдыхает Гуменник у самого его уха, и Влад, влекомый тоской и обманом, позволяет себе обмануться, отходит от стены, неуверенно шагает в сторону, Петя идет за ним. Гуменник пропускает Влада в сторону, сам достает телефон. Находит контакт Ильи, пишет короткое сообщение:

«Скучаешь по мне?»

Ответ пришёл через минуту. «Нет.» Пётр усмехнулся. Он знал, что Илья врёт. Знал, что тот всё ещё голоден, всё ещё тоскует, всё ещё не может перестать думать о нём. Упивается его кровью из холодильника, нарушает весь лечебный план, потому что чувствует что-то. И это что-то давно пора обозначить. Вампир красивый, но бестолковый, и человек решил дать ему повод для ревности. Он сел рядом с Владом, взял его за руку и поднёс его запястье к своим губам. Поцеловал, пугая своими действиями. Потом прикусил кожу — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. И спустя мгновение совсем ошарашил. Поднёс своё запястье к губам помятого, как птица, выпавшая из гнезда, Влада и прошептал: — Пей. — Что? — Влад отшатнулся. — Нет, Петя, я не… — Пей, — повторил Пётр, и в его голосе сталь. — Без крови ведь не получится, да? Влад посмотрел на него, понимая, к чему идёт дело. Без крови не выйдет. Крови голодный спазм отозвался на слово, на запах, с ума сводящий запах Пети. Он медленно наклонился, коснулся губами запястья, его язык скользнул по коже, пробуя на вкус. Пётр почувствовал, как тёплое дыхание коснулось его плоти, и внутри него что-то дрогнуло самодовольное, властное, правильное. Отдавая, стал еще более значимым, просто отдавая по чуть-чуть себя. Он сделал фото, не думая ни секунды, чтобы было видно, как Влад целует его запястье, как его глаза полузакрыты от удовольствия, как на бледной коже Петра уже проступили капли крови, отправил эту страшную картинку, что точно будет иметь последствия, Илье с подписью:

«Я тоже.»

Ответ пришёл через долгие минуты, когда Дикиджи напивался им всласть. Даже такому осознанному вампиру, прожившему немало жарких солнечных дней и ночей, потребовалось крови, чтобы ожить. Илья ведь тоже ожил от одного вида и прислал фото. На нём — его обнажённое тело, бледное, почти синеватое в темноте их ставшей общей комнаты. На груди — разлитая тёмная, почти чёрная жидкость. Кровь. Стакан крови, который он выпил не до конца, пролил на себя неумело, но игриво. На фото видно, как капли стекают по его животу, как его рука сжимает край простыни, как его глаза — красные, воспалённые — смотрят прямо в камеру с вызовом и тоской. «Ты внутри меня даже сейчас.» Пётр смотрел на фото, и внутри него разливалось тепло, будто бы сам напился чего-то горячего. Что та кровь, которую он отдал Владу, уже смешалась с кровью, что он сцедил для Ильи где-то там, в Калифорнии. И от этого ему становилось легче. Будто он был с ними обоими сразу. Будто он не выбирал, а просто существовал в двух мирах. Как же хорошо. Он убрал телефон, посмотрел на Влада, и его взгляд стал тёмным, требовательным. — Ты вроде как любишь меня? — спросил Петя, осознавая, что дороги назад быть не может, что он сейчас совершит ошибку, но если не сделает это сейчас, то навсегда потеряет вкус. — Тогда докажи. Он толкнул Влада на диван, навис над ним, и его руки уже расстёгивали ремень на его джинсах. Влад не сопротивлялся, всё смотрел на Петра с такой отчаянной любовью, с такой болью, что у того на секунду защемило сердце. Но он отогнал это чувство. Никакой нежности, завтра трудный день. Если дать слабину, если сказать, что ты рядом, если соврать, то и сам в секунду поверишь в это. Лучше быть подонком, чем проигравшим. А проигрывать вампирам так просто, особенно когда они смотрят на него своими хищными глазами. Он грубо развернул Влада, поставил на колени, и его пальцы скользнули по сухой, напитанной будто бы чем-то сладким, разгорячённой коже. Кровь течёт по запястью, по пальцам, и Гуменник, развращённый податливостью Ильи, вводит два перепачканных пальца в доступного Влада. Сначала скулёж, но он быстро прекращается, когда второй рукой Гуменник касается его вставшего члена. Это неправильно, сухо и больно, но вампир стерпит её. Не больнее, чем умирать, не больнее, чем падать с сложных прыжков. Крови мало, всегда мало, но стерпеть невозможно, особенно когда вампир сладко стонет. Терпеть оказывается невозможно. Либо человек такой потрясающий любовник, либо сила, с которой Влад в него влип, настолько огромна, что дурманит разум. И последние инстинкты сохранения. Третий палец входит мягче, и вампир беззастенчиво стонет, тянется за поцелуем, и Гуменник приникает к его губам, отвлекая от возможной боли. Всё же целоваться с Ильёй иначе, он другой, и оттого всё, что может произойти рядом с ним, всегда приобретает красный окрас. Влад целовать так по-человечески. Он вошёл в него грубо, почти жестоко, и Влад вскрикнул от боли, но не отстранился. Он только прижался лицом к подушке, сжимая её пальцами, и его спина выгнулась под тяжестью Петра. Гуменник накрывал член рукой, проводя ею вверх-вниз, оттягивает кожу и позволяет Владу вновь прикусывать его кожу. Потому что крови мало, всегда мало. Слюны мало, сил терпеть тоже нет. Пётр двигался быстро, резко, и внутри него столько страсти и желания доказать себе, что он может взять, может владеть, может быть тем, кого боятся и хотят. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло лицо Ильи — бледное, с тёмными кругами под глазами, с этим его вечным, голодным, требовательным взглядом. Он представил, что под ним — Илья. Что его кожа — бледная, почти прозрачная, а не загорелая, как у Влада. Что его волосы — белые, рассыпающиеся по подушке, а не тёмные, короткие, срезанные чьей-то злой рукой. Что его стоны — высокие, льющиеся из горла зацелованного, с примесью боли и удовольствия, а не сдавленные, полные отчаяния терпящего и симулирующего удовольствие. — Илья… — прошептал он, и это имя сорвалось с его губ, как молитва. Влад замер под ним. Его тело напряглось, и Пётр почувствовал, как тот сжался вокруг него, как его дыхание перехватило от боли. Он понял, что Влад слышал. Что тот знает, о ком думает Пётр, даже когда занимается с ним сексом. — Ты… — начал Влад, но его голос сорвался от болезненного отчаяния, вытертого рукой носа. Илья, Илья, всегда Илья. — Молчи, — перебил Пётр, и его голос звучал зло, почти агрессивно. — Не говори ничего. Не думай ни о чём. Он продолжал двигаться, и его мысли снова уносились к Илье. К тому, как тот лежал на кровати в Калифорнии, с пролитой кровью на груди, с этим вызовом в голубых, а может быть, и красных глазах. К тому, как он пьёт его кровь, как эта кровь становится частью его, как они связаны невидимой нитью, которую невозможно разорвать. Илья значит, кажется, больше, чем можно представить. Нужно будет поговорить после финала. Обязательно поговорить. Он кончил быстро, почти грубо, и его тело содрогнулось в последней судороге, когда Влад сжимает его сильнее. Он упал на сильную спину, прижался лицом к его лопаткам, и его дыхание — частое, прерывистое — коснулось влажной кожи. — Прости, — прошептал он, но это такое важное извинение адресовано не Владу. Оно в каждом переплетении звуков принадлежит Илье. И себе. И всему тому, что он разрушил и разрушит своей рвущейся наружу жадностью. Спустя минуту отстранился, поднялся с дивана и пошёл в ванную, не оглядываясь. Только слышал, как Влад тихо ругается на себя и всю эту странную смесь событий, уткнувшись лицом в подушку, как его плечи вздрагивают, как он сжимает край простыни, пытаясь успокоиться и не разреветься. Но Пётр не обернулся, не пошёл разубеждать его. Он не мог смотреть на него. Потому что знал, что увидит в его глазах то же самое, что видел всегда — любовь, которую он просто не потянет. Горячая вода стекала по его телу, смывая пот, кровь, слёзы. Он смотрел на своё отражение в зеркале — на бледное острое лицо, на тёмные круги под глазами, на следы укусов на шее, оставленные Ильёй, что всё ещё не зажили. И думал о том, что он сделал. Стал таким же чудовищем, а может быть, и хуже. Только вот разве это плохо? Так он стал сильнее. У него появилась способность бороться ради себя, ради собственных целей. Но он не жалел о случившемся, потому что рано или поздно это бы произошло. Потому что внутри него горел тот холодный, расчётливый огонь, что всегда стремился поджечь собой кого-то другого, выпить из кого-то все силы, чтобы появилась способность идти дальше. Огонь, что до сих пор двигал им вперёд. К победе. К золоту. К той жизни, где он будет свободен от всех, от обязательств, от законов, договоров, обязательств, от всего, кроме голода. Он вышел из душа, оделся и вернулся в комнату. Влад уже сидел на диване, одетый, с пустым взглядом. Некогда блестящие темные глаза больше не смотрели на него с тем же восторгом. — Я уезжаю завтра вечером, — сказал Пётр, и его голос звучал ровно, почти равнодушно. — Ты можешь остаться здесь, сколько захочешь. Ключ у тебя есть. Влад поднял голову, и его глаза — покрасневшие, опухшие — встретились с глазами Петра, сытыми и какими-то нечеловеческими, несмотря на всю благородную, идеальную природу его человеческого тела, нетронутого никакой смертью.

И Дикиджи даже завидовал.

— Ты даже не спросишь, что я чувствую? — спросил он, и его голос надломился. — Ты просто используешь меня и уходишь? — Ты понимал это изначально, еще когда меня выбрали для Олимпийских, — Пётр протер устало переносицу, разговор должен случиться, но так его не хотелось. — Пусть ты и сильный соперник, но это разный уровень. Я вернулся закончить дела, в Калифорнии у меня масса возможностей. У тебя теперь свое место, у меня свое, мы больше не в конфликте. Влад усмехнулся, его усмешка была наполнена горечью и злобой. — Я думал, что моё место — рядом с тобой. В Калифорнии у тебя одна возможность — сдохнуть от клыков сошедшего с ума Малинина. Его ведь не пустили на Гран-при, потому что после наших экспериментов у него крышка отлетела и он оголодал окончательно? И ты, сука, всегда выбираешь его. Даже когда он на другом конце мира и не представляет для тебя никакой опасности? Пётр не ответил, просто прошёл мимо, взял телефон, и его пальцы пробежали по экрану. Слова Влада ранят его пусть холодное, но всё-таки сердце. Причины отсутствия Ильи и его дикость — это разные понятия. Но только от одного упоминания его имени всё внутри дрогнуло. Илья никогда его не убьет, ведь так? Мысли кучковались разные, и все они обращались словами, потому он написал Илье короткое сообщение:

«Завтра я лечу в Китай. После финала — я твой. Весь. И только твой.»

Он нажал «отправить» и убрал телефон. Ильи не было рядом, но Пётр знал, что тот чувствует его. Что та кровь, которую они делили, связывает их крепче любых слов, и слова эти иногда делают лишь только хуже. Он повернулся к Владу, чтобы наконец поставить точку. Влад его ненавидит, его любовь сменилась жестокой обидой, и это нормально. Гуменник бы испытывал то же, если бы с ним поступили так. Потому что Малинина он не собирается ни с кем делить. — Ладно, скажу на твоем языке: я люблю Малинина, — сказал он, и это признание прозвучало как приговор всему, что придумал себе в отчаянной надежде Владислав. — Я люблю его, Влад. Даже если он монстр и перегрызет мне глотку в голодном порыве. И это мой выбор, и если ты хочешь сохранить хоть что-то, то ты должен уважать его. Потому что Илья — мой выбор. Уважать выбор того, кого любишь, того, чья любовь тебя настолько вымораживает, что теряться хочется и умереть желательно. Но уважать выбор ради того статуса дружбы, который все эти годы строился на односторонней тайной любви. Настоящая жестокость. — Я знаю, — сказал он в пустоту, понимая, что проиграл еще тогда, у бассейна, и все это просто комедия и цирк, только бы позлить его любимого пиявца. — Но мне плевать на этот твой выбор, потому что он ошибочный. Тебе с ним по кайфу, с ним удобно. Можно подмять под себя слабого и всю его семейку! Только вот простой путь — он не всегда правильный! Он поднялся с дивана, хлопнул по джинсам, как будто скидывая несуществующую пыль, и направился к двери. На пороге он обернулся и посмотрел на Петра в последний раз. — Когда он порвет тебе глотку, я не вспомню о том, что это был твой выбор. Я не принимаю ни его, ни тебя. Лучше бы ты умер! Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком. Пётр остался один. Так и стоял в пустой квартире, сжимая телефон в руке, и смотрел на фотографию Ильи — на его обнажённое тело, на разлитую кровь, на его дикие глаза, которые смотрели прямо в камеру. И внутри него разливалось странное, почти болезненное тепло. Он знал, что Влад прав. Что он будет один в момент смерти, только это никогда не случится от руки Ильи, потому что победа — это не то, что может заполнить пустоту. Но он не мог остановиться. Потому что только так он приближался к блистательному чемпиону. Лёг на диван, где ещё хранилось тепло Влада, закрыл глаза и позволил себе утонуть в мыслях об Илье. О том, как тот пьёт его кровь. О том, как их тела сплетаются в темноте. О том, что они никогда не будут вместе по-настоящему, но всегда будут связаны друг с другом и этим холодным, расчётливым спортом. А потом он улетит в Китай, он выиграет финал Гран-при, он станет лучшим. А после он вернётся к Илье, и всё будет так, нужно и правильно.

Второй этап Гран-при. Эверетт, США.

Ледовый дворец «Эверетт» гудит, принимая в своих объятиях несколько тысяч зрителей, журналистов, судей, тренеров — все они здесь, чтобы увидеть, как Пётр Гуменник, нейтральный спортсмен, человек без флага, человек без страны, человек, которого ненавидят все, выходит на лёд и делает то, что получается у него лучше всего на свете. Заявка на победу, если судьи окажутся благосклонны, и, скорее всего, проход в финал. Конечно же, если судьи позволят тому случиться. Пётр стоит у борта, слушая, как объявляют его имя. Аплодисменты — жидкие, сдержанные, почти враждебные. Он знает, что многие в этом зале не хотят его победы. Они хотят, чтобы он упал. Чтобы он провалился. Чтобы он исчез, как и все те, кто пытались встать на место очевидно любимого Ильи. Но он не исчезнет. Он будет здесь, на этом льду, и он докажет им всем, что он — лучший, что он носит свое имя и что договор не означает быть проигравшим. Он скользит в центр арены, и музыка начинается. «Дракула». Программа, поставленная в усмешку всему тому ужасу жизни, что он испытал. Но здесь, в Эверетте, она звучит иначе — острее, злее, как вызов всему миру обратить внимание на то, что как будто бы вампиры рядом. Он прыгает. Первый четверной — чисто. Второй — чисто. Третий — чисто. Зал начинает аплодировать, нехотя, но всё же. Четвёртый — идеально. Дорожка шагов — как танец смерти. Вращение — заклинание синих глаз, которыми Илья тогда приманил его к себе. Он заканчивает программу, и на мгновение в зале воцаряется тишина. А потом — взрыв. Аплодисменты, крики, свист. Но Пётр не слышит их, только смотрит в одну точку — туда, где за бортом, в зоне для приглашённых особых гостей, стоит Илья Малинин. Вампир выглядит по-другому. Не таким, каким Пётр впервые увидел его в Калифорнии. Напившись его крови сегодня ночью, он окреп, набрал вес, его лицо уже не такое бледное, под глазами почти нет тёмных кругов. Он выглядит почти здоровым. Почти. Но Пётр видит признаки болезни, которые не может скрыть ни один грим, ни один костюм. Слишком бледная кожа, слишком красные глаза, слишком напряжённые плечи. Илья всё ещё болен. Он всё ещё голоден. Он всё ещё нуждается в нём. Он выходит с катка под аплодисменты, проходит в зону интервью, где его уже ждут журналисты. Среди них — те, кто будет писать о нём с ненавистью, и те, кто будет искать в его словах хоть намёк на раскаяние. Он не даст им этого. — Пётр, вы только что показали уверенный хороший результат. Как вы себя чувствуете? Он смотрит прямо в камеру, и на его губах — холодная, почти высокомерная улыбка. — Я чувствую себя победителем. Это всё, что имеет значение. Вопросы сыплются один за другим, но он слышит их лишь краем уха. Его взгляд скользит в сторону, туда, где за стеклянной стеной стоит Илья. Он не смотрит на Петра. Он смотрит в пол, сжимая в руке стакан с тёмной жидкостью, и его лицо — непроницаемое, как маска. Илья бы хотел сегодня выступить, точно бы хотел, но врачи и собственное бессилие не дают ему и шанса. Из всего он смог выцепить только то, что диета опытного вампира Дикиджи позволила ему находиться в обществе людей и выуживать из него только один единственный запах. Держаться за него, ждать, когда любимая шея приблизится к его рту. Между ними пропасть. Не та, что разделяет спортсменов разных стран, потому что теперь они едины. Другая, более глубокая пропасть, нитью над которой протянулась зависимость. Без синих глаз, без крови, без запаха и ощущения нужности всё теряет смысл, всё держится лишь на том, что жалость, жадность и жестокость соединили их мёртвые, полупустые сердца. — Пётр, как вы считаете, ваше участие в Гран-при повлияло на решение некоторых фигуристов отказаться от соревнований? Он возвращается в реальность, смотрит на журналиста и усмехается. — Я не знаю, о ком вы говорите. Каждый принимает свои решения самостоятельно. Если кто-то отказался от соревнований из-за меня — это их выбор. Я не несу за него ответственности. Он знает, что его слова вызовут новую волну ненависти. Он знает, что его будут цитировать, перевирать, осуждать. Он знает, что его фамилия снова появится в заголовках с приставкой «предатель». Но ему всё равно. Потому что он смотрит на Илью, который наконец поднимает голову и встречается с ним взглядом. И в этом взгляде — не ненависть, не презрение, не злость. А голод. Не прошло и пяти часов, как его упырь вновь проголодался, и он обещал кормить его правильно, по регламенту. Только вот всё портят глаза. Пить захотелось и ему, только вот на столе одна негазированная вода бренда спонсора. Лучше бы виски. Глоток, второй. Вода тёплая не убирает до конца жажду, и, наблюдая тонкую шею в поле зрения, внутри него разливается тёплая, тягучая волна. Терпеть нет сил, хочется накормить, хочется отдать и взять, потому он заканчивает интервью коротким «спасибо» и выходит из зоны, направляясь в коридор, где сможет спрятаться в раздевалке. Не оглядывается, но знает, что Илья идёт за ним. Чувствует его присутствие за спиной, как чувствует свою собственную тень. Он заходит в пустую раздевалку, садится на скамейку, и его ноги дрожат от усталости. Пусть он победитель, но всё ещё человек, а у людей больше слабости, чем он может себе позволить, особенно сейчас, когда нужно быть сильным. Снимает коньки, массирует стопы, и в этот момент дверь открывается. Илья стоит на пороге. Наконец-то! Они слишком долго пробыли в разлуке… Только вот как будет крыть, когда они разъедутся на финал. Пётр будет там один, а перед этим поедет в Россию поправить дела. Но как же будет крыть Илью. — Поздравляю, — говорит он, и его голос звучит сухо, почти безжизненно, только глаза умные, знающие направлены на часто вздымающуюся грудь. — Ты прошёл в финал. — Да, — отвечает Пётр, не отрывая встречного взгляда, видит, как тот закрывает за собой дверь. — Прошёл. Тишина. Тягучая, словно смола, и давящая, как свинцовая плита. — Без меня это было просто, да? — Только вот обиду не скрыть, это место его и это участие его. — Ты правда хороший спортсмен, только соперники сегодня были так себе. Пётр поднимается, встаёт рядом, считывая его усталость. Он не откатал сегодня ничего, и программы даже на тренировках вытягивают из него все силы. Всё дело в голоде. Борьба с дикостью привела его упыря в бесконечную слабость. Он бы не смог откачать и короткую, и произвольную. Гуменник убеждает себя в этом каждый день. Илья бы не смог. — Это не было просто, — говорит он тихо. — Мне требуется больше усилий, но вот я тут. Илья молчит, и его пальцы сжимаются в кулаки. Он хочет сказать что-то колкое, но слова застревают в горле. Потому что он видит, как Пётр смотрит на него. Пора перестать ненавидеть Гуменника только потому, что он имеет свои амбиции и цели. Разве выбрал бы Илья его в ту ночь, будь он слабым? Никогда. — Ты не подойдёшь ко мне? — спрашивает Илья, чуть прикрывая глаза, когда дыхание Петра опаляет его щеку. Они спят часто, но никогда это не приязнь, лишь последствие голода Ильи. Никогда их секс не начинался с особенного волнения… Только вот сейчас почему-то внизу нагрето всё теплом и хочет наружу. — Я всё приготовил на случай твоей победы. Илья признаётся, и если бы не был так голоден, наверняка бы покраснел. Ведь всё стало иным, всё изменилось. Сложно сказать, проще или сложнее, но очевидно, что всё теперь не так, как раньше. — Я хочу, — отвечает Пётр, и его голос звучит твёрже, чем он планировал, и в тот же момент, чтобы не напугать впервые сделавшего шаг к нему навстречу, он приникает к его губам. Секунда, две влажного касания, за которое Илья успевает чуть прикусить острыми клыками его губу. Капля крови, совсем крошечная и чистая, пробуждает в Илье новую волну желания, и, не дожидаясь и минуты между поцелуями, приникает к нему вновь. Сцеловывает, слизывает и хочет кусить вновь. Но Пётр не даёт, отстраняет от себя, как вцепившуюся пиявку. — Но сейчас я должен думать о финале. Я сосредоточен на победе, Илья. Если я сорвусь, то ты выпьешь меня. Потерпи немного. — шепчет ему на ухо, поглаживая голодный живот Малинина сквозь полупрозрачную майку. Очередной блядский наряд, не соответствующий тематике мероприятия. Как же Илья любит китч. И как же приятно его после раздевать. — На своей победе, — тихо, обиженно отвечает Илья, выгибаясь ближе под дрожащей рукой. — Отец ненавидит тебя, и даже победа не даст тебе шанса на нормальные с ним отношения. — Я знаю, — перебивает его Пётр, и его голос становится жёстче. — Но твой отец не относится ко мне никаким боком. Ему пора перестать лезть в нашу жизнь. Илья смотрит на него долгую минуту, и его лицо медленно превращается в маску. Причиной многих конфликтов становятся именно амбиции Петра, что идут вразрез с 4-летним планом Романа по завоеванию мира спорта. Гуменник перекрыл воздух Илье, когда должен был стать инструментом его победы. И эти поцелуи между соревнованиями всё только портят. — Нет никакой нашей жизни, — говорит он, и его голос звучит пусто. — Есть ты и отдельно я. Папа часто прав, тебе стоит слушать его хотя бы иногда. Потому что твой риттбергер ужасен. Он разворачивается и уходит, и дверь за ним закрывается с тихим, почти беззвучным щелчком. Потому что всякое сексуальное желание, взращённое на капле крови, легко перерубить одним паршивым разговором об отце. Пётр остаётся один, не сразу, но осознавая, что сам отказался от прекрасного вечера в компании жаждущего Малинина. Неудача. Почти болезненное чувство. Он прошёл в финал. Он сделал всё, что должен был сделать. Но только губы Ильи стали по-настоящему важным событием этого дня. В России он обязательно попросит разрешения выступать и подпишет унизительное заявление о том, что сделает всё возможное, чтобы победить. Только про себя подумает, что никогда в жизни не отдаст ни одну свою победу родине. Потому что его главная победа — даже не случившаяся победа, что подняла его в рейтинге ISU выше головы, а то, что несмотря на всю ненависть и испорченные отношения с живыми, метровый Илья будет ждать его.

Декабрь 2026 года. Финал Гран-при. А может, всё было иначе?

Пётр стоит на пьедестале, и золотая медаль тяжело лежит на его груди. Он смотрит в зал, где тысячи зрителей аплодируют ему, где журналисты снимают его победу, где его имя уже вписано в историю и его родители, должно быть, горды им. Если бы ему было дело до тех, кто внутренне его презирает, он бы обязательно позвонил им. Не сегодня. Он смотрит на своих соперников — Миша улыбается ему с серебряной медалью и нежным белым букетом, японец на третьем месте счастлив просто быть здесь. Они не знают, что он чувствует. Они не знают, через что он прошёл. Они не знают, что эта победа стоила ему всего прошлого, но открыла так много дорог в будущее. Не дожидаясь разрешения, сходит с пьедестала, проходит через зону интервью, отвечает на вопросы с той же холодной, вежливой улыбкой, которая привела его в это место. Говорит о тренировках, о программе, о Рафаэле, который помог ему проработать слабые моменты. Он не говорит о России и вновь игнорирует все вопросы, сжимая лист бумаги под столом. Потому что чувство опасности ближе, чем кажется. Потому что нет времени говорить про одно и то же. Когда все отстают, идёт в раздевалку, закрывает дверь и садится на скамейку. Надо позвонить! И всё смотрит на экран, на сотни уведомлений, на поздравления от людей, которых он даже не знает. И только одно сообщение, которое он ждал, так и не приходит. От Ильи. Он хочет написать ему сам, но не может. Что он скажет? Что он выиграл? Что он стал лучшим? Что он сделал это без него? Илья знает это. Он видел трансляцию. Он наверняка смотрел её в своей комнате в Калифорнии, сжимая край простыни и кусая губы. Пётр убирает телефон, снимает костюм, надевает обычную одежду и выходит из раздевалки. Коридор пуст — все уже разошлись, празднуют, дают интервью, готовятся к завтрашним показательным выступлениям. Он идёт к выходу, и в этот момент его телефон начинает вибрировать. Ну наконец-то Малинин! Достаёт его, смотрит на экран. Только вот не Илья. Босс. Боссом Илья нарек Романа, а значит, разговор будет не просто карательным, а еще и неуместным. Наверное, стоило извиниться. Или не сегодня. — Алло, — говорит он, и его голос звучит ровно, хотя внутри всё сжимается от ощущения страха за то, что это мог бы быть любимый из Упырей. — Гуменник, — голос Романа Скорнякова — холодный, жёсткий и даже слегка насмешливый. — Поздравляю с победой. — Спасибо, я не ожидал вашего звонка. — Я тоже не ожидал, что мне придётся тебе звонить, — Роман делает паузу, и в этой тишине Пётр слышит, как тот перелистывает бумаги. — Но обстоятельства вынуждают меня сделать это. — Что случилось? — Пётр останавливается, прислоняется к стене коридора, и его сердце начинает биться быстрее. — Что-то с Ильёй? — Да, — Роман говорит это так спокойно, что Пётр чувствует, как холод пробегает по его спине. — Мы расторгаем контракт по пункту 3.1.3. Ты нарушил свои обязательства. Договор! Кто-то вспомнил о его существовании спустя столько времени. Пётр замирает. Он знает этот третий пункт наизусть. Он читал его сотни раз, когда подписывал эту четырёхлетнюю кабалу. Пункт 3.1.1: «Сопровождающий (Пётр Гуменник) обязуется соблюдать график забора крови, утверждённый медицинским персоналом Агентства. Процедура проводится в присутствии врача и законного представителя Агентства». Эта строчка выполнялась хило, потому что Илья предпочитал глотать его шею и быть оттраханным, чем сидеть в присутствии врачей. Но есть и другой пункт, который стал его приговором. Пункт 3.1.3: «Проживать по адресу, указанному Агентством, и не покидать территорию США без письменного разрешения Агентства». Он нарушил его. Он уехал в Китай… Россию, Канаду постоянно, пока шла эта гонка. Он оставил Илью одного. Потому что поверил, что тот потихоньку вошёл в ремиссию и справится сам хоть какое-либо время, но справится. — Я не нарушал, — говорит Пётр, и его голос становится твёрже, хотя внутри всё дрожит. — Я был на соревнованиях. Я должен был участвовать. Это была часть нашего соглашения. — Ты уехал в Китай, — перебивает его Роман, и его голос становится ледяным. — Ты оставил Илью одного. Он не получал крови в течение десяти дней. Десяти дней, Гуменник. Ты представляешь, что с ним произошло за это время? Пётр молчит. Он не знает, что сказать. Он знал, что Илья болен. Он знал, что тот нуждается в нём. Но он думал, что сможет справиться. Что Илья сможет пережить это время. Что его организм уже привык к нормальной еде, к солнцу, к жизни без крови. Но он ошибался. — Я слил почти 12 литров, и они хранились правильно. Илье бы хватило этой крови на две недели, если бы вы ей правильно распоряжались! — возмущается Пётр, отстаивая свою правоту. — Илья желал тренироваться, и я не мог отказать ему в этом. Кровь была выпита еще в первую неделю. — Ты сам накормил его? Снова! — ему хотелось выкинуть телефон в мусорку, схватиться за волосы. Все его старательно подобранные советы по уходу за вампиром разбились о жадное желание Романа заменить Илье донора. — И всё равно он в реанимации, — говорит Роман, и его голос ломается с виной, которую Пётр впитывает в себя сухой тряпкой за секунду. — Он лежит в реанимации, Гуменник. Его организм отказался переваривать пищу. Он потерял почти всё, что мы так долго выстраивали. Его иммунитет на нуле. Врачи федерации говорят, что если бы мы не привезли его в больницу вовремя, он мог бы умереть. Пётр чувствует, как земля уходит у него из-под ног. И не в силах больше стоять на ногах прислоняется к стене, его рука сжимает телефон так сильно, что костяшки белеют от гнева, собственного нестерпимого гнева. — Я не знал, — шепчет он. — Я не знал, что это так серьёзно. Я думал, он справится. Я думал, он уже стал человеком. — Ты думал, — Роман усмехается, и в его усмешке столько боли, столько ненависти, что Пётр чувствует это через телефон. — Ты думал, что ты самый умный. Что знаешь его лучше, чем я. Всё равно исход один. Ты уехал на Гран-при, не получив разрешение. Будто бы согласие одного больного человека даёт тебе право уезжать. — Нет, — Пётр пытается взять себя в руки. — Нет, вы не можете этого сделать. Контракт рассчитан на четыре года. Мы подписали его. Я выполнял свои обязательства в соответствии с пунктами. Вы сами обещали мне содействие. — Ты выполнял, пока это было удобно тебе, — Роман говорит это с холодной яростью. — Но ты не был рядом, когда был нужен. Ты уехал, оставил его. Мы вышлем твои вещи в Россию. Можешь не возвращаться. Думаю, на родине тебе будет лучше, ты же всё-таки герой.