Часть 36

Последние очаги сопротивления были подавлены, а угроза, нависшая над регионом, стерта в пыль. Грохот артиллерии сменился тяжелым, монотонным гулом военно-транспортного самолета, взявшего курс на базу. Миссия была официально завершена, «плохое» ликвидировано, но в десантном отсеке царила гнетущая тишина. Леон сидел на узкой скамье, откинув голову на холодную металлическую обшивку. Его плечо было профессионально забинтовано, а через капельницу в вену медленно поступал физраствор. Он выглядел изможденным: щетина, темные круги под глазами и въевшаяся в кожу серая пыль бункера. Амели сидела напротив. Она всё еще была в своей полевой куртке, испачканной его кровью. В руках она сжимала планшет с медицинскими отчетами, делая вид, что погружена в работу. Между ними висело всё то, что произошло за последнее время: пьяная близость в квартире, ледяной холод руин и ядовитая усмешка Ады Вонг. Самолет качнуло на воздушной яме. Леон открыл глаза и посмотрел на неё. — Амели... — его голос был едва слышен из-за гула двигателей. — Мы скоро будем дома. Она подняла на него взгляд. В нем больше не было той профессиональной брони «протокола», которой она прикрывалась в бункере. Осталась только бесконечная усталость и горечь. — Дома, — тихо повторила она, горько усмехнувшись. — Леон, «дом» — это место, где чувствуешь себя в безопасности. А мы с тобой разрушили это чувство еще до того, как ты улетел. Она не стала дожидаться его ответа. Закрыв планшет, Амели встала и подошла к нему, чтобы проверить капельницу. Ее движения были точными, но когда ее пальцы случайно коснулись его здоровой руки, она не отдернула их сразу. На секунду — всего на одну короткую секунду — их взгляды встретились, и в этом столкновении было всё: и сожаление об ошибке, и невозможность вернуться к статусу «врач и пациент». Леон накрыл ее ладонь своей, игнорируя правила и взгляды других солдат в отсеке. — Прости меня, — выдохнул он. Амели ничего не ответила. Она лишь слабо сжала его пальцы в ответ, прежде чем окончательно отстраниться. Самолет летел на запад, унося их прочь от войны, но оба они понимали: самое сложное сражение — попытка разобраться в обломках их собственных отношений — начнется, как только они коснутся земли. Когда тяжелый люк транспортника с лязгом опустился, в салон ворвался воздух родного города — влажный, тяжелый и пропитанный запахом близкого океана. Погода стояла типичная для межсезонья: низкое серое небо, затянутое рваными тучами, и мелкая, колючая изморось, которая мгновенно оседала на разгоряченной коже и металле. Было не холодно, но та самая «сырость», от которой ломило старые раны. Вокруг самолета сразу закипела привычная аэродромная суета. Рев двигателей соседних бортов, выкрики координаторов в рации, скрежет подкатывающихся трапов и гул заправляемых тягачей — всё это сливалось в один плотный шум, от которого закладывало уши. Солдаты в полном снаряжении быстро покидали борт, спеша к ожидающим автобусам, а технический персонал уже начал разгрузку контейнеров. Леон медленно спустился по рампе, придерживая раненое плечо. Каждый вдох этой влажной прохлады отзывался в груди странной смесью облегчения и тоски. Он щурился от тусклого дневного света, который после полумрака бункера казался слишком ярким. Амели шла в нескольких шагах позади него. Ветер тут же растрепал её волосы, а мелкие капли дождя заблестели на её воротнике. Она не смотрела по сторонам, сосредоточенно прижимая к себе папку с документами, словно это был её единственный якорь в этом хаосе. В этой суете, среди бегущих людей и лязга техники, они казались двумя неподвижными точками. Леон остановился у края взлетной полосы и обернулся. Амели замерла напротив, и на мгновение шум аэродрома для них исчез. — Кеннеди! В машину! — крикнул кто-то из сопровождающих, указывая на черный правительственный внедорожник. Леон перевел взгляд на Амели. Она лишь коротко и грустно кивнула ему, поправляя сумку на плече. В этой серой, дождливой погоде их возвращение не было триумфальным. Это было возвращение двух выживших, которые привезли с собой слишком много лишнего груза.