Если ты попросишь — поцелую

Спустя два месяца после разговора в гримёрке. Декабрь пах мандаринами и его парфюмом. Антон ловил себя на том, что вдыхает этот запах даже тогда, когда Арсения нет рядом — наверное, память. Или привычка. Или то, что он боялся назвать любовью вслух, но носил внутри каждый день. После их разговора в гримёрке что-то сдвинулось. Антон перестал контролировать каждое движение. На репетициях он клал руку на поясницу Арсения, когда они проходили мимо. В перерывах садился рядом — не через стул, а вплотную. Однажды, поправляя ему воротник перед съёмкой, задержал ладони на плечах дольше, чем требовалось. Арсений не отстранился. Наоборот — прикрыл глаза на секунду, будто впитывал тепло. «Я могу его трогать», — с удивлением понял Антон. — «Он позволяет. Больше не убегает». Он чувствовал себя подростком, который впервые держит за руку того, кто ему нравится. Сердце колотилось. Ладони потели. И в то же время — было спокойно. Как будто они оба наконец выдохнули после десяти лет задержки дыхания. Зрители замечали их близость. В комментариях писали: «Они такие милые», «Химия нереальная». Антон читал эти сообщения и испытывал смесь счастья и тошноты. Потому что химия была. И она была совсем не игровой. Однажды в середине декабря после особо тёплого выпуска, где они почти не выпускали друг друга из объятий, Арсений зашёл в гримёрку следом и закрыл дверь. — Мы слишком много позволяем себе, — сказал он, прислонившись спиной к косяку. В голосе не было паники — только усталая констатация. — Ты про это? — Антон кивнул на дверь. — Про это. Люди видят. — И что? Мы ничего такого не делаем. — Антон. — Арсений посмотрел на него тем взглядом, который умел только он — тяжёлым, прожигающим, от которого у Антона подкашивались колени. — Ты обнимаешь меня на сцене так, будто я ухожу на войну. — Может, я просто боюсь, что ты уйдёшь. Слова вырвались прежде, чем Антон успел их обдумать. Он и сам не знал, откуда они взялись. Из того самого места, где жил страх — глухой, иррациональный, который не проходил даже после их разговора. Арсений замолчал. Подошёл к дивану, сел — ссутулившись, опустив голову. Антон сел рядом. Протянул руку и накрыл его ладонь своей. Холодную. Чуть дрожащую. — Я никуда не уйду, — тихо сказал Арсений. — Куда я без тебя? Антон сжал его пальцы в ответ. И почувствовал, как внутри разливается тепло — не то, которое греет, а то, которое спасает. *** Для Арсения декабрь стал лучшим месяцем в его жизни. Он просыпался с улыбкой. Рассматривал в зеркале своё лицо — осунувшееся, с кругами под глазами — и думал: «А ничего. Он же смотрит на меня. Значит, не всё потеряно». Он начал позволять себе то, что запрещал годами: касаться. Просто касаться — плеча, локтя, пальцев, когда они пили кофе. И Антон не отстранялся. Мало того — он сам тянулся. На репетициях подходил со спины, клал руки на талию, дышал в затылок. Арсений чувствовал его дыхание через свитер и сходил с ума от того, как это правильно ощущалось. «Я могу до него дотронуться, — думал он. — И он не убирает мою руку. Он улыбается. Он не боится». Но где-то глубоко, на дне, там, где жил тот самый страх, который он никому не показывал, шевелилось нехорошее предчувствие. «Слишком хорошо, — шептал внутренний голос. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Значит, скоро рухнет». Он отгонял эту мысль. Прятал её за объятиями Антона, за его шёпотом «ты справишься», за тёплыми взглядами. Но предчувствие не уходило. Оно сидело в затылке, как заноза, и ждало своего часа. Однажды после съёмки они остались вдвоём. Антон обнял его — крепко, по-хозяйски, прижал к груди. Арсений уткнулся носом ему в шею, вдохнул запах — терпкий, с нотками табака и чего-то сладкого. И вдруг понял, что боится. — Не отпускай, — прошептал он в ключицу. — Пожалуйста. — Не отпущу, — ответил Антон. И погладил по голове. — Никогда. Арсений зажмурился. И позволил себе поверить. Хотя бы на эту минуту. *** — Я в Китай уезжаю. На две недели. С Ирой. Антон сказал это буднично, между делом, за кулисами перед последней съёмкой в году. Он готовился к этому разговору три дня. Репетировал перед зеркалом. Подбирал слова, чтобы не сделать больно. В итоге выпалил как пощёчину. Арсений замер. Антон видел, как его лицо вытянулось — и тут же приняло маску спокойствия. Ту самую, которую Антон ненавидел больше всего. Профессиональную. Непробиваемую. — На две недели? — переспросил Арсений. Голос ровный, как струна. — С третьего по семнадцатое января. — Понятно. — Кивок. Слишком быстрый. — Отдохнёшь. Хорошо. — Арс… — Всё нормально, Антон. — Он улыбнулся. Та улыбка, которая говорила: «Я в порядке, не лезь». — Отдыхай. Передавай привет Ире. И ушёл. Быстро, не оглядываясь. Антон хотел догнать. Но в коридоре уже были люди — осветители, гримёры, кто-то из администраторов. Он остался стоять, сжимая в кармане телефон, и чувствовал, как внутри разливается тоскливое, липкое предчувствие. Дома он написал Арсению: «Я буду скучать». Ответа не было. Через час — прочитано. Через два — молчание. Антон не пересылал. Не звонил. Думал: «Может, ему нужно время. Может, он злится. Может, он прав». В самолёте, когда Ира уснула, прижавшись к его плечу, Антон смотрел в иллюминатор на облака и прокручивал в голове их разговор. Он знал, что делает больно. Знал, что Арсений будет смотреть его сторис. Знал, что тот будет страдать. И всё равно улетел. «Потому что я трус, — сказал он себе. — Самый большой трус на свете». Он выкладывал фото из парка Гарри Поттера, из ресторанов, из отеля. Подписывал весёлыми смайлами. И каждый раз, нажимая «опубликовать», представлял, как Арсений листает ленту, останавливается на его кадре и чувствует тупую, ноющую боль. «Прости, — мысленно говорил он. — Прости, что я не могу иначе. Прости, что я не с тобой». Ира заметила его отстранённость на пятый день. — Ты слишком много в телефон смотришь, — сказала она, когда они сидели в ресторане с видом на город. — Просто хочу всё запомнить. — Ты не запоминаешь. Ты кому-то отправляешь. Антон замер. Телефон лежал на столе экраном вверх. На нём — открытый чат с Арсением. Последнее сообщение было от Антона: видео с летающими мётлами. Арсений не ответил. — Маме, — солгал Антон. — Просто делюсь. Ира посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. И отвела глаза. Она не поверила. Антон знал это. Но она промолчала — так же, как он молчал годами. *** Когда Антон сказал про Китай, у Арсения внутри что-то оборвалось. Не больно — тоскливо, как будто выдернули стержень, на котором держался весь его декабрьский покой. «Две недели. С Ирой. Вдвоём. В одном номере. В одной постели». Он ушёл, не оглядываясь. В коридоре, за углом, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Дышал. Считал до десяти. Потом до двадцати. Не помогло. Дома он налил себе виски. Выпил залпом. Посмотрел на телефон — Антон уже написал: «Я буду скучать». Арсений удалил сообщение, не прочитав до конца. Потом восстановил. Перечитал раз пятнадцать. Не ответил. «Скучать? — подумал он. — Ты будешь скучать? А я, по-твоему, нет? Я уже скучаю. Ты ещё даже не уехал, а уже скучаю. До тошноты. До дрожи». Мысль о том, что Антон будет обнимать Иру, целовать её, засыпать рядом, была ядовитой, липкой. Она заползла в голову и не вылезала. Арсений представлял их — и каждый раз ему становилось физически плохо. А потом начались сторис. Антон выкладывал их каждый день. Сначала фото в аэропорту — они с Ирой счастливые, с кофе. Арсений поставил лайк автоматически, как заведённый. И тут же пожалел. Зачем? Чтобы он знал, что я смотрю? Чтобы ему было приятно? «А мне больно. Мне так больно, что я не могу дышать». На третий день он перестал есть. Не специально — просто кусок не лез в горло. Он сидел в пустой квартире, листал ленту, смотрел на Антона в каком-то дурацком парке Гарри Поттера, и внутри разрасталась чёрная, беспросветная тоска. «Он там счастлив. А я здесь. Один. Как всегда». На пятый день Антон прислал видео — летающие мётлы над замком. Арсений сжал телефон так, что хрустнул чехол. Хотелось разбить его об стену. Хотелось написать: «Зачем ты мне это шлёшь? Ты издеваешься? Ты знаешь, что я люблю тебя. Ты знаешь, что я смотрю на эти фото и умираю по чуть-чуть. И ты всё равно выкладываешь». Он ответил сухо: «Классное видео. Веселитесь». Без смайлов.  Без намёка на тепло. Антон не понял. Или сделал вид. Написал: «Как ты?». «Как я? Я лежу на диване третий день, не ем, не сплю, смотрю в потолок и представляю, как вы трахаетесь в отеле. А ты спрашиваешь «как я»? Ты серьёзно?» Он не отправил это сообщение. Удалил чат. Потом восстановил. Потом написал: «Нормально. Не выдумывай». И заплакал. Впервые за долгое время — навзрыд, в подушку, чтобы соседи не слышали. Плакал от унижения, от злости, от того, что не может ничего изменить. Что он — взрослый мужик, актёр, которого знает полстраны — лежит в тёмной комнате и ревнует к чужой жене. «Она не чужая. Она его жена. А я — никто. Просто коллега, который вовремя не признался». На десятый день он решил, что больше не будет смотреть сторис. Продержался шесть часов — и снова открыл. Новое фото: Ира обнимает Антона со спины, он улыбается. Подпись: «Магия существует». Магия. Существует. Арсений закрыл телефон, лёг на пол лицом вниз и пролежал так час. Пол был холодным. Он чувствовал каждую половицу ребрами. Думал о том, что если бы умер прямо сейчас, Антон узнал бы об этом только через неделю. Когда вернулся бы. И может быть, тогда бы понял. «Но ему всё равно. Ему всегда было всё равно». Эта мысль была самой страшной. И самой неправдивой — он знал. Но в январе, в этой промозглой темноте, правда не имела значения. Имела значение только боль. *** Семнадцатого января Антон вернулся. Арсений знал время прилёта, номер рейса, даже маршрут такси — потому что за эти две недели изучил всё, что можно было изучить. Он не поехал встречать. Не написал. «Пусть сам сделает первый шаг. Если я ему нужен — сделает». Антон сделал. Написал через час после прилёта: «Я вернулся. Соскучился. Завтра увидимся?». Арсений прочитал и не ответил. Два часа. Четыре. Ночь. Первая съёмка была восьмого февраля. Арсений готовился к ней как к бою. Он надел свою лучшую броню — вежливость, отстранённость, лёгкую улыбку. Пришёл в гримёрку первым, сел на диван, взял сценарий рекламы. Сделал вид, что читает — хотя строчки плыли перед глазами. Когда Антон вошёл, у Арсения остановилось сердце. На секунду — всего на одну — он забыл, зачем построил эту стену. Захотелось встать, броситься на шею, вдохнуть его запах, сказать: «Я чуть не сошёл с ума без тебя». Но он увидел кольцо. То самое, тонкое, золотое. Которое Антон так и не снял. — Привет, — сказал Антон. — Привет. Как отдохнул? Голос вышел ровным — Арсений сам удивился. Он смотрел на Антона и не узнавал его. Или делал вид, что не узнаёт. Потому что если бы узнал — разрушился бы. — Хорошо. А ты как? — Нормально. Вот и всё. Два слова. Арсений почувствовал, как Антон растерялся — это было видно по его плечам, по тому, как он замер в дверях. Но не позволил себе смягчиться. «Ты уехал. Ты был с ней. Ты выкладывал счастливые фото. А я страдал. Теперь ты страдай». Это было детское, несправедливое «око за око». Арсений знал это. Но не мог остановиться. Потому что внутри сидел маленький, испуганный мальчик, который кричал: «Он ушёл! Он бросил меня! Я не пущу его обратно, пока он не докажет, что я ему нужен!». *** Антон готовился к этой встрече. Думал, что скажет: «Я скучал», «Ты мне снился», «Прости, что не писал чаще». Но когда вошёл в гримёрку и увидел Арсения — того, кто сидел на диване с каменным лицом и смотрел сквозь него, — все слова вылетели из головы. «Он зол. Он обижен. Он опять закрылся в себе». Антон попытался пробиться. Приносил кофе — чёрный, без сахара, любимый. Арсений оставлял его нетронутым, хотя раньше выпивал за минуту. Писал сообщения — длинные, тёплые. Арсений отвечал «ок» или «понял». Пытался поймать за руку после съёмок — Арсений вырывался, как будто обжигался. — Арс, поговори со мной, — попросил он в конце февраля, когда они остались вдвоём в коридоре. — О чём? — О том, что происходит. Ты меня избегаешь. — Не избегаю. Просто надо работать. — Мы всегда работали. Но раньше ты хотя бы смотрел на меня. Арсений резко развернулся. В его глазах мелькнуло что-то — боль, злость, отчаяние. Антон узнал это выражение. Он сам так смотрел в зеркало по ночам. — Посмотрел. И что? — голос Арсения был тихим, почти безжизненным. — Ты уехал. В свой сказочный отпуск. Счастливый. С женой. А я… — Он не договорил. Махнул рукой. — Забей. Работаем дальше. — Арсений, я не могу работать, когда ты ведёшь себя как… — Как кто? — Как будто меня не существует. — А ты существуешь? — Арсений поднял на него глаза. Красные, с тёмными кругами — видно, не спал ночами. — Ты существуешь для кучи проектов? Или для Иры? Для зрителей? Для всех, кроме… Он осекся. Резко, будто обжёгся. Отвернулся. — Извини. Я не должен был. И ушёл. Антон остался стоять. Смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от обиды — от понимания. Он сделал это. Он уехал. Он выкладывал те фото. Он знал, что делает больно — и всё равно сделал. «Я идиот, — подумал он. — Самый большой идиот на свете». Дома Ира спросила: — У тебя всё хорошо на работе? — Да. А что? — Ты какой-то потерянный. Всё время в телефоне. Или молчишь. Антон посмотрел на неё. Хорошую, правильную Иру, которая ничего не делала плохого. Которая просто вышла за него замуж, думая, что он её любит. — Ир, я… — Не надо, — она улыбнулась, но глаза были грустными. — Я всё понимаю. — Что — всё? Она не ответила. Пошла на кухню, поставила чайник. Антон остался сидеть на диване, чувствуя себя последним мерзавцем. Потому что она понимала. Она давно всё поняла. И молчала — так же, как он молчал годами. *** Первая неделя марта не принесла оттепели. Арсений продолжал держать дистанцию — вежливую, профессиональную, непроницаемую. На съёмках он улыбался ровно настолько, насколько требовал сценарий. В перерывах сидел в телефоне или делал вид, что репетирует слова для спектакля. Антон не сдавался. Он приносил его любимый чёрный кофе — и ставил на стол, даже зная, что тот не выпьет. Он оставлял записки в гримёрке: «Ты справишься», «Сегодня ты классно сымпровизировал», «Улыбнись, пожалуйста». Записки исчезали — но ответа не было. Однажды он заметил, что Арсений выглядит особенно плохо. Синяки под глазами, бледная кожа, дрожащие руки. Антон подошёл ближе — тот отшатнулся. — Ты не ел? — спросил Антон. — Ел. — Врёшь. — Какая разница? — Такая, что я волнуюсь. Арсений усмехнулся — криво, зло. — Волнуешься? Сейчас? После всех тех раз, когда тебе было плевать? — Мне не было плевать. — Ты даже не позвонил. — Я писал! — Ты писал про погоду. Ты писал про Китай. Ты ни разу не спросил, как я. По-настоящему. Не «как дела», а как я дышу. Как я сплю. Ем ли я. Жив ли я вообще. Антон замолчал. Потому что это была правда. Он писал — но избегал главного. Потому что боялся услышать ответ. Потому что если бы Арсений сказал «я умираю без тебя», Антон не знал бы, что с этим делать. — Прости, — сказал он тихо. — Прости, — передразнил Арсений. — Ты умеешь только просить прощения. А делать что-то — нет. И ушёл. Антон смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри рушится что-то важное. То, что они строили два месяца. То, что оказалось ещё хрупче, чем он думал. *** Начало марта превратилось в пытку. Арсений продолжал держать дистанцию, но стена дала трещины. Он замечал, как Антон смотрит на него — с тоской, с надеждой, с болью. Замечал кофе на столике. Записки. Он прятал записки в карман пиджака. Не выбрасывал. Перечитывал по ночам, когда никто не видел. «Ты справишься». «Улыбнись, пожалуйста». «Почему ты не можешь просто подойти и обнять? — думал он, лёжа в темноте. — Почему ты не можешь сказать: «Арс, я люблю тебя, и мне плевать на кольцо, на Иру, на всё»? Почему ты заставляешь меня мучиться?» Но это было нечестно. Антон делал всё, кроме одного — он не говорил «я люблю тебя» после Китая. Может, боялся. Может, не был уверен. Может, Ира что-то сказала. Арсений выдумывал причины, перебирал варианты, сходил с ума от неизвестности. Однажды они ехали в лифте вдвоём. Три этажа. Двадцать секунд. — Арс, — начал Антон. — Не надо. — Я просто хочу… — Я сказал — не надо! Он выскочил на своём этаже и почти бегом добежал до гримёрки. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. «Если бы он сказал «я скучал» — я бы растаял. Если бы сказал «я тебя люблю» — я бы упал на колени. Но он молчит. Он всегда молчит. И я не могу первым. Потому что если я скажу первым — он подумает, что я слабый. А я слабый. Я такой слабый». В середине марта он снова сорвался. Уже дома, поздно ночью. Напился — впервые с января — и набрал Антона. Тот не взял трубку. Арсений звонил шесть раз. Потом написал: «Ты обещал. Ты сказал «если попросишь — обниму». А я прошу. Я уже сто раз просил. Ты меня слышишь?». Утром он удалил все сообщения. Антон не увидел. Или увидел, но промолчал. Арсений ненавидел себя за эту слабость. За пьяные звонки. За то, что не может просто взять и забыть. «Моё, — шептал внутренний ребёнок. — Он мой. Я не отдам. Не отдам его ей. Не отдам никому. Но он сам уходит. А я не могу его удержать. Потому что он не хочет, чтобы его удерживали». *** Двадцатое марта. День рождения Арсения. Антон знал эту дату наизусть. Подарок лежал дома — книга стихов Бродского, которую Арсений хотел, но всё откладывал покупку. Антон нашёл её в букинистическом, заказал через пол-Москвы, заплатил втрое дороже. Но боялся, что Арсений откажется. Посиделки в честь дня рождения устроили прямо в студии после записи программы. Накрыли стол, заказали пиццу, поставили торт. Арсений улыбался — снова той дежурной улыбкой — принимал подарки, шутил, резал торт. Всё как положено. Антон стоял в стороне, сжимая в руках свёрток. Ждал момента, когда останутся вдвоём. Момент наступил, когда гости начали расходиться. Одиннадцать вечера. В студии остались только они двое и Сергей, который возился с колонкой в углу. — С днём рождения, — сказал Антон, подходя ближе. — Это тебе. Он протянул свёрток. Арсений посмотрел на него — долго, пристально. Взял. Развернул. Увидел Бродского. — Откуда… — его голос дрогнул. — Нашёл. Арсений провёл пальцами по обложке. Не поднимал глаз. Молчал. — Спасибо, — наконец сказал он. Тихо. Почему-то невесело. — Арс, я хочу… — Не надо ничего хотеть. — Арсений поднял голову, и в его глазах Антон увидел ту самую стену. Высокую, ледяную, неприступную. — Поздравления принял, подарок получил. Всё в порядке. — Не в порядке. Ты избегаешь меня уже второй месяц. — Второй месяц? — Арсений усмехнулся — криво, нервно. — Ты считаешь? — Считаю. Каждый день. Арсений отвернулся к окну. За стеклом темнела мартовская ночь. Антон смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи, и чувствовал, что если сейчас не сделать что-то — всё рухнет окончательно. — Знаешь, что я загадал, когда задувал свечи? — спросил Арсений, не оборачиваясь. — Что? Арсений обернулся. Его лицо было бледным, глаза блестели. Он смотрел на Антона так, будто решал — жить или умереть. — Чтобы ты меня поцеловал. Воздух в комнате стал другим. Плотным. Тяжёлым. Антон перестал дышать. — В губы. Как человек целует человека, которого… — Арсений запнулся, проглотил ком. — Которого любит. Глупо, да? Сорок лет мужику, а он загадывает желания, как девочка в детском саду. — Арсений… — Не надо меня жалеть. Я знаю, что это невозможно. Ты женат. Ты… ты не можешь. Я не просил тебя об этом вслух. Я просто загадал. Про себя. Для себя. — Его голос дрожал. Глаза блестели — не от слёз, от того, что он изо всех сил старался их сдержать. — Так что забудь. Подарок классный. Спасибо. Он развернулся, чтобы уйти. Сделал шаг к двери. — Арсений, стой. Антон не думал. Если бы он начал думать — он бы остановился. Он бы вспомнил про Иру, про кольцо, про камеры в коридоре, про всё, что было правильно. Но за месяц этой ледяной стены, за две недели китайского ада, за восемь лет молчания — он устал быть правильным. Он подошёл. Схватил Арсения за плечо, развернул к себе. Посмотрел в глаза — испуганные, неверящие, влажные. — Ты загадал, чтобы я тебя поцеловал? — спросил он, почти в губы. — Антон, не надо… — Я исполняю желания. И поцеловал. *** Когда Антон поцеловал его, Арсений сначала не поверил. Совсем. Думал: «Это сон. Я сейчас проснусь. Буду лежать в пустой квартире и плакать». Но губы Антона были тёплыми, мягкими, настоящими. Они пахли кофе и чем-то сладким — тем, чем пахнет только Антон. И Арсений понял: это явь. Он ответил. Не мог не ответить. Вцепился в плечи — так, что наверняка останутся синяки. Ему было плевать. Пусть остаются. Это доказательство того, что он не один. Что Антон здесь. Что он его поцеловал. Слёзы потекли сами. Арсений не пытался их сдерживать. Он целовал и плакал, целовал и всхлипывал, целовал и чувствовал, как внутри затягиваются раны, которые кровоточили с января. «Он здесь. Он со мной. Он меня поцеловал. Значит, я ему нужен. Значит, я не никто. Значит, он меня любит». Антон обнимал — крепко, как тогда, в гримёрке. Гладил по спине. Шептал что-то бессвязное, нежное. Арсений не разбирал слов — ему и не нужно было. Важен был сам звук голоса, вибрация, тепло. Потом они отстранились. Арсений смотрел на Антона — его губы припухшие, щёки мокрые. Он тоже плакал. — Зачем ты это сделал? — прошептал Арсений. — Ты просил. — Я не просил. Я загадал. — Это одно и то же. Арсений рассмеялся. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё. Смеялся, потому что если не смеяться — разревётся навсегда. — Ты идиот, — сказал он. — Ты ненормальный идиот. — Знаю. — Ты женат. — Знаю. — Ты только что поцеловал меня. На работе. В день моего рождения. Когда Сергей был в соседней комнате. — Знаю. — И тебе всё равно? Антон посмотрел на него. Долго. Тяжело. И сказал: — Мне не всё равно. Мне страшно. Мне больно. Я не знаю, что будет завтра. Но сейчас… сейчас мне плевать. Потому что ты загадал желание. А я обещал исполнять. Арсений закрыл лицо руками. Плечи тряслись — от смеха, от слёз, от облегчения. Он смеялся в ладони, как сумасшедший. Потому что внутри, наконец, стало светло. Антон убрал его руки от лица. Заглянул в глаза — красные, опухшие, счастливые. — С днём рождения, — сказал он. — Ты уже поздравлял. — Я хочу ещё раз. И поцеловал снова. Нежно. Медленно. Как будто говорил: «Я никуда не уйду. Я здесь. Я с тобой». Арсений обнял в ответ. Крепко. Надолго. — Не уходи сегодня, — попросил он в плечо. — Пожалуйста. Не уходи к ней. Антон замер. Сердце пропустило удар. — Я не могу… я не могу не уйти. Ира ждёт. — Скажи, что задерживаешься. Что у нас съёмки затянулись. Что угодно. — Арс… — Я знаю, что я эгоист. — Арсений поднял голову. В его глазах было что-то детское — требовательное, капризное, беззащитное. То, что Антон видел в нём редко. Обычно Арсений прятал это глубоко. — Знаю, что не имею права. Что ты женат. Что я должен быть взрослым и отпустить тебя. Но я не хочу. Ты сегодня мой. Ты поцеловал меня. Ты исполнил желание. Значит, ты мой. Хотя бы сегодня. Антон смотрел на него. На этого человека, которого он любил почти десять лет. Который был рядом в самые трудные моменты. Который умел смеяться так, что у Антона внутри всё переворачивалось. Который сейчас стоял перед ним — дрожащий, заплаканный, счастливый — и не верил, что это правда. Он мог бы сказать «нет». Мог бы напомнить о границах, об Ире, о том, что нельзя так. Но он посмотрел в глаза Арсения — и сдался. — Хорошо, — сказал он. — Сегодня я твой. Арсений выдохнул — долго, облегчённо. Всей грудью. И снова прижался — носом к шее, губами к ключице. Вдохнул запах. Запомнил. — Ты обещаешь? — Обещаю. — Тогда не отпускай меня. Ещё немного. Антон не отпускал. Они стояли посреди пустой студии, обнявшись. Мартовский дождь барабанил по крыше. Где-то за стеной гудел город. Где-то дома ждала Ира. Где-то завтра наступит утро с его вопросами, на которые нет ответов. Но сейчас — только здесь, только так — Арсений позволял себе быть слабым. Позволял себе плакать. Позволял себе верить. — Если ты попросишь — поцелую, — прошептал Антон ему в губы. — Прошу, — выдохнул Арсений. — Всегда прошу. И Антон целовал. Снова. Снова. Снова. До тех пор, пока за окном не начало светать. *** Утром Арсений проснулся первым — на полу студии, в чужом пиджаке, с солёным привкусом на губах. Рядом спал Антон — растрёпанный, без колец (он снял их перед сном, Арсений заметил и не сказал ни слова). Арсений посмотрел на него — и подумал: «Я люблю тебя. И ты меня любишь. Этого достаточно? Наверное, нет. Но сегодня — достаточно». Он не стал его будить. Просто прижался ближе, закрыл глаза и попытался запомнить эту секунду навсегда. Антон, не просыпаясь, обнял его во сне. Притянул к себе. И что-то прошептал — неразборчиво, тепло. «Потому что завтра начнётся новая игра, — подумал Арсений. — С новой болью. С новыми «если»». Но сегодня — можно просто быть рядом.