Грусненькая часть🥲

Три года назад Дерек жил в Нью-Йорке, в тесной однокомнатной квартире, больше похожей на склеп, чем на жилище 26-летнего парня. Единственным окном, выходившим на кирпичную стену соседнего здания, почти никогда не проникал солнечный свет — скорее унылый, серый полумрак, который Дерек даже не пытался разогнать. Лампы он включал редко; чаще сидел в темноте, подсвеченной лишь бледным мерцанием монитора. Его жизнь пустовала. Не тосковала — именно пустовала, словно давно покинутая комната, где даже пыль застыла в бездвижности. Сердце, некогда способное на тепло, превратилось в кусок льда — не болело, не ныло, а просто существовало, механически перекачивая кровь. Чувства, которые когда-то назывались «радостью», «грустью», «волнением», потеряли всякий смысл. Они стали словами из чужого языка, которые Дерек понимал интеллектуально, но не ощущал кожей, не чувствовал в животе, не слышал в ритме пульса. Единственным отголоском живого в нём оставались две вещи: Майнкрафт — мир, где он мог отбиться от мира, строить, разрушать, прятаться в недрах кубических гор и забывать о себе, и его младшая сестра. Она приезжала примерно раз в неделю. Каждый её визит начинался одинаково: сначала громкий, требовательный стук в дверь, затем — поток праведного негодования. — Братец! Опять эти банки по всей кухне? Ты из них пил или коллекционируешь промышленные отходы? — кричала она, сметая с журнального столика гору пачек от чипсов. — Господи, когда ты последний раз менял простыни? Я боюсь даже предполагать, какие формы жизни там уже завелись! — Дель.. хватит, пожалуйста, — устало и тихо тянул Дерек, уткнув лицо в ладони. — Ты надоела.. — Братец, ты серьёзно? — Адель обходила комнату, тыкая пальцем в каждый угол. — Сколько ещё времени ты собираешься быть хиккой? Гнить в этой конуре? Ты хотя бы на улицу выходил на этой неделе? Дерек виновато молчал. Он не мог ей соврать — не потому, что был честным, а потому что не видел смысла. Правда была проста: он ненавидел людей. Ненавидел их громкие голоса, их предсказуемые улыбки, их вопросы о работе и личной жизни. Общество причиняло ему почти физическую боль — как солнечный свет тем, кто годы провёл в подвале. Адель вздохнула. Её каштановые волосы, длинные и блестящие, рассыпались по плечам. Она была младше Дерека на 4 года, но выглядела старше — не возрастом, а той странной внутренней зрелостью, которую обретают люди, вынужденные заботиться о брате-отшельнике. — Брат, — вдруг мягко сказала она, подходя ближе. — Ты самый дорогой для меня человек. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя. Она села на край кровати, заваленной грязной одеждой, и положила руку ему на плечо. Её руки мягкие - как пушки облаков, кожа была словно фарфоровой, с лёгким азиатским отливом вокруг глаз. В чертах сестры угадывалось то же семейное сходство, но в ней было больше света, больше жизни. Адель улыбалась мягкой, чуть грустной улыбкой — той, которая говорит: «Я принимаю тебя таким, какой ты есть, но очень хочу, чтобы ты стал счастливее». — Чтобы ты ни делал, брат, продолжай двигаться вперёд, — прошептала она. — Я в тебя верю. Всем своим сердцем. Дерек тогда ничего не ответил. Он просто уткнулся лицом в руки, словно маленький ребёнок, который спрятался от монстра. Адель посидела ещё немного, погладила его по голове, оставила на столе пакет с домашней едой — и ушла. Последнее что увидел Дерек, это ещё уходящий силуэт

***

Звонок от отца. Обычный, будничный звонок, каких были сотни. Дерек взял трубку, ожидая услышать привычное «ты позорище семьи!» — Что? — переспросил он через минуту. Голос был чужим, скрипучим. — Отец, ты сейчас не шутишь? — Дерек, ты что, дубина? — голос отца дрожал, но он пытался держаться. — Никто не собирался шутить. Адель погибла. Она-.. Дальнейшие слова размылись. Погрузились в густой, непробиваемый туман. Зрение потеряло фокус — углы комнаты расплылись, монитор превратился в бесформенное световое пятно. Уши заложило ватой. Дерек слышал не слова, а лишь вибрацию: какой-то монотонный гул, в котором иногда прорывались буквы — «машина», «больница», «не пришла в себя». Он не поверил. Не мог поверить. —Ты врёшь, — сказал он в трубку и бросил телефон на кровать. Следующие часы он набирал номер Адель снова и снова. 19 раз. 37. Он уже сбился со счёта. Сначала шли длинные гудки — её телефон был включён, просто никто не брал трубку. Потом после десятка звонков раздалось механическое: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Он звонил отцу. Тот не отвечал. Звонил матери — та плакала в трубку и не могла сказать ни слова. В ту ночь Дерек не лёг спать. Он сидел за столом, уставившись в чёрный экран монитора, и ждал. Ждал, что вот-вот раздастся звонок. Что Адель скажет: «Прикольная шутка, братец, я жива, просто потеряла телефон!». Что всё это — какая-то дикая, жестокая ошибка. Прошли дни. Неделя. Месяц. Он перестал верить в происходящее вокруг него. Перестал выходить даже из своей комнаты. Монитор горел, но Дерек не играл — он просто смотрел на заставку рабочего стола, где была их совместная фотография: Адель обнимает его за шею, они смеются на фоне какого-то парка. Тогда Дерек ещё улыбался. Искренне. Через три месяца он смирился. Не принял — нет. Смирился так, как смиряются с ампутацией: понимаешь, что конечности больше нет, но по привычке пытаешься на неё опереться и каждый раз падаешь. Адель была единственной нитью, которая держала его в реальности. Теперь нить оборвалась, и Дерек повис в пустоте — без ориентиров, без звука, без тепла. «Мне жаль, — повторял он мысленно тысячи раз. — Мне очень жаль, что я не смог тебя защитить, Адель. Что я даже не попрощался. Что в последний раз, когда ты была здесь, я не обнял тебя.. » Прошёл год. Год, похожий на бесконечное переливание пустоты из одного сосуда в другой. Дерек почти не выходил из квартиры. Отец и мать звонили всё реже — сначала раз в месяц, затем замолчали. Они горевали по-своему, и их горе было отдельным, не пересекающимся с его горем. Так две реки могут течь параллельно, никогда не сливаясь. Однажды ночью, когда за окном лил сильный дождь, Дерек играл в Майнкравт. Исследовал новую пещеру — глубокую, ветвистую, с непривычным винтажным интерьером. И тогда случилось это.. Сначала он заметил, что текстуры начали мерцать. Блоки переливались неестественными цветами, словно кто-то тянул ползунок насыщенности в графическом редакторе. Потом по экрану пошли помехи — не как от неисправного монитора, а как от старого телевизора, который ловит сигнал с другого измерения. А потом он увидел. Короля. Жёлтого короля. Хастура. Он не мог бы описать его форму даже под пыткой. Хастур не был существом в привычном понимании — он был пространством ошибки. Местом, где реальность даёт трещину, и сквозь неё сочится истина. Жёлтый цвет, которого не существует. Углы, сходящиеся там, где им не положено сходиться. Шёпот, который невозможно услышать, но который заполняет черепную коробку до самых краёв. В то же мгновение Дерек узнал. Всё, что хотел знать, и всё, чего боялся узнать. Он увидел смерть Адель. Не как сухую строчку в полицейском отчёте, а как живой, дышащий ужас. Её последнюю секунду — ту самую, когда колёса теряют сцепление с мокрым асфальтом. Её последний вдох — резкий, короткий, почти смешной. Её мысли — не пафосные, не героические, а обычные: «Как глупо», «Мама будет плакать», и «Дерек.. ». Именно Дерека она вспомнила в самую последнюю очередь. Не отца. Не мать. Не лучшую подругу. А Его. И она не злилась. Не обвиняла. Она поблагодарила Дерека — за всё, что было, и за то, чего не случилось. За ту молчаливую любовь, которую он никогда не умел выражать словами, но которую она всегда чувствовала. Дерек отключил компьютер. Ещё довольно долгое время, он не мог начать заниматься теми привычным делами, которыми занимался до этого. Он боялся вернуться в царство Жёлтого короля. Следующие четыре месяца стали адом. Не фигуральным — самым настоящим, рукотворным адом, который Дерек строил для себя кирпич за кирпичом. Мысли о смерти Адель не покидали его ни на минуту. Они проникали в сны, превращая их в кошмары. Они прятались в каждой тени, в каждом скрипе половиц. Дерек почти не вставал из-за стола — теперь он даже не играл, он просто сидел. И тогда пришли другие мысли. Тёмные. Липкие. Они рождались в самом дальнем углу сознания и росли, как плесень на сырой стене: «Никто тебя не ждёт». «Даже похороны устраивать некому — зачем тратить деньги на того, кто так незначителен в своём существовании?». «Ты — ошибка, опечатка, которую никто не удосужился стереть». Он держал на коленях кухонный нож. Смотрел на свои запястья — бледные, исхудавшие, с синими прожилками вен. И сомневался. Долго. Мучительно. Не от страха смерти — а от странной, иррациональной мысли: «А кто же тогда покормит кота соседки?» Он не сделал. Он испугался. Страх сковал его тело.

***

Дерек, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей, разъедавших сознание, поборол свой страх перед неизвестностью и вернулся в игру. Экран моргнул, загрузился знакомый пиксельный мир, жёлтое царство, золотые врата - и тогда он увидел его. Хастур показал ему не только прошлое. Он показал ему будущее. Эйвери появился в его восприятии не как рандомный тип и не как смутное предчувствие. Дерек узнал о нём всё — с такой же пугающей полнотой, с какой он узнал о смерти сестры. Момент рождения Эйвери — маленький комочек желе, его первые шаги, его страх перед темнотой, его любимые фильмы, его смех и его самые постыдные секреты. И главное — Дерек узнал место и время его смерти. Он понял, что именно этот парень — не герой, не спаситель, не ангел, а просто живой, уязвимый, смешной человек — станет для него тем, чем когда-то была Адель. И даже больше. «Именно Эйвери поможет тебе избавиться от мучений», — прошептал ._ .__ _ ___. ._. Когда Дерек сбросил Эйвери вниз — в ту самую пропасть, в тот самый момент, который был зафиксирован в хрониках судьбы, — он ожидал чего угодно. Облегчения. Пустоты. Тишины. Вместо этого его поразила головная боль. Мучительная, смертоносная, такая, какой не бывает в природе. Боль, которая не пульсировала, а вращалась — словно кто-то запустил внутри черепа центрифугу, на полных оборотах перемалывающую его личность. Дерек катался по полу, зажимая виски, чувствуя, что ещё секунда — и его голова лопнет, как перезревший фрукт. Ему хотелось самому себе вспороть череп. Просто чтобы прекратить эти страдания. Не ради смерти, а ради остановки. А потом — ничего. Тьма. Тишина. Небытие, которое длилось мгновение и вечность одновременно.

***

Дерек открыл глаза. Он лежал на траве. Не на нью-йоркской пожухлой земле — на настоящей траве, ярко-зелёной, квадратной, пиксельной, но при этом удивительно мягкой и пахнущей не то яблоками, не то дождём. Небо было кубическим, облака — парящими блоками белой шерсти. Где-то вдалеке паслась прямоугольная корова. Он не помнил всей цепочки событий. Воспоминания о переходе были смутными, рваными, как старый киноплёнка. Он знал только одно: Майнкрафт теперь его дом. Не метафорически — буквально. Мир блоков стал его новой реальностью, его безопасным убежищем, его убежищем от прошлой жизни, которая теперь казалась не более чем тяжёлым, почти забытым сном. Рядом сидел Эйвери. Живой. Целый. Улыбающийся своей странной, чуть дурашливой улыбкой. — Ты как? — спросил он. Голос у Эйвери был звонкий, с лёгкой хрипотцой. — Не знаю, — честно ответил Дерек. — Но, кажется, впервые за долгое время... Нормально.. Внутри него что-то оттаяло. Не сразу, не целиком — тонкая трещинка в панцире изо льда. Но этого хватило. Впервые за три года Дерек почувствовал, что хочет жить. Не существовать — именно жить. Он смотрел на Эйвери — на его взъерошенные волосы, на его желейное личико, на его руки, нервно перебирающие край футболки — и чувствовал странное, почти забытое тепло. Он больше не был один. И теперь Эйвери стал для ним всем: верным другом, товарищем, приятелем и любимым человеком. Тем, кто будет рядом не потому, что обязан, а потому что выбрал. Сейчас Дерек изменился тотально. Не внешне, а внутри. Он стал замечать больше: как пахнет речной водой, как свет падает на лицо Эйвери по утрам, как тишина может быть не гнетущей, а уютной. И он стал думать меньше. Не потому, что поглупел — а потому что понял простую истину: раньше им управляли лишь ум и инстинкты. Железная клетка логики, внутри которой он бился, пытаясь вычислить смысл жизни, как математическое уравнение. Теперь он перестал быть заложником инстинкта самосохранения. Этот зверёк, который вечно шептал: «Осторожно, они тебя обидят», «Не подпускай никого, будешь в безопасности», «Живи один, умри один» — наконец-то замолчал. Или Дерек научился его не слушать. Он стал настоящей, отдельной личностью. Не осколком. Не отражением. Не оболочкой, которую носил, чтобы никто не заметил, как внутри всё сгнило. Он стал собой — тем Дереком, который когда-то смеялся на фотографии с сестрой, который любил строить замки из кубиков, который хотел просто быть счастливым. В глубине души, в том самом, живом месте, Дерек знал: Адель видит его сейчас. И улыбается. Не той грустной улыбкой, которой она улыбалась в последний визит. А счастливой. Настоящей.