Глава 6: Правила

      Они шли всю ночь.       Хонджун потерял счёт времени где-то после третьего часа. В темноте технических туннелей минуты текли иначе — то растягивались в бесконечность, то сжимались в один короткий вдох. Он перестал считать повороты. Перестал считать лестницы. Просто шёл. Ставил ногу, переносил вес, снова ставил.       Главный освещал путь фонарём. Хонджун видел только его широкую спину и край плеча второго связного. Третий шёл сзади — его присутствие выдавали шаги и дыхание. Они не разговаривали. Иногда обменивались короткими кивками — Хонджун замечал это, не поворачивая головы. Привычка. На Нижнем ярусе он научился смотреть, не глядя.       Туннели сменяли друг друга, но ничем не отличались. Поворот, второй, третий. Те же ржавые стены, те же капли, тот же спёртый воздух. Ничего не менялось. За исключением того трупа недалеко от выхода.       Хонджун сразу его узнал. Тот самый, с которого он снял фильтр. Тогда он не сильно всматривался в тело — подумал, может, кто-то со Среднего или Нижнего яруса. Забрал респиратор и ушёл, не оглядываясь. Но теперь, проходя мимо, пригляделся чуть внимательней. Чёрная одежда. Плотная ткань. Высокий воротник. На рукаве — нашивка: круг и три полосы. Точно такая же, как у них. От этого по спине пробежал холодок. Хонджун отвёл глаза и пошёл дальше, не замедляя шага. Связные даже не посмотрели в сторону тела. Может, знали. Может, им было всё равно. А может, это был не первый труп на их пути.       Туннель снова потянулся вперёд — бесконечный, тёмный, одинаковый. Хонджун уже перестал ждать, что что-то изменится, когда впереди показалась лестница. Старая, ржавая, приваренная к стене. Перекладины уходили вверх, в темноту.       Они полезли.       Поднимались долго. Перекладины были скользкими от конденсата, ржавчина крошилась под пальцами и сыпалась вниз, на того, кто лез следом. Хонджун не смотрел под ноги — только вверх, туда, где маячила спина главного. Никто не говорил. Только дыхание, стук ботинок о металл и далёкий скрежет где-то в глубине шахты.       Воздух начал меняться. Не свежесть — до свежести было далеко. Но сырость отступала, сменяясь чем-то другим. Сухим. Тёплым. С едва уловимым запахом гари.       Главный остановился. Хонджун услышал, как он достаёт респиратор — характерный щелчок креплений. Остальные сделали то же. Хонджун принял протянутую маску, закрепил на лице. Фильтры плотно прилегли к щекам, пахли резиной и чем-то химическим.       Только после этого главный крутанул колесо люка.       Тяжёлая крышка отъехала в сторону с глухим скрежетом. В проём хлынул жар — сухой, обжигающий, пропитанный запахом машинного масла и ржавой пыли.       Восточный сектор.       Хонджун выбрался наружу и сразу почувствовал, как пот выступает на лбу. Турбины гудели — низко, утробно, отдаваясь в груди. Пар поднимался от труб густыми облаками и застилал обзор. Даже через респиратор чувствовался едкий привкус.       Они прошли на узкий мостик над турбинами. Внизу мелькали фигуры рабочих — серые, сгорбленные, в таких же масках. Они не смотрели наверх. Их руки двигались механически.       Главный уже двинулся вперёд, не дожидаясь. Хонджун хотел пойти за ним, но замер.       Он посмотрел вниз, на рабочих, на бесконечные ряды труб и турбин. Один из них — молодой парень, может, его ровесник — на секунду поднял голову. Их взгляды встретились. В глазах парня не было ничего. Пустота. Он смотрел сквозь Хонджуна, как сквозь стену. И тут же опустил глаза обратно.       Хонджун почувствовал толчок в спину.       — Шевелись, — сказал связной сзади. Голос был глухим из-за респиратора. — Насмотришься ещё.       Хонджун отвёл взгляд от парня и пошёл вперёд. Мостик качнулся под ногами. Он вцепился в ржавый трос, натянутый сбоку, и двинулся дальше — медленно, осторожно, чувствуя, как металл прогибается под каждым шагом.       Жар давил, вытягивал силы, дышать становилось тяжелее. Пот заливал глаза, но он не вытирал — боялся сбить респиратор.       У дальней стены главный остановился перед дверью. Нажал кнопку. Дверь отъехала вбок, открывая коридор.       Они вошли. Дверь закрылась за спиной, отрезая гул турбин и жар. В коридоре было прохладно, тихо.       — Снимай, — сказал главный, стягивая респиратор.       Хонджун снял маску. Вдохнул. Воздух был спёртым, но не обжигающим. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони.       Они шли по коридору. В конце — ещё одна дверь. Она уже была открыта. За ней стоял мужчина. Увидев связных, молча отступил в сторону.       Они прошли мимо. Хонджун — за ними. Мужчина проводил его взглядом — коротким, цепким. Хонджун почувствовал этот взгляд спиной, но не обернулся.       Впереди открылось огромное пространство.       Цеха Среднего яруса тянулись вдаль, насколько хватало глаз. Станки, конвейеры, трубы под потолком — всё гудело, двигалось, дышало. Воздух был пропитан гарью и озоном, но после Восточного сектора казался почти свежим. Люди стояли у станков, выполняли одну и ту же операцию снова и снова.       Хонджун шёл за главным и смотрел по сторонам — уже не украдкой, а открыто. Здесь, в этом муравейнике, никому не было до него дела.       Где-то справа что-то грохнуло — тяжело, глухо. Хонджун вздрогнул, остановился. Связной сзади чуть не врезался в него.       — Не бойся, — сказал он. Голос звучал устало, но без злобы. — Это пресс. Штампует детали. Каждые пятнадцать секунд — удар. Привыкнешь.       Хонджун не ответил. Пошёл дальше. Считал про себя — пятнадцать секунд. Удар. Снова пятнадцать. Удар. Ритм был ровным, будто сердцебиение этого огромного зверя.       Они миновали несколько пролётов, свернули в боковой проход. Здесь было тише — только гул вентиляции над головой и далёкие удары пресса. Потом снова лестница — вверх, на этот раз короткая. И снова коридор, уже чище, светлее.       В конце коридора главный остановился у решётки. Отодвинул её. За ней был свет — мягкий, ровный, белый.       — Пошёл, — сказал он.       Хонджун шагнул вперёд.       Свет ударил в глаза — яркий, обжигающий. Он вскинул руку, зажмурился. Резь пронзила глазницы, по щекам потекли слёзы. Прижал ладони к лицу и стоял так, чувствуя, как свет проникает даже сквозь веки.       — Не торопись, — сказал кто-то. — Глазам нужно время.       Он дышал. Лёгкие наполнялись воздухом — слишком чистым, слишком лёгким. Кислород ударил в голову. Покачнулся. Затошнило. Упёрся рукой в стену и ждал, пока мир перестанет вращаться.       Отнял руки от лица. Медленно приоткрыл глаза.       Небо.       Огромное, голубое, с белыми облаками, которые плыли — медленно, лениво. Он не знал, что облака могут двигаться. На картинках они были застывшими. А эти жили.       Ветер коснулся лица. Тёплый, мягкий. Хонджун вздрогнул.       — Привыкай, — сказал главный со смешком.       Опустил глаза.       Серая бетонная площадка. Вдалеке, за сетчатым забором, поля. А дальше начинался город. Белые здания, деревья, каналы.       — Машина ждёт.       Хонджун пошёл вперёд. Ступил на гладкий камень — нога скользнула. Покачнулся, но удержался. Пол был отполирован до блеска. Ни крошки, ни трещины. Он не привык к поверхности, которая не хрустит под подошвой.       Кто-то из связных заметил. Ничего не сказал. Только уголок губ дрогнул.       У выезда ждало что-то чёрное, блестящее, приземистое. Хонджун замедлил шаг. Он не понимал, что это. На Нижнем ярусе не было ничего похожего — гладкий корпус без единого пятна ржавчины, прозрачные стёкла, за которыми темнело нутро, колёса, утопленные в арки. Оно стояло неподвижно, но казалось живым. Как зверь, притаившийся перед прыжком.       — Садись, — сказал главный, открывая дверь.       Дверь. Значит, внутрь можно войти. Хонджун не двинулся. Он смотрел на проём, на тёмное нутро, на сиденье, обтянутое чем-то гладким. На Нижнем ярусе не было ничего мягкого. Всё было жёстким, ржавым, колючим. А это...       Связной сзади легонько подтолкнул его в плечо.       — Не бойся. Она не кусается.       Хонджун шагнул вперёд, наклонился и сел. Сиденье прогнулось под ним, приняло тело, как живое. Он замер. Провёл ладонью по обивке — гладкой, тёплой. Внутри пахло чем-то незнакомым — не ржавчиной, не плесенью, не потом. Сладковатым, искусственным. Он вдохнул и задержал дыхание, будто боялся, что запах исчезнет.       Главный сел впереди. Двое других — по бокам от Хонджуна. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая звуки снаружи. Внутри стало тихо — неестественно тихо.       Водитель — Хонджун только теперь заметил его — тронул что-то, и машина ожила. Она поплыла над дорогой — бесшумно, плавно, без единого толчка. Ни тряски, ни скрежета. Хонджун вцепился в край сиденья. Мир за стеклом двигался, а он сидел неподвижно, как будто сама земля плыла под ним.       Связной справа покосился на него, но ничего не сказал.       Город проплывал мимо. Белые здания. Деревья. Каналы с прозрачной водой. Люди — с прямыми спинами, в чистой одежде. Женщина в белом платье. Мужчина с ребёнком на плечах. Ребёнок смеялся. Хонджун смотрел и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не зависть. Не злость. Что-то другое. Он не знал этому названия.       Машина сбавила ход и свернула к высоким воротам. За ними открылся двор — широкий, вымощенный светлым камнем, с фонтаном посередине. Вода взлетала вверх и рассыпалась брызгами, ловя солнечный свет. Хонджун увидел это мельком, через тонированное стекло, и тут же отвёл взгляд — слишком ярко, слишком чуждо.       Машина не остановилась у парадного входа. Она проехала дальше, огибая белое здание с колоннами, и свернула за угол. Фонтан исчез. Вместо него — глухая стена, увитая плющом, и массивная дверь, выкрашенная в серый. Никаких украшений, никаких ступеней. Только камень и металл.       — Выходи, — сказал главный.       Хонджун выбрался наружу. Здесь было тихо, только ветер шелестел листьями плюща и доносился далёкий плеск воды — того самого фонтана, что остался за углом. Он огляделся — ни души. Просто стена и дверь.       Главный подошёл и постучал.       Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял высокий, сутулый мужчина в чёрном костюме. Он окинул Хонджуна быстрым, цепким взглядом, потом перевёл глаза на главного.       — Вы рано, — сказал он. Голос был сухим, без эмоций. — Вас ждали ближе к вечеру.       — Так вышло, — ответил главный. — Он пришёл раньше. Мы не стали ждать.       Мужчина снова посмотрел на Хонджуна — теперь дольше, оценивающе. Хонджун выдержал взгляд, не отвёл глаза.       — Сойдёт, — сказал мужчина. — Дальше мы сами.       Связные развернулись и ушли обратно к машине. Главный на секунду задержался, бросил взгляд на Хонджуна — не оценивающий, скорее, как на вещь, которую сдали с рук на руки, — и скрылся в салоне. Машина тронулась и исчезла за поворотом.       — За мной, — сказал мужчина в чёрном костюме.       Хонджун шагнул в дом.       Узкий коридор. Серые стены. Яркие лампы под потолком. Пахло пылью и чем-то химическим — чистота, выведенная до стерильности. Он шёл за мужчиной и запоминал повороты. Привычка.       Спустились на несколько ступеней. Ещё одна дверь. За ней — маленькая комната.       — Жди, — бросил мужчина и удалился.        Хонджун стоял и ждал.       Перед ним была белая чаша, вделанная в пол, — гладкая, без единого пятна ржавчины. Он не понимал, для чего она. На Нижнем ярусе таких вещей не было. Рядом, на стене, блестела металлическая штука, похожая на изогнутую трубу. Он смотрел на неё и не мог понять, зачем она нужна.       Дверь открылась без стука. Хонджун вздрогнул, рука дёрнулась к поясу — где раньше был нож. Ножа не было. Забрали ещё там, внизу.       Вошли двое. Мужчина и женщина, оба в серой униформе — не новой, а застиранной, с заплатками на локтях и коленях. Женщина — немолодая, с усталым лицом и натруженными руками, которые она вытерла о передник. Мужчина — постарше, сутулый, с глубокими залысинами и взглядом, который ни на чём не задерживался. Он прикрыл за собой дверь и встал у стены, сложив руки на груди — по привычке, не угрожающе.       Женщина подошла к белой чаше, повернула что-то на металлической штуке. Из неё хлынула вода — горячая, судя по пару, который тут же поднялся к потолку. Она сунула под струю локоть, проверяя температуру, поморщилась, чуть убавила напор.       — Горячая, — сказала она, не оборачиваясь. — Не обожгись. Я сама, когда первый раз сюда попала, чуть не выпрыгнула. У нас-то внизу такой не было.       Мужчина у двери резко выдохнул — не то шикнул, не то простонал.       — Язык придержи, — сказал он тихо, но жёстко. — Забыла, где находишься?       Женщина осёклась. Бросила на него быстрый взгляд — не испуганный, скорее досадливый, как на того, кто вечно портит настроение, — и снова отвернулась к ванне. Но больше она о Нижнем ярусе не говорила.       Хонджун заметил это. Запомнил.       — Раздевайся, — сказал мужчина. Голос был ровным, без злости. — Мы такие же, как ты. Не бойся.       Хонджун перевёл взгляд на него. Мужчина стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в угол. Ему было всё равно. Он ждал, когда работа закончится.       Хонджун разделся.       Стянул куртку с рубахой, кинул куда-то на пол. Тоже сделал и со штанами. Остался голым посреди комнаты. Воздух коснулся кожи — слишком чистый, слишком тёплый. Он стоял, не прикрываясь, и смотрел в стену. Не на них. На серый камень.       — В воду, — сказала женщина.       Ванна уже наполнилась. Он шагнул в неё. Вода обожгла — не температурой, чистотой. Он замер, вцепившись пальцами в белый край. Женщина заметила.       — Ничего, — сказала она тише. — Привыкнешь. Все привыкают.       Она взяла грубую мочалку, намочила, намылила чем-то белым из банки. Запахло травами. Начала тереть его спину. Хонджун напрягся. Чужие прикосновения были хуже воды. Но она тёрла без злобы, даже осторожно, будто знала, каково это.       — Шрамов-то сколько, — пробормотала она, проводя мочалкой по лопаткам. — Этот свежий. А этот старый, года три. Ты там, внизу, один был?       Хонджун молчал. Она вздохнула и продолжала тереть.       — Ладно. У каждого свои шрамы. У меня тоже есть. У всех, кто оттуда.       Мужчина у двери переступил с ноги на ногу.       — Управляющий велел побыстрее, — напомнил он без нажима.       — А ты сам попробуй с него грязь отмыть, — отозвалась женщина, но без злости. — Я не тороплюсь. Пусть хоть немного привыкнет.       Грязь сходила слоями. Вода мутнела, становилась серой. Женщина тёрла молча, методично, но иногда её пальцы задерживались на особенно глубоких шрамах — и тогда она чуть хмурилась, но ничего не говорила.       Потом его заставили вылезти, вытерли грубой тканью, усадили на стул. Женщина взяла ножницы. Хонджун снова напрягся, но она просто начала резать его волосы. Спутанные, грязные, свалявшиеся в колтуны — они падали на пол серыми клочьями.       — Голову наклони, — сказала она. — А то криво выйдет.       Он наклонил. Ножницы щёлкали у самого уха. Она работала быстро, сноровисто, иногда поправляя его голову тёплой ладонью.       — Вот, — сказала она наконец, отступая на шаг. — Другое дело. Хоть на человека стал похож.       Мужчина протянул ему одежду. Чёрные брюки, светлая рубаха, мягкие ботинки без дыр. Хонджун надел всё это, чувствуя, как ткань касается кожи — гладкая, чистая, пахнущая ничем. Она не жала, не тёрла, не висела мешком. Она сидела так, будто была сшита специально для него.       Он провёл пальцами по рукаву. Неосознанно кинул взгляд на куртку, которую зашила Миён. Как она сидела, согнувшись, на картоне. Как хмурила брови, когда стежок выходил неровным. Как сказала: «Носи аккуратнее». Он отогнал воспоминание. Резко, как захлопывают дверь. Миён — прошлое. Он сам выбрал этот путь.       Слуги собрали старую одежду, мокрые тряпки, ножницы. Женщина на секунду задержалась у двери, оглянулась на Хонджуна.       — Удачи тебе, — сказала она тихо. — Она тебе пригодится.       И вышла. Мужчина — за ней. Дверь закрылась.       Хонджун остался стоять посреди комнаты — чистый, в чужой одежде, с чужой причёской. Он не узнавал себя. Не видел, но чувствовал: что-то изменилось. Что-то сломалось.       Дверь открылась. На пороге стоял тот же мужчина в чёрном костюме. Окинул Хонджуна взглядом — быстро, оценивающе.       — Сойдёт, — сказал он. — Идём.       Хонджун пошёл за ним через узкие коридоры. Они миновали несколько дверей, поднялись по короткой лестнице и остановились перед массивной дверью из тёмного дерева. Мужчина достал ключ, отпер замок и вошёл первым.       — Заходи.       Хонджун шагнул внутрь.       Комната была небольшая, но каждая вещь в ней стояла на своём месте. Узкое окно выходило во внутренний двор — за стеклом виднелась полоска зелени и кусок серой стены. На подоконнике — горшок с каким-то растением, единственное живое пятно в этой строгости. Вдоль стен — стеллажи с папками, все подписаны аккуратным почерком. Массивный стол из тёмного дерева, на нём — лампа, чернильница, стопка бумаг и маленькая медная табличка с именем. Стул с высокой спинкой, обитый тёмной кожей. Ещё один стул — попроще, для посетителей — стоял у стены.       Пахло бумагой, деревом и чем-то терпким — может, сушёными травами.       Мужчина закрыл дверь, обошёл стол и сел. Хонджун остался стоять у порога. — Садись, — мужчина указал на стул у стены.       Хонджун сел. Стул был жёстким, но не скрипел.       Мужчина сложил руки на столе и несколько секунд просто смотрел на Хонджуна, будто решая, с чего начать.       — Моё имя — господин Сон. Я управляющий этого дома. Отвечай, когда с тобой говорят. Понял?       — Понял.       Сон чуть заметно кивнул — не одобрительно, скорее ставя галочку в невидимом списке.       — Как тебя зовут?       — Хонджун.       — Хонджун, — повторил Сон, будто записывая в памяти. — Хорошо. Теперь слушай внимательно. С этого момента ты — выходец из промышленного сектора. Рабочий. Жил там, работал на заводе. Никакого Нижнего яруса в твоей биографии нет и никогда не было. Ты понял?       — Понял.       — Если спросят, как ты попал наверх, скажешь: подвернулась возможность перевестись. Подал заявление, прошёл проверку, получил место. Никаких подробностей. Чем меньше говоришь, тем меньше шансов ошибиться. Запомнил?       — Запомнил.       — Повтори.       Хонджун сглотнул.       — Я из промышленного сектора. Работал на заводе. Попал сюда по переводу. Подал заявление, прошёл проверку.       Сон кивнул.       — Хорошо. Если забудешь или собьёшься — не паникуй. Молчи. Я поправлю. Но лучше не забывай.       Он сделал паузу, давая сказанному осесть, и продолжил — уже другим тоном, деловым и сухим.       — Ты находишься в резиденции семьи Пак. Пак Хёнсок — председатель парламента. Это значит, что он управляет всем Верхним ярусом. Законы, ресурсы, распределение воды и воздуха — всё здесь. Его слово — последнее. Ты понял?       — Понял.       — В доме живут он и двое его сыновей. Старший — Пак Джихён, советник. Младший — Пак Сонхва. Ты будешь служить младшему господину. Это не почётно, не выгодно, но безопаснее, чем попасться на глаза старшему. К старшему господину не приближайся. Если увидишь в коридоре — прижмись к стене и жди, пока пройдёт. С председателем не заговаривай. Он тебя не заметит, и это к лучшему.       Сон сделал паузу, давая Хонджуну осмыслить.       — Твоя работа — быть рядом с младшим господином. Приносить еду, подавать лекарства, сопровождать на прогулках, выполнять его поручения. Он не требовательный, но рассеянный. Ты должен помнить то, что забывает он. Встаёшь затемно. Ложишься после того, как господин уснёт. Говоришь, только когда спрашивают. В его присутствии смотришь в пол. К его вещам не прикасаешься без разрешения. Из дома не выходишь без моего ведома. С другими слугами о господине не говоришь. Вопросов не задаёшь. Если нарушишь — штраф. Три штрафа, и тебя переводят. — Сон снова сделал паузу, глядя Хонджуну прямо в глаза. — Слышишь слово «перевод» — знай: это означает, что ты исчезнешь. Не вернёшься вниз, не получишь другое место. Тебя просто не станет. Понял?       Хонджун смотрел на него. Внутри что-то сжалось — не страх, а холодное понимание.       — Понял, — сказал он.       Сон помолчал, давая сказанному осесть.       — И ещё одно. Для всех в этом доме существует только два яруса — Верхний и промышленный сектор. Того места, откуда ты пришёл, для них нет. Его никогда не было. Ты не был там, не жил там, не знаешь никого оттуда. Запомни это. Один неверный звук, одно случайное слово, и тебя не спасу даже я. Понял?       — Да.       Сон чуть смягчил тон — самую малость.       — Я понимаю, что ты ничего здесь не знаешь. Вода из крана, горячая еда, чистые простыни — для тебя это чужое. Но ты быстро научишься. Все вы быстро учитесь. Главное — не задавай вопросов вслух. Смотри, запоминай, молчи. Если что-то непонятно — придёшь ко мне. Не к другим слугам. Ко мне. Понял?       — Понял.       Сон выпрямился, одёрнул рукав и встал.       — Младший господин, скорее всего, у себя. Но тебя привезли раньше, так что он может быть не готов.       Он обошёл стол, открыл дверь и вышел в коридор. Хонджун поднялся и пошёл за ним.       Они миновали узкий коридор, спустились на несколько ступеней и вошли в просторное помещение с высокими потолками и длинными столами из светлого дерева. Кухня. Хонджун никогда не видел такой. На Нижнем ярусе еду готовили на ржавых жаровнях, в прокопчённых кастрюлях, на огне, который чадил и плевался искрами. Здесь всё блестело. Медные кастрюли висели на крюках, натёртые до сияния. Плита — огромная, белая — стояла у стены, и от неё не доносилось ни запаха гари, ни дыма. Пахло свежим хлебом и чем-то сладким.       Двое слуг в серой униформе резали овощи за дальним столом. Увидев господина Сона, они опустили глаза и продолжили работу.       Управляющий подошёл к отдельному столику у окна. На нём стоял серебряный поднос, а на подносе — маленький стеклянный пузырёк с прозрачной жидкостью и стакан воды.       Он взял поднос и протянул Хонджуну.       — Это лекарство для младшего господина. Он принимает его каждый день в это время. Твоя обязанность — приносить его. Ровно в полдень. Запомни.       Хонджун взял поднос. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Серебро холодило ладони. Он держал его обеими руками, боясь уронить. Пузырёк тихо звякнул о стакан.       — Не тряси, — сказал Сон. — И слушай внимательно. По дороге расскажу, как себя вести. Запоминай с первого раза, повторять не буду.       Они вышли из кухни и направились к лестнице. Хонджун шагал осторожно, глядя на поднос, на пузырёк, на свои руки, которые казались чужими в чистых манжетах.       — Когда подойдёшь к двери господина, остановись. Поднос держи ровно, не прижимай к себе. Стучать будешь так: два коротких удара, без паузы. Не громко, но чтобы услышали. Понял?       — Да.       — Если господин скажет «войдите» — входишь. Если молчит — ждёшь. Стучать второй раз нельзя. Просто стой и жди.       Они поднялись на второй этаж. Ковровая дорожка глушила шаги. Сон продолжал, не оборачиваясь:       — Войдя, остановись у двери. Не иди сразу к столу. Сначала поклон. Не слишком низко — ты не на коленях, — но почтительно. Голову опусти, глаза в пол. Потом, если господин скажет «поставь» или кивнёт, идёшь к столу. Ставишь поднос бесшумно. Пузырёк — слева, стакан — справа. Запомнил?       — Запомнил.       — После того как поставишь, отступи на два шага. Снова поклон. И жди, пока господин скажет, что делать дальше. Может, отпустит. Может, прикажет что-то ещё. Сам не заговаривай, пока не спросят.       Они остановились у двери из светлого дерева. Сон повернулся к Хонджуну, окинул его взглядом — быстро, оценивающе.       — Поднос ровно. Плечи расправь. Голову выше, но глаза в пол. Помни: вошёл — поклон. Поставил — два шага назад, снова поклон. Жди, пока заговорят.       Хонджун повторил про себя последовательность, как заклинание: стук — поклон — стол — шаг назад — поклон — ждать. Руки сжимали поднос. Серебро уже не казалось таким холодным — ладони вспотели.       Сон постучал — два коротких, без паузы.       — Войдите, — голос из-за двери был тихим, но с ноткой рассеянности, будто говоривший думал о чём-то другом.       Сон открыл дверь и вошёл. Хонджун шагнул следом, и дверь мягко закрылась за спиной.       Комната была большой, светлой, с огромным окном во всю стену. За окном виднелась площадь, фонтан, деревья. Солнце заливало подоконник, на котором, поджав под себя одну ногу, сидел человек. Молодой, худой, бледный. Серые глаза, тёмные круги под ними. Светлые волосы падали на лоб. Он был одет в свободную светлую рубашку, которая висела на нём, как на вешалке.       Он не обернулся на звук открывшейся двери. Смотрел в окно, на людей, на воду, на небо.       Господин Сон шагнул в сторону, уступая Хонджуну дорогу, и встал у стены — неподвижно, как часть интерьера.       Хонджун замер у порога. В голове вихрем крутились наставления: стук — поклон — стол — шаг назад — поклон — ждать. Он глубоко вдохнул и поклонился. Слишком резко, слишком глубоко — так кланяются перед тем, от кого ждут удара, а не перед хозяином. Поднос дрогнул, пузырёк звякнул о стакан. Хонджун замер, выпрямился рывком, едва не качнувшись назад. Сердце колотилось где-то в горле.       — Поставь на стол, — сказал Сонхва, не оборачиваясь. Голос был рассеянным, он явно думал, что обращается к господину Сону. — И можешь идти. Я сам…       Он повернул голову и осёкся.       В комнате, кроме господина Сона, стоял кто-то ещё. Не брат. Чужой человек с подносом в руках — молодой, с острыми скулами и странным, не пустым взглядом, который сейчас был опущен в пол. Сонхва вздрогнул и резко выпрямился на подоконнике, подтянув ногу ближе к себе — как будто хотел отгородиться.       — Кто это? — спросил он, и голос его прозвучал выше, чем обычно. Он перевёл взгляд на господина Сона, ища объяснения.       — Ваш новый слуга, господин, — ровно ответил Сон. — Прибыл сегодня. Его зовут Хонджун.       Сонхва снова посмотрел на Хонджуна. Напряжение в его плечах чуть спало, но взгляд остался настороженным.       — Меня не предупредили, — сказал он с лёгким упрёком.       — Приношу извинения, господин. Обстоятельства так сложились. Ваш отец распорядился ускорить.       При упоминании отца Сонхва поморщился, но спорить не стал. Он снова опустил ноги на пол, выпрямился и, стараясь вернуть себе прежнюю небрежность, кивнул на стол.       — Поставь.       Хонджун шагнул к столу. Ноги слушались плохо — он слишком старался ступать бесшумно и от этого двигался неестественно, как деревянный. Поднос дрожал. Он поставил его на стол — пузырёк слева, стакан справа, как учили, — и отступил на два шага. Снова поклонился. На этот раз плавнее, но всё ещё слишком глубоко — корпус ушёл вперёд и вниз, как будто он собирался нырнуть. Выпрямился и замер, глядя в пол.       Сонхва подошёл к столу. Хонджун чувствовал его приближение — не видел, но ощущал, как воздух в комнате стал плотнее. Сонхва взял пузырёк, откупорил, выпил. Запил водой. Поморщился.       — Горькое, — бросил он в пространство.       Поставил стакан. Хонджун ждал, что его отпустят, но тишина тянулась. Он чувствовал на себе взгляд — не тяжёлый, но внимательный. Сонхва разглядывал его. Хонджун не поднимал глаз, но кожей чувствовал, как его изучают — как новую вещь в комнате. Не враждебно, но и не как равного.       — Хонджун, — произнёс Сонхва, будто пробуя имя на вкус. — Можешь поднять глаза.       Хонджун поднял. Взгляд Сонхвы был ленивым, слегка высокомерным — так смотрят на прислугу, которую ещё не проверили в деле.       — А ты ничего, — сказал Сонхва, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Симпатичный. И ходишь смешно. Как будто по льду идёшь. — Он хмыкнул, но тут же осёкся, будто вспомнил, что перед ним слуга, а не гость, и вернул лицу прежнее выражение. — Ладно. Вечером принесёшь ужин. Господин Сон покажет, где брать.       Он перевёл взгляд на управляющего и чуть кивнул — разрешая уйти. Господин Сон поклонился и открыл дверь. Хонджун, пятясь, вышел за ним, едва не споткнувшись о порог.       Дверь закрылась. Хонджун остался в коридоре — с гулким сердцем, дрожащими руками и странным, липким чувством где-то под рёбрами. Он всё сделал не так. И этот человек, его новый хозяин, назвал его симпатичным. И посмеялся над тем, как он ходит. Хонджун не знал, что с этим делать.       Он привалился плечом к стене и выдохнул.       Господин Сон остановился рядом. Выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы Хонджун отдышался, и заговорил:       — Неплохо. Поднос трясся, но ты не уронил. Кланялся глубоко, но не упал. Для первого раза сойдёт.       Хонджун молчал, глядя в пол.       — Младший господин сегодня был… разговорчив, — заметил Сон. — Обычно он не тратит столько слов на новых слуг. Видимо, настроение хорошее. Или ты ему понравился. В любом случае, не привыкай. Он переменчив.       Хонджун поднял глаза, но ничего не сказал. Сон кивнул и пошёл по коридору.       — Идём. Продолжим инструктаж.       Хонджун отлепился от стены и пошёл за ним.