ошибки-вопросы

Три месяца пролетели как в лихорадочном сне. Апрельское солнце наконец пробилось сквозь петербургскую серую хмарь, освещая новую тихую жизнь Анны. На съемной квартире, свежесваренным кофе и весенним ветром из открытого окна. Новости об «исповеди» поутихли, осев в архивах таблоидов, но для Владимира борьба только начиналась. Его империя, когда-то казавшаяся незыблемой, всё еще содрогалась от последствий. Заграничные партнеры, для которых репутация владельца была ключевым фактором, продолжали требовать дополнительных разъяснений. Пресс-служба работала в авральном режиме, методично вычищая поисковики и заменяя скандальные заголовки сухими отчетами о благотворительности и новых эко-инициативах «Корф-Групп». Корф стал затворником в собственном офисе: он восстанавливал всё по кирпичику. Анна сидела на диване, подтянув ноги, и смотрела на золотистые пылинки, танцующие в лучах солнца. Арсений гулял в парке неподалеку от дома с няней, и эта непривычная свобода дарила ей странное, почти пугающее спокойствие. Резкий звонок в дверь заставил её вздрогнуть. На пороге стояли Лиза и Маша. Подруги ворвались в квартиру вместе с запахом мимозы. — Всё, Аня, затворничество отменяется! — Маша с порога всучила ей букет. — Мы приехали тебя спасать от затянувшейся тишины. Они прошли на кухню. Анна двигалась плавно, почти механически, разливая по чашкам ароматный чай. Тишина в квартире была уютной, но Лиза, внимательно наблюдавшая за каждым движением подруги, чувствовала — что-то не так. — Как ты? — Репнина внимательно посмотрела на подругу. — Миша говорит, Владимир совсем перестал спать. Он подписывает бумаги даже по ночам и практически не появляется дома. Прессу они зажали, — она улыбнулась. — Больше ни одной статьи без согласования с юристами. Анна подняла глаза, пытаясь выдавить привычную спокойную улыбку, но под пристальным взглядом подруг маска давала трещину. Лиза нахмурилась, подмечая пугающую прозрачность её кожи и синеватые тени под глазами. — Аня, — тихо позвала Лиза, когда та поставила перед ней чашку. — Посмотри на меня. Ты слишком бледная! Ты здорова? Только не ври мне, что просто не выспалась. В кухне мгновенно стало тесно от повисшей тишины. Маша, которая всё это время внимательно наблюдала за подругой, нахмурилась, глядя на её непривычно объемную домашнюю кофту. На вопрос подруги Юсупова отвечать не торопилась, медленно, словно во сне, отставляя тяжелый чайник на подставку. Её плечи мелко дрогнули, и подруги увидели, как она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать подступающие слезы. — Здорова ли я?.. — эхом переспросила женщина, и в её голосе послышался надлом. Анна обернулась к ним. Глаза её лихорадочно блестели. Не говоря больше ни слова, она дрожащими пальцами ухватилась за край своей просторной кофты и медленно потянула её вверх. Маша и Лиза замерли, перестав дышать. Под тонкой тканью домашней одежды отчетливо обрисовывался небольшой, аккуратно округлившийся живот. Тот самый мягкий контур, который невозможно спутать ни с чем другим — неоспоримый след новогодней ночи в заснеженном лесу. — Три месяца, — прошептала Анна, и первая слеза всё-таки скатилась по её щеке. — Ровно три месяца с того момента, как я… Маша и Лиза переглянулись, и в этой тишине кухни время словно замедлилось. Лиза осторожно коснулась ладони подруги. — Аня... — тихо прошептала она, глядя на округлившийся живот. — Три месяца. Ты поэтому прячешься здесь? Чтобы он не узнал? Анна медленно опустила кофту, скрывая свою тайну, и бессильно опустилась на стул. Она прижала ладони к лицу, и её плечи задрожали. — Я думала, что дарственная станет финалом, — её голос был глухим, надломленным. — Я отдала ему эти чертовы акции еще до того, как приехала в особняк. Это был мой идеальный план: откупиться от его одержимости, оставить его с этой горой золота и уйти навсегда. Я хотела быть свободной. Она подняла на подруг глаза, полные слез и какой-то отчаянной, болезненной нежности. — Но та ночь... Боже... То, что я чувствовала... Это не было местью. Я ведь люблю его. Каждой клеткой, вопреки всему аду, через который он меня провел. Я хотела подарить себе этот миг счастья, думала, что смогу пережить и забыть. Но я не знала, что заберу из того дома новую жизнь. Анна судорожно вздохнула, глядя на солнечный диск за окном. Она не знала, кто там — мальчик или девочка, — но она кожей чувствовала присутствие Корфа в своей квартире. Каждый день она просыпалась с мыслью о нём. Она представляла, как он сидит в своем кабинете, как злится на её молчание, как восстанавливает свою репутацию. — Я постоянно думаю о нём, — призналась она, и её голос сорвался на шепот. — Каждый раз, когда вижу себя такой… с ним внутри… мне кажется, что это Владимир напоминает о себе. Это его кровь. Моя самая большая любовь и моё самое страшное проклятие. — Но почему ты молчишь? — вскликнула Лиза. — Миша говорит, он уничтожает себя! Он превратился в машину, он не живет, он только работает. Если он узнает, что ты носишь его ребенка... — Он не должен узнать, — Анна резко выпрямилась, и в её взгляде на мгновение проступила прежняя сталь. — Если он узнает, он снова начнет охоту. Он не умеет просто любить, он умеет только владеть. Он сделает этого ребенка еще одним инструментом контроля. А я… я не переживу, если он снова оставит меня в золотой клетке… даже если эта клетка будет наполнена любовью. Я хочу, чтобы этот малыш родился в спокойствие, а не под вспышками камер. Маша подошла и обняла подругу, чувствуя, как та всё ещё дрожит. Она понимала — Анна разрывается между своей невыносимой любовью и жаждой безопасности. — Мы будем молчать, Аня, — твердо сказала Маша. — Столько, сколько потребуется. Лиза лишь кивнула, хотя в её голове уже зрел конфликт: она видела, как мучается муж, видя распад Владимира, и знала, что эта тайна может либо спасти их всех, либо окончательно превратить жизнь Корфа и Анны в пепел. — Аня, отставим эмоции. Ты когда была у врача в последний раз? — голос Маши звучал по-деловому строго. — Ты бледная как полотно. С тобой и с ребенком точно всё в порядке? Юсупова прижимая ладонь к животу. — Была… месяц назад вроде. Сказали, что всё в норме, просто гемоглобин низкий. — Месяц назад? — Лиза возмущенно всплеснула руками. — Аня, это никуда не годится! На твоем сроке и с твоим анамнезом нужно обследоваться постоянно. Ты на себя посмотри, на тебе лица нет. — Я схожу, — тихо пообещала Анна, стараясь не встречаться с ними взглядом. — Через неделю, честно. Сейчас просто навалилось всё сразу. Мне нужно срочно найти квартиру, чтоб у детей был свой угол, а не съёмный. Она сделала глоток уже остывшего чая, чувствуя, как внутри нарастает усталость. — Мы поможем тебе с поиском, — мягко добавила Маша, накрывая её руку своей. — У Саши есть проверенные риелторы, которые умеют работать конфиденциально. Но завтра ты идешь в клинику. И точка. Под чужим именем, если хочешь, но ты должна убедиться, что с малышом всё хорошо. Ты же знаешь, Владимир никогда не простит себе — и тебе, — если с его ребенком что-то случится из-за твоей гордости. Анна промолчала, понимая, что подруги правы. Она действительно любила этого человека до боли в ребрах, и именно эта любовь заставляла её сейчас так отчаянно беречь то единственное, что у неё от него осталось. — Я хочу поговорить с ним, — тихо, но твердо произнесла она. — Сначала я встречусь с Владимиром, а сразу после поеду к врачу. — Аня, зачем? — Маша всплеснула руками, в её голосе послышался страх за подругу. — В этом нет никакой нужды! Ты всё ему сказала. Ты отдала акции, ты написала то письмо, ты ушла. Всё уже закрыто, страница перевернута. Любая встреча с ним сейчас — это добровольное возвращение в клетку. Ты же знаешь, он не умеет просто разговаривать. — Я думаю о нем постоянно, Маша, — перебила её Анна, и в её глазах блеснули слезы. — Каждую минуту. Я ложусь с мыслью о нем и просыпаюсь с ней же. Эта закрытая страница кровоточит, она не дает мне дышать. Мы должны объясниться. По-настоящему. Без адвокатов и прессы. Лиза нахмурилась, вглядываясь в лицо подруги. — Ты хочешь рассказать ему о ребенке? — Я не знаю. Я просто чувствую, что должна увидеть его глаза. Если я сейчас не закрою этот гештальт, я не смогу построить ту новую жизнь, о которой мечтаю. Я буду вечно оглядываться. — Он уничтожит тебя своим напором, — прошептала Лиза. — Миша говорит, он сейчас как оголенный провод под напряжением. Одно неловкое слово — и его сорвет. — Пусть, — Анна выпрямилась, и в её осанке проступила та самая гордость, которую Владимир так и не смог сломить. — Я мать его детей и женщина, которая вернула ему его империю. У него нет больше власти надо мной, кроме той, что я сама ему даю своей любовью. Я поговорю с ним. Это мой последний долг перед тем, что было между нами. Маша вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. — Ты идешь в логово к зверю, который зализывает раны и ненавидит весь мир, — предостерегла Лиза. — Миша говорит, что Владимир сейчас не просто работает — он функционирует как машина. В офисе сейчас такая атмосфера, что сотрудники боятся дышать. — Значит, я буду той, кто заставит его дышать снова, — отрезала Юсупова. — Даже если это будет больно нам обоим. Она уже решила. И, прежде чем уйти в новую жизнь, прежде чем купить квартиру и окончательно исчезнуть с радаров, она должна была увидеть, что осталось от того Владимира, которому она подарила ту новогоднюю ночь. На следующий день Анна стояла перед зеркалом дольше обычного. Она выбрала свободное кашемировое пальто, которое мягко скрывало её фигуру, и повязала шелковый шарф. Несмотря на внутреннюю дрожь, на её лице застыла та самая холодная решимость, которую так хорошо знал Корф. В офисе её появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Охрана и секретари замерли: с одной стороны, был строжайший приказ «не впускать», с другой — перед ними стояла женщина, которая еще недавно владела половиной бизнеса, и чей авторитет всё еще витал в этих коридорах. Анна прошла мимо ресепшена, не замедляя шага, и просто толкнула тяжелую дверь кабинета. Внутри было накурено, несмотря на запреты. Владимир и Михаил стояли у стола, заваленного картами и графиками. Они о чем-то яростно спорили — голос Репнина был слышен еще в приемной, но как только дверь распахнулась, в кабинете воцарилась мертвая, звенящая тишина. Мужчины замерли. Миша медленно выпрямился, его взгляд метнулся от Анны к Владимиру, в нем читалось плохо скрываемое потрясение. Корф же не шелохнулся. Его взгляд был каменным, лишенным всяких эмоций — чистое отрицание. Он смотрел на неё так, словно перед ним был не живой человек, а досадная помеха. В каждой линии его тела читалась решимость вышвырнуть её вон, не проронив ни слова. — Аня?.. — наконец выдавил Репнин, нарушая паузу. — Что ты здесь делаешь? Юсупова на Михаила даже не посмотрела. Её глаза были прикованы к Владимиру — к его осунувшемуся лицу, к залегающим теням под глазами и к этой невыносимой жестокости, отразившейся в серых глазах. — Миша, выйди, пожалуйста, — негромко, но властно произнесла она. — Нам с Владимиром Ивановичем нужно поговорить. Наедине. Репнин перевел взгляд на Корфа, ожидая знака, но Владимир продолжал молчать, буравя Анну взглядом. Атмосфера в кабинете была натянута до предела: казалось, от любого неосторожного движения этот воздух просто взорвется. Миша быстро собрал документы со стола и, бросив на Юсупову предостерегающий взгляд, вышел, плотно закрыв за собой дверь. — Ты... — его голос прозвучал надломлено. — Зачем ты пришла? Чтобы посмотреть на руины, оставленные тобой? Или забыла что-то из своих вещей? Анна стояла у двери, не решаясь подойти ближе. Между ними было всё: его предательство, его одержимость, её месть и их общая боль. Но сейчас, глядя на него, женщина поняла, что её необходимость видеть его была сильнее любого здравого смысла. — Я пришла, потому что не могу больше молчать, — она сделала шаг в круг света от лампы. — И потому что есть вещи, которые не поместились в моё интервью. Владимир не шевельнулся. Его взгляд был пустым — в нём не осталось ни любви, ни той пугающей одержимости, от которой она бежала. Только мертвая тишина. Пять лет назад, когда я убежала... — её голос дрогнул, — я ненавидела тебя и хотела быть с тобой одновременно. Ты сжигал меня изнутри, Володя. Ты не уважал меня, ты просто рвал моё сердце на части. Ты разрушил мою жизнь с Мишей. А когда я узнала, что беременна, когда нуждалась в твоей поддержке больше всего на свете... Я пришла к тебе. И увидела тебя с другими женщинами. Анна почувствовала, как к горлу подступил комок, а глаза защипало от слёз. Одной из них была Алиса, твоя бывшая жена. Мне было невыносимо больно. Я чувствовала себя ненужной вещью, которую ты забываешь утром, а вечером используешь. Я ушла, потому что ты меня обесценивал. Владимир продолжал смотреть на неё, не моргая. Его молчание было тяжелее любых обвинений. Он не оправдывался, не отрицал — он просто слушал, как она вскрывает старые шрамы. Когда я вернулась, ты снова ворвался в мою жизнь. Я испугалась. Твой контроль душил меня, твоя одержимость превратить меня в тень самой себя была невыносима. Ты снова не уважал меня, хотя я просила, умоляла. Но ты не слышал. Ты ломал меня снова и снова, словно я была новой непокоренной вершиной. Ты хотел, чтобы я признала тебя отцом, и я признала. Ты хотел знать правду о Сергее, и я рассказала тебе. В конце концов, я устала. Устала задыхаться в твоих руках. Эта месть... — она замолчала на мгновение, продолжая тихо плакать, — Я понимаю, что была не права. Знаю, что не должна была думать о мести, но у меня не оставалось другого способа выжить. Анна стояла перед ним обнажённая в своей искренности, но Владимир по-прежнему молчал, разделённый с ней той бездной, которую они создали вместе. — Ты должен меня простить, слышишь? — её голос сорвался, — Должен... На губах мужчины мелькнула едва уловимая, горькая и пугающе холодная усмешка. — Должен? — переспросил он, его голос был тихим и абсолютно лишенным эмоций. — Анна, ты серьезно? Ты разрушила репутацию нашей семьи, выставила меня чудовищем перед всей страной, поставила под угрозу дело всей жизни моего отца... И теперь ты приходишь сюда и говоришь, что я что-то тебе должен? Анна ощутила, как её тело сотрясает дрожь, стараясь подавить истерику, застрявшую в горле горьким комом. Её слова разбивались о его безразличие, словно волны о неприступную скалу. В отчаянной попытке найти хоть какую-то связь, что когда-то существовала между ними, женщина произнесла то, что таила в себе все эти мучительные недели: — Я люблю тебя... Юсупова ожидала самых разных реакций: что он внезапно вскочит, что повысит голос, что в его глазах мелькнет знакомый огонь. Но эти слова не произвели на Владимира никакого эффекта. Он остался совершенно невозмутим. В его взгляде не было ни капли нежности или боли. Наоборот, в нем проступила какая-то глубокая, бесконечная усталость. — Твоя любовь слишком дорого мне обходится, — спокойно произнес мужчина, глядя на неё как на незнакомку. — Пять лет назад она стоила мне сына, а сейчас — имени. Больше я не принимаю этот платеж. Владимир вновь посмотрел на документы, давая понять, что беседа завершена. Он действительно оставил её одну на том пепелище, которое она сама же и подожгла. Анна резко развернулась, едва различая дорогу сквозь пелену слёз. Каждое движение было мучительным, будто воздух в кабинете стал свинцовым. Она вышла, с усилием захлопнув за собой тяжёлую дверь, и на несколько мгновений прижалась к ней спиной, закрыв глаза. Сердце бешено колотилось, а в животе снова появился тот знакомый, мучительный спазм, который не покидал её последние недели. Секретарша, всё это время сидевшая как на иголках, тут же вскочила. Она видела, как Юсупова пошатнулась, как её лицо приобрело землистый оттенок, а рука судорожно вцепилась в дверную ручку, чтобы не упасть. — Вам плохо? — в голосе девушки слышался неподдельный испуг. Репнин, который так и не ушел, а остался ждать в приемной, предчувствуя недоброе, вскочил с кресла в ту же секунду, когда Анна пошатнулась. Он сделал шаг ей навстречу, протягивая руки, чтобы подхватить её. — Всё в порядке, — глухо бросила она, даже не глядя на перепуганную секретаршу. Голос её казался чужим, доносящимся из глубокого колодца. — Просто... душно. Слова оборвались. Глаза женщины закатились, и она тяжело осела прямо в руки подоспевшего Михаила. В приемной раздался пронзительный вскрик секретарши, разрезавший офисную тишину. Дверь кабинета с грохотом распахнулась. Корф, разъярённый тем, что его тишину и его приказ снова нарушили, вылетел на порог. — Что за шум?! Я сказал... — его голос оборвался на полуслове. Ярость мгновенно сменилась ледяным оцепенением. Он увидел друга, сидящего на полу и прижимающего к себе обмякшее тело возлюбленной. Её голова беспомощно откинулась на плечо Миши, а лицо было белее мела. — Аня? Аня, очнись! — Репнин лихорадочно хлопал её по щекам, пытаясь привести в чувства. — Черт возьми.