Часть 7 «Новый дом»

Утро пришло тихо. Без стука, без ультиматума, без намёка на ту серую, давящую тяжесть, которая сопровождала их последние дни. Оно просто наступило мягким, почти ласковым светом, просочившимся сквозь щели в шторах. Свет упал на пустые стены спальни, на голый пол, освобождённый от ковра, на коробки, которые они так и не распаковали, оставив на потом. В комнате пахло пылью, переездом и чем-то горьковато-сладким, что Эмма никак не могла определить. Возможно, это был запах прощания. С этой квартирой, где они прожили полгода. С этим временем, которое закончилось. С этой жизнью, которую они оставляли позади. Эмма открыла глаза и не стала считать трещины на потолке. Их больше не было. Потолок был гладким, свежепокрашенным, без единой трещины, которую она могла бы изучить за бессонные ночи. Вместо этого она повернула голову и посмотрела на Дженну. Та спала на боку, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к её боку, и её волосы рассыпались по подушке, пахли шампунем с кокосом и спокойствием. Её лицо было разбитым, синяки всё ещё темнели на скулах, бровь была заклеена пластырем, под которым сочилась сукровица, губы потрескались, и на нижней губе запеклась кровь. Но она улыбалась во сне. Эмма видела эту улыбку, лёгкую, едва заметную, которая тронула уголки губ, и на секунду ей показалось, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что дом, в который они сегодня переезжают, станет тем самым местом, где они смогут забыть о страхе и просто жить. Она осторожно, чтобы не разбудить, провела пальцем по Дженниной щеке, по шраму на подбородке, который остался после той самой операции пять лет назад. Дженна вздохнула во сне, придвинулась ближе, и Эмма почувствовала, как тепло её тела разливается по всему её существу, согревая изнутри. Она закрыла глаза и позволила себе насладиться этим моментом. Тишиной, которая не была угрожающей. Покоем, который не был обманчивым. Просто утром, просто рядом, просто вместе. Она лежала так несколько минут, слушая, как Дженна дышит, как её сердце бьётся ровно и спокойно, как иногда она шевелится во сне, поправляя одеяло или прижимаясь ближе. Эмма смотрела на неё и думала о том, как сильно она изменилась за последние дни. Не внешне, хотя синяки и ссадины были видны невооружённым глазом. Внутренне. Она стала тише, задумчивее, иногда Эмма ловила её взгляд, устремлённый в пустоту, и не знала, о чём она думает. О Холлидее? О Мие? О том, что будет дальше? Эмма не спрашивала. Не было слов. Не было времени. Но сегодня, в это утро, она решила, что спросит. Не сейчас, потом. Когда они переедут, когда разберут вещи, когда сядут в беседке с бокалом вина и посмотрят на звёзды. Тогда она спросит. Телефон на тумбочке завибрировал, мягко, приглушённо, будто тоже не хотел нарушать эту тишину. Эмма протянула руку, взяла его, посмотрела на экран. Сообщение от Эдди, отправленное в семь утра. Эдди: Здравствуйте, мисс Майерс. Мы с Мией в порядке. Она спит. Лизы нет, она на работе. Конечно ещё плечо болит, но жить буду. А вы когда переезжаете? Эмма улыбнулась, представив, как Эдди сидит в старом доме Лизы, сжимая в руке пистолет, и пишет сообщения одним пальцем, потому что другое плечо перевязано. Она напечатала ответ. Эмма: Привет, сегодня. Грузчики приедут в десять. К вечеру будем на месте. Ты пока оставайся с Мией. Я пришлю адрес, когда устроимся. Как твоё плечо? Кровотечение остановилось? Нужно ли прислать врача? Эмма понимала, что Эдди вряд ли согласится на врача, но спросить было нужно. Ответ пришёл через минуту. Эдди: Плечо нормально. Перевязку сделал, крови мало. Не беспокойтесь. Желаю вам удачи, берегите себя. Завтра позвоню. Эмма убрала телефон на тумбочку и снова посмотрела на Дженну. Та всё ещё спала, и Эмма не стала её будить. У них было время. Немного, но было. Она лежала и слушала, как за окном просыпается город. Где-то внизу сигналила машина, где-то кричали дети, где-то кто-то ругался на непонятном языке, где-то хлопала дверь подъезда, где-то гремели мусорные баки, которые вывозили рано утром, где-то залаяла собака, требуя, чтобы её выгуляли. Она осторожно выскользнула из постели. Матрас почти не скрипнул под ней, потому что она перераспределила вес, привстала на руках, потом перенесла ноги на пол. Холод плитки снова ударил в пятки, побежал вверх по икрам, заставил мышцы напрячься. Она не надела тапочки. Не хотела тратить даже те несколько секунд, чтобы их найти. Каждая секунда сейчас казалась украденной у чего-то важного. Эмма на цыпочках вышла из спальни, прикрыла дверь и остановилась в коридоре. Квартира была почти пустой. Коробки, чемоданы, сумки стояли в прихожей, у двери, готовые к сегодняшнему переезду. В гостиной не было дивана, потому что они продали его через интернет за копейки, лишь бы не везти в новый дом. Не было телевизора, который они смотрели по вечерам, укрывшись пледом и попивая вино из бокалов, которые тоже были упакованы в одну из коробок. Не было фотографий на стенах, потому что они сняли их ещё вчера и сложили в отдельный конверт. Только шахматная доска на стене осталась. Чёрные линии, которые не отмывались, не оттирались, не отскребались. Они въелись в обои, как шрамы, как напоминание, как обещание того, что прошлое не отпускает так просто. Эмма подошла к стене, провела пальцем по остаткам шахматной доски. Маркер был старым, выцветшим, но линии всё ещё были видны, особенно на светлых обоях, где они контрастировали с белым фоном. Она подумала о том дне, когда они вернулись из больницы и увидели эту доску. О том, как Дженна стояла перед ней, не двигаясь, с лицом, белым как мел. О том, как она потом рвала обои, полоса за полосой, пока от доски не осталось ничего, только клочки бумаги на полу и ободранная стена, похожая на лицо после боя. О том, как она собрала клочки, скомкала их и выбросила в мусорное ведро. О том, как сказала: «Хватит играть по его правилам». Она подумала о том, что скоро этот след останется в прошлом. Вместе с этой квартирой. Вместе с этим временем. И улыбнулась. Не горько, не радостно, а просто. Потому что это был конец одной главы и начало другой. Эмма провела пальцем по стене в последний раз, будто прощаясь, и пошла на кухню. Она прошла на кухню. Здесь тоже было почти пусто. Только кофеварка, чайник, две кружки и тарелки на один завтрак. Всё остальное было упаковано и стояло в коробках в прихожей. Эмма включила кофеварку, та заурчала, зашипела, начала выпускать пар. Пахло цикорием и чем-то древесным, почти смолистым. Она прислонилась бедром к столешнице, скрестила руки на груди и уставилась в окно. За окном просыпался город. Солнце поднималось всё выше, разгоняя утреннюю мглу, и лучи его падали на мокрый после ночного дождя асфальт, на окна соседних домов, на лица редких прохожих, которые куда-то спешили по своим делам. Эмма смотрела на этот город, на эти дома, на этих людей, и думала о том, что через несколько часов они уедут отсюда. В свой дом. В свой сад. В свою беседку. В свою жизнь. Она не знала, что их ждёт впереди. Не знала, когда Холлидей нанесёт следующий удар. Не знала, сколько времени у них есть. Но знала одно. Они будут вместе, и этого было достаточно. Кофе сварился. Эмма налила его в большую, керамическую кружку тёмно-синего цвета с отбитым краем. Она сделала глоток, не добавив сахара, потому что любила горький кофе. Горький, как эта неделя. Горький, как прощание. Горький, как надежда, которая пробивалась сквозь страх. Она стояла у окна, пила кофе и смотрела, как солнце поднимается всё выше, как тени становятся короче, как город просыпается и начинает свой обычный день. Она думала о Дженне, которая спала в спальне, о её разбитом лице, о её сломанных рёбрах, о её синяках, которые уже начали желтеть по краям. О том, как она ударила наёмника костылём по голове, рискуя своей жизнью, чтобы спасти Эмму. О том, как она потом стояла посреди разгромленной палаты, сжимая в руке окровавленный костыль, и смотрела на Эмму глазами, полными ужаса и облегчения. О том, как она плакала ночью, думая, что Эмма не слышит. О том, как она говорила: «Я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя». Эмма допила кофе, поставила кружку в раковину, сполоснула её и поставила в сушилку. Потом она подошла к окну, открыла его, и свежий воздух ворвался внутрь, холодный, сырой, пахнущий асфальтом после ночного дождя и прелыми листьями. Она глубоко вдохнула и почувствовала, как лёгкие наполняются чем-то новым, чем-то, что пахло началом. В спальне зашуршало одеяло, потом скрипнул матрас. Эмма прислушалась. Шаги Дженны были мягкими, почти неслышными, она всегда ходила босиком до последнего момента, даже когда пол был ледяным. Дженна появилась через минуту. Она была в своей шёлковой пижаме, тёмно-синей, с короткими рукавами и штанами, которые заканчивались выше щиколоток. Волосы были спутаны, лицо бледное, под глазами залегли тени, но она улыбалась. Улыбалась той улыбкой, которую Эмма видела только для себя. — Доброе утро, — сказала Дженна, садясь за стол и поджимая под себя ноги. Движения её были медленными, осторожными, потому что каждое движение отдавалось болью в рёбрах, но она старалась не показывать этого. Она провела рукой по волосам, пытаясь их пригладить, но они не слушались, и она махнула на них рукой. — Ты сделала кофе? — Да, — ответила Эмма, наливая кофе во вторую кружку, ту самую, белую с надписью FBI, которую Дженна ненавидела, но использовала каждое утро, потому что она была единственной, кто напоминал ей о работе, о её силе, о том, что она не просто женщина, а заместитель директора ФБР. — Держи. Дженна взяла кружку, вдохнула аромат и прикрыла глаза. Её пальцы, длинные, с коротко стрижеными ногтями, на которых не было лака, обхватили керамику, впитывая тепло. Она сделала глоток, поморщилась от горечи, поставила кружку на стол. — Ты не добавила молоко, — сказала она, глядя на Эмму с притворным укором. — Забыла. — Ты всегда забываешь. — Не всегда. Иногда я помню. Просто не сегодня. Сегодня мой мозг занят более важными вещами. — Какими, например? — Например, тем, как мы будем расставлять мебель в новом доме. Я уже всё распланировала. Диван к окну, кресло к камину, книжный шкаф к стене. И ещё я думаю, куда повесить наши фотографии. Наверное, в гостиной, над камином. — Ты всегда всё планируешь. — Это моя работа. Я привыкла всё контролировать. Дженна усмехнулась, встала, открыла пустой холодильник, в котором стояла только коробка молока, и достала её. Налила молоко в кружку, размешала ложкой, которую нашла в ящике, и снова села за стол. Она сделала глоток. Теперь кофе был идеальным. Она откинулась на спинку стула, вытянула ноги под столом и посмотрела на Эмму. — Сегодня переезд, — сказала Дженна, глядя на Эмму поверх кружки. — Угу, — подтвердила Эмма, садясь напротив и кладя руки на стол. — Я волнуюсь. — Я тоже. — Но это хорошее волнение. Не то, которое было в больнице. А другое. — Я знаю. Это волнение перед новым. Перед тем, что мы наконец-то будем дома. Настоящего дома. Они пили кофе в тишине. Не в той тяжёлой тишине, которая давит на плечи, а в той, которая бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов. Эмма смотрела на Дженну, на её разбитое лицо, на синяки, которые уже начали желтеть по краям, на заклеенную бровь, на ссадины на губах, и думала о том, как сильно она её любит. Не за что-то. Не потому, что Дженна красивая, умная, сильная. А просто потому, что Дженна была частью её. Частью её крови, её дыхания, её мыслей. Частью всего, что делало её живой. Эмма вспомнила, как они познакомились на первом деле два года назад, как Дженна тогда была неприступной и холодной, как Эмма подумала, что эта женщина никогда не улыбнётся. А теперь она сидела перед ней в пижаме, с растрёпанными волосами, и улыбалась. Улыбалась ей. — Пойду в душ, — сказала Дженна, допивая кофе и вставая. Она потянулась, поморщилась от боли в рёбрах и опустила руки. — Мне нужно смыть с себя вчерашний день. Он был слишком длинным. — Иди. Я пока приготовлю завтрак. — У нас есть продукты? — Яйца есть. Помидоры есть. Сыр есть. Хлеб есть. Масло есть. Остальное в коробках, но это мы откроем потом. У нас будет время. — Хватит. Дженна ушла в ванную, и через минуту Эмма услышала шум воды. Тихий, успокаивающий, который напоминал ей о том, что они живы, что они вместе, что сегодня начнётся новая жизнь. Эмма открыла коробку с продуктами, которую они решили не отправлять с грузчиками, а взять с собой в машину, и достала яйца, помидоры, сыр, масло. Она проверила яйца на свежесть, опустив их в стакан с водой, все утонули, значит, свежие. Включила плиту, разогрела сковороду, бросила кусочек масла. Масло зашипело, растеклось по сковороде, запахло жареным и чем-то домашним, уютным. Эмма разбила четыре яйца, два на двоих, добавила помидоры, нарезанные тонкими дольками, посыпала сыром, который нашла в коробке, каким-то твёрдым, с ореховым привкусом, и щедро, почти с вызовом, посыпала перцем. Яичница шипела, трещала, пахла так, что у Эммы заурчало в животе. Она добавила соль, потом ещё немного, потому что любила солёное, и перемешала лопаткой, чтобы сыр расплавился равномерно. Она также достала из коробки два ломтика хлеба и бросила их в тостер, чтобы они подрумянились. Она стояла у плиты, смотрела, как яйца схватываются, как помидоры пускают сок, как сыр тянется за лопаткой, и думала о том, как давно они не завтракали вот так, спокойно, без спешки, без необходимости бежать на работу или в больницу. Как давно они не сидели за одним столом, не пили кофе, не смотрели друг на друга. Последние дни были такими хаотичными, такими безумными, что она почти забыла, каково это — просто быть. Просто жить и любить. Дженна вышла из душа через пятнадцать минут. Волосы были мокрыми, замотанными в полотенце на голове, лицо раскрасневшимся после горячей воды. Она пахла шампунем с кокосом и чем-то цветочным, чем-то, что Эмма не могла определить, но что ассоциировалось только с Дженной. Она села за стол, поджав под себя ноги, и посмотрела на яичницу с аппетитом, которого Эмма не видела в ней уже несколько дней. — Пахнет божественно, — сказала Дженна, беря вилку. — Ты лучшая. — Я знаю, — ответила Эмма, улыбаясь. — Твоя очередь в душ. — Иду. Эмма ушла в ванную. Здесь было тепло и влажно, зеркало запотело, и Эмма провела по нему рукой, стирая конденсат. В отражении на неё смотрела женщина с забинтованной рукой, с синяками на лице, с усталыми глазами. Но в её глазах был свет. Тот самый свет, который появляется, когда знаешь, что сегодня начнётся что-то новое. Она развязала халат, повесила его на крючок, открыла дверцу душевой кабинки, шагнула внутрь и притворила её за собой. Встала под струю воды, подставила лицо, закрыла глаза. Она позволила себе пять минут, чтобы не думать ни о чём. Пять минут, чтобы просто быть. Вода стекала по её плечам, по груди, по животу, смывая остатки вчерашнего дня. Она вспомнила, как они с Дженной стояли под душем в своей старой квартире, как Дженна мыла ей спину, как она целовала родинку на её лопатке. Эти воспоминания были тёплыми, почти осязаемыми, и Эмма улыбнулась, вспоминая их. Эмма намылила мочалку, зелёную, жёсткую, ту самую, которую они использовали каждый день, и медленно провела по телу, сначала по рукам, потом по плечам, потом по груди, потом по животу, потом по ногам. Смыла. Потом ещё раз, потому что хотела чувствовать себя чистой. Не только физически. Она хотела смыть с себя запах участка, запах тревоги, запах страха, который въелся в поры глубже, чем она готова была признать. Она хотела смыть с себя образы больницы, крови, выстрелов, криков. Она хотела смыть с себя Холлидея, его пустые глаза, его голос, его угрозы. Она хотела смыть с себя всё, что напоминало ей о последних днях, и начать с чистого листа. Она выключила воду, постояла секунд десять, глядя, как капли стекают с кончиков волос на кафель, собираются в лужицы и утекают в сливное отверстие. Потом вытерлась полотенцем, тем самым, с монограммой, которое Дженна заказала в первую неделю их совместной жизни, и накинула халат. В зеркале снова отражалась та же женщина, но теперь она выглядела лучше и свежее, и готовой к новому дню. Она вышла из ванной. Дженна уже съела свою порцию яичницы и теперь сидела, откинувшись на спинку стула, с чашкой кофе в руках. Эмма села напротив, взяла свою тарелку, начала есть. Яичница была ещё тёплой, вкусной, с расплавленным сыром и сочными помидорами. Она ела не спеша, наслаждаясь каждым кусочком, потому что неизвестно, когда у них будет следующий спокойный завтрак. — У тебя молоко на губе, — сказала Дженна, кивая. — Где? — Вот здесь. — Дженна протянула руку и вытерла молоко с Эмминой губы большим пальцем. Её палец был тёплым, шершавым, с мозолью от письма, и Эмма почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Дженна задержала палец на её губе на секунду дольше, чем нужно, и Эмма почувствовала, как сердце забилось чаще. — Теперь чисто. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Они доели завтрак. Эмма убрала тарелки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку, хотя знала, что завтра их уже не будет в этой квартире. Дженна вытерла стол и выбросила крошки в мусорное ведро. Эмма посмотрела на часы. Было половина десятого. Грузчики должны были приехать через полчаса. Она прошла в спальню, переоделась в джинсы, футболку и лёгкую куртку. Джинсы были старыми, любимыми, с потёртостями на коленях, футболка была чёрной, с выцветшим принтом какой-то рок-группы, которую она слушала в юности, группы, которая давно распалась, но песни которой она всё ещё помнила наизусть. Куртка была лёгкой, ветровкой, которую она носила в прохладные дни. Волосы собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Сегодня она не хотела оставлять ничего на волю случая. Она застегнула кобуру на поясе, проверила глок. Магазин был полон, патрон в патроннике, предохранитель снят. Пистолет был готов к бою. Как и она. Дженна переоделась в похожем стиле. Чёрные джинсы, которые сидели на ней идеально, подчёркивая длину ног, тёмно-синяя футболка, которая была ей немного велика, потому что это была футболка Эммы, которую она любила носить дома, и лёгкая куртка. Волосы собрала в низкий хвост, строгий и почти военный, завязав их чёрной резинкой. На её поясе висела кобура с пистолетом, а на плече сумка с документами. Она выглядела почти как обычно, почти здоровая, почти такая, какой была до того, как Холлидей ворвался в их жизнь. — Всё готово? — спросила Дженна, оглядывая пустую квартиру. В её голосе была лёгкая грусть, но и облегчение. — Почти, — ответила Эмма. — Надо только дождаться грузчиков. Я позвоню Рикардо, он обещал быть вовремя. Она подошла к окну и выглянула на улицу. Внизу уже стоял грузовик компании «Быстрый переезд», знакомый синий фургон с белыми буквами на боку. Из кабины вышел водитель, высокий мужчина в синем комбинезоне, и начал открывать задние ворота. Эмма кивнула Дженне. — Они приехали. В дверь позвонили ровно в десять. Эмма подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояли трое мужчин в синих комбинезонах, с логотипом транспортной компании на груди, и двое из них держали в руках тележки для перевозки грузов. Она открыла дверь. — Доброе утро, — сказал старший, высокий мужчина с короткой стрижкой и татуировкой на шее. У него были добрые глаза и лёгкая улыбка, которая располагала к себе. На его бейджике было написано «Карлос». — Вы заказывали перевозку? Мы из компании «Быстрый переезд». Вас зовут Эмма Майерс? — Да, — ответила Эмма. — Всё готово. Коробки и чемоданы в прихожей. Пожалуйста, будьте осторожнее с ними. Там есть хрупкие вещи. Коробка с посудой помечена красным маркером, её не бросайте. И коробка с книгами очень тяжёлая, лучше нести вдвоём. — Понял. Не волнуйтесь, мы профессионалы. Работаем не первый год. — Карлос кивнул своим коллегам, и они начали выносить вещи. Мужчины зашли в квартиру, осмотрели коробки и чемоданы, оценили объём работы. Старший, Карлос, достал планшет, что-то отметил и кивнул. Эмма и Дженна помогали, передавая коробки, открывая двери, следя за тем, чтобы ничего не упало и не разбилось. Эмма взяла коробку с посудой, самую тяжёлую, и понесла её к лифту, чувствуя, как напрягаются мышцы спины, но не жалуясь. Дженна взяла чемодан с одеждой и покатила его к выходу. Работа шла быстро, потому что вещей было не так много, а грузчики были профессионалами. Они переговаривались короткими фразами, подбадривали друг друга, иногда шутили. Через час все коробки и чемоданы были загружены в грузовик, который ждал у подъезда. Эмма посмотрела на пустую квартиру. Стены были голыми, полы чистыми, окна вымытыми. Ничто не напоминало о том, что здесь кто-то жил. Только шахматная доска на стене в гостиной осталась. Чёрные линии, которые не отмывались, не оттирались, не отскребались. Эмма подошла к стене, провела пальцем по остаткам шахматной доски, и улыбнулась. — Прощай, — сказала она. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал отчётливо. — Ты с ней разговариваешь? — спросила Дженна, стоя в дверях. В её голосе была лёгкая насмешка, но и грусть. — Нет. С прошлым. Прошлое остаётся здесь, а мы уходим. Дженна подошла, взяла её за руку, сжала пальцы. Они постояли так несколько секунд, глядя на пустую стену, на пустую квартиру, на пустую жизнь, которую они оставляли позади. Эмма чувствовала, как Дженнины пальцы сжимают её, тепло, уверенно, как её дыхание становится глубже, ровнее. Потом Дженна потянула Эмму за руку. — Пойдём, — сказала она. — Грузчики ждут. — Иду. Они вышли из квартиры. Эмма закрыла дверь, повернула ключ два раза и проверила ручку, дёрнула её, убедилась, что заперто. Потом она достала телефон, открыла сообщения и написала хозяйке квартиры короткое сообщение. Ей хотелось выбрать правильные слова, чтобы поблагодарить за эти полгода, за то, что квартира стала их временным убежищем, за то, что хозяйка не задавала лишних вопросов, когда они снимали её. Эмма: Здравствуйте, это Эмма Майерс, ваша бывшая квартирантка. Ключи я оставила в сейф-боксе у двери, как мы договаривались. Деньги за этот месяц я перевела на ваш счёт вчера вечером, пожалуйста, проверьте. Сумму за испорченную стену в гостиной я тоже перевела отдельным платежом. Извините ещё раз за эти чёртовы обои. Спасибо вам за квартиру, нам было здесь очень хорошо. Желаю вам удачи с новыми жильцами. Ответ пришёл через минуту. Хозяйка, пожилая женщина по имени Маргарет, с которой они общались всего несколько раз, но которая всегда была доброжелательна. Хозяйка квартиры: Поняла, дорогая. Деньги пришли, всё правильно. Не переживайте за стену, главное, что вы целы. Вы слышали, что в городе творится? Берегите себя. Удачи вам в новом доме. Пусть он станет для вас настоящей крепостью. Эмма улыбнулась, прочитав «настоящей крепостью». Маргарет даже не представляла, насколько точны её слова. Эмма убрала телефон в карман, подошла к сейф-боксу, который висел на стене у двери, открыла его кодовым замком, набрав комбинацию цифр, которую помнила наизусть. Внутри было пусто, только маленький кармашек для ключей. Она достала ключи, связку из трёх штук, на которой висел брелок в виде маленького пистолета, который Дженна подарила ей на новоселье, и положила их внутрь. Рядом с ключами она положила конверт с деньгами за этот месяц и за испорченную стену, который приготовила ещё вчера, хотя Маргарет сказала, что перевод уже получила, но наличные были на всякий случай, они договаривались о такой возможности. Хозяйка должна была получить его в течение дня. Эмма закрыла сейф-бокс, повернула колёсико кодового замка несколько раз, чтобы перемешать цифры, и проверила, закрыто ли. Грузчики уже сели в грузовик и ждали. Карлос махнул им рукой из окна, улыбнулся и завёл двигатель. Грузовик фыркнул выхлопной трубой, тронулся с места и скрылся за поворотом, мигая поворотником. Эмма и Дженна спустились на лифте, вышли из подъезда и направились к своим машинам. Воздух был свежим и холодным. Небо было серым, но солнце пробивалось сквозь облака, отбрасывая мягкий свет на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались облака. Эмма глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, и подумала, что это её последний вдох в этом районе. Скоро всё будет по-другому. Эмма села в свою БМВ, завела двигатель. Мотор взревел, прогреваясь, и она включила фары, потому что на улице было пасмурно. Дженна села в свой Форд, завела двигатель. Они посмотрели друг на друга через стёкла машин, улыбнулись и одновременно выехали со стоянки. Дорога до нового дома заняла полчаса. Эмма ехала не спеша, потому что грузовик всё равно был впереди, и смысла обгонять его не было. Она включила радио, нашла какую-то медленную песню, кажется, это был Хозиер с его «Cherry Wine», и поехала под неё, напевая себе под нос. Музыка успокаивала, напоминала о том, что есть жизнь за пределами больниц и полицейских участков, за пределами охоты и погонь. Она вспомнила, как впервые ехала по этому маршруту месяц назад, когда риелтор показывал им дом. Тогда она ещё не знала, что этот дом станет их спасением. Она смотрела на дома, которые проплывали за окном, на деревья, которые уже начинали желтеть, на людей, которые шли по своим делам. Дети играли в песочнице, старушки сидели на скамейках и кормили голубей, мужчина в деловом костюме бежал к автобусу, чуть не уронив портфель. Пожилая пара держалась за руки, медленно прогуливаясь по тротуару. Женщина с коляской кормила ребёнка из бутылочки. Подростки на скейтбордах обгоняли прохожих, громко смеясь и крича. Продавец мороженого стоял с тележкой и скучал, потому что было слишком холодно для мороженого. Обычный день. Обычная жизнь. В которой они начинали новую главу. Она свернула на Лейквью-роуд и сразу почувствовала, как напряжение отпускает. Здесь, на этой улице, было тихо, спокойно, почти безлюдно. Дома стояли далеко друг от друга, между ними росли старые дубы и клёны, и воздух сыростью и чем-то горьковатым, почти сладким. Она остановилась у дома под номером двадцать три, заглушила двигатель и вышла из машины. Дом был красивым. Двухэтажный, из красного кирпича, с большой верандой и широкими окнами, которые отражали утреннее солнце. Крыша была тёмно-серой, почти чёрной, и на ней кое-где лежали жёлтые листья, сдутые ветром с соседних деревьев. Крыльцо было деревянным, с резными перилами и двумя горшками с геранью, которые достались им от прошлых хозяев. Герань ещё цвела, красные и розовые цветы ярко выделялись на фоне серого неба. Сбоку от дома была пристройка, где, по словам риелтора, можно было устроить мастерскую или кабинет. А за домом, как они помнили, был небольшой сад и беседка, построенная прошлым хозяином. Эмма подошла к крыльцу, поднялась по ступенькам. Дерево слегка скрипнуло под её весом, но было крепким, надёжным, не шаталось. Она достала ключи из кодового сейф-бокса, прикреплённого к стене возле двери. Они были новыми, блестящими, с биркой, на которой был написан адрес. Она вставила ключ в замок, повернула, и дверь открылась с лёгким щелчком. Внутри пахло свежей краской, деревом и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что пахло домом. Не квартирой, а домом. Она вошла внутрь. Дженна шла следом, оглядываясь по сторонам с улыбкой на лице. Внутри было просторно, светло, с высокими потолками и большими окнами, через которые лился утренний свет. Стены были свежепокрашены в тёплый бежевый цвет, который они выбрали вместе, полы залиты, блестящие, из светлого дерева. Сантехника работала, в кухне стояла новая плита и холодильник, которые они заказали ещё месяц назад. Всё было новым, чистым, готовым к их приезду. Только пыль после ремонта лежала на подоконниках и полу, напоминая о том, что нужно ещё немного поработать, но это была приятная пыль, пыль нового начала. — Здорово, — сказала Дженна, обводя взглядом гостиную. Она подошла к окну, провела пальцем по подоконнику, оставив полосу на пыли, и посмотрела на улицу. — Очень здорово. Лучше, чем я представляла. — Тебе нравится? — спросила Эмма, стоя в дверях и наблюдая за Дженной. — Очень. Спасибо тебе за это. За то, что ты нашла этот дом. За то, что ты поверила в него. За то, что ты не испугалась, когда я сказала, что это слишком дорого. — Не за что. Это теперь наш дом. Их дом. Слова звучали странно, непривычно, но приятно. Эмма прошла в гостиную, открыла окно, чтобы проветрить, и свежий воздух ворвался внутрь, принося с собой запах мокрой листвы и свободы. Она глубоко вдохнула и почувствовала, как лёгкие наполняются чем-то новым, чем-то, что пахло началом. Грузчики подъехали через пять минут. Грузовик остановился у дома, двигатель затих, и мужчины вышли, потягиваясь после поездки. Карлос подошёл к Эмме, кивнул, и они начали выгружать коробки и чемоданы. Эмма показала им, куда ставить вещи. Коробки с книгами они понесли в гостиную, коробки с посудой на кухню, чемоданы с одеждой на второй этаж. Грузчики работали быстро, слаженно, переговариваясь короткими фразами, иногда смеясь над шутками Карлоса. Через полчаса все вещи были внутри, и мужчины уехали, пожелав им удачи. Эмма и Дженна остались одни в пустом доме, среди коробок и чемоданов, и смотрели друг на друга с улыбками на лицах. Тишина была такой густой, что можно было резать ножом, но это была хорошая тишина. Тишина дома. Тишина начала. — Начнём? — спросила Дженна, потирая руки. — Начнём, — ответила Эмма. Они начали разбирать вещи. Дженна открыла первую коробку, достала оттуда посуду и начала раскладывать её по шкафам на кухне. Тарелки, миски, кружки, бокалы. Каждую вещь она рассматривала, вспоминала, откуда она, когда они её купили, с какими событиями она связана. Вот эти тарелки они купили в Икее в первый месяц их отношений, когда Дженна настояла на том, чтобы купить что-то «взрослое», а не пользоваться пластиковой посудой. А вот эту кружку Эмма привезла из командировки в Сиэтле, с изображением космоса, кружка была неудобной, слишком широкой, но Эмма её любила. А вот эти бокалы им подарила Сэм на новоселье в старой квартире, они были хрупкими, дорогими, и Дженна боялась ими пользоваться, но сегодня она достала их и поставила на видное место. Каждая вещь была маленькой частью их совместной истории. Эмма взяла чемодан с одеждой и понесла его на второй этаж, в спальню. Спальня была большой, с двумя окнами, выходящими на сад, и с встроенным шкафом, в котором можно было разместить все их вещи. Эмма открыла шкаф, начала развешивать рубашки, футболки, куртки. Она разбирала вещи медленно, аккуратно, вешая каждую на свою вешалку, расправляя складки. Дженнина одежда висела рядом с её, рукав к рукаву, создавая ту самую картину, которая была у них в старой квартире. Они снова были вместе, даже в шкафу. Эмма поймала себя на мысли, что ей нравится это чувство когда их вещи перемешаны, когда нельзя понять, где чьи носки, когда они делят не только постель, но и пространство. Это было ощущение настоящей семьи. Дженна поднялась на второй этаж через час, когда Эмма уже разобрала половину одежды. Она держала в руках две кружки, ту самую, большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем, и белую с надписью FBI, и улыбалась. Её лицо раскраснелось от работы, на лбу блестели капельки пота, но она выглядела счастливой. — Я нашла их в одной из коробок, — сказала она, поднимая кружки, как трофей. — Они будут стоять на кухне, как всегда. На том же месте, у окна. — Как всегда, — повторила Эмма, улыбаясь. Дженна поставила кружки на подоконник, потому что полки на кухне ещё не были готовы, и вернулась к разборке вещей. Она помогала Эмме развешивать одежду, складывать носки и нижнее бельё в ящики комода, расставлять обувь на полках в прихожей. Работа шла медленно, но уверенно, потому что они не спешили. У них был целый день. В два часа дня приехала Мия. Эмма услышала звук подъезжающей машины, выглянула в окно и увидела, как из старого седана выходит молодая девушка в джинсах и свитере, с рюкзаком за плечами и с сумкой в руке. Она была похожа на Дженну, такими же глазами и формой лица, такой же улыбкой, которая тронула уголки губ, и такой же походкой, лёгкой, почти летящей. Только волосы у неё были темнее, почти чёрные, и ростом она была чуть выше. Эмма смотрела на неё и думала о том, как сильно Дженна любит эту девушку, как боится за неё, как хочет защитить. В ней было что-то трогательное и одновременно сильное, как и в её сестре. Эмма спустилась вниз, открыла дверь. Мия стояла на крыльце, улыбаясь, и в её глазах было что-то, похожее на смущение и радость одновременно. Она оглядела дом, крыльцо, горшки с геранью, кивнула одобрительно. — Здравствуйте, — сказала она. — А где Дженна? — Наверху, разбирает вещи. Проходи. Твоя комната на первом этаже, у нас только одна гостевая, но мы думаем, тебе понравится. Там большое окно и вид на сад. Мия зашла в дом, огляделась, присвистнула. Её глаза расширились от восхищения, она прошлась по гостиной, провела рукой по стене, заглянула на кухню, заглянула за угол, где была небольшая кладовая. Потом выглянула в окно на задний двор и увидела беседку. — Ничего себе, — сказала она. — Вы здесь сами всё делали? Это невероятно. Я не ожидала, что будет так красиво. Прямо как в журнале. — Почти, — ответила Эмма, закрывая дверь. — Нанимали строителей, но помогали, чем могли. Дженна сама выбирала краску для стен, а я выбирала плитку для ванной. Было много споров. Она хотела один цвет, я хотела другой. В итоге мы выбрали третий. — Круто. Красиво получилось. Вы молодцы. Я горжусь вами. Дженна спустилась с лестницы, услышав голос сестры. Она остановилась на последней ступеньке, посмотрела на Мию, и её лицо осветилось улыбкой, такой яркой, какой Эмма не видела уже несколько дней. Она спустилась, подошла к Мие и обняла её, несмотря на боль в рёбрах. — Мия, — сказала Дженна, обнимая сестру и прижимая к себе. — Ты приехала. Я так рада тебя видеть. — Я же обещала, — ответила Мия, обнимая её в ответ. — Как ты? И как твоё лицо и рёбра... Как вы себя чувствуете? — Всё хорошо. Заживает. Не беспокойся. Врач сказал, что через пару недель я буду как новая. — Я не могу не беспокоиться. Дженна, ты могла умереть. Когда Эдди рассказал мне, что произошло в больнице, я чуть с ума не сошла. Я хотела приехать сразу, но он сказал, что нельзя, что это опасно. — Но не умерла же. Я здесь, живая. Всё будет хорошо, Мия. Я обещаю тебе. Мия вздохнула, отстранилась, посмотрела на Эмму. В её глазах было что-то, похожее на благодарность, смешанную с любопытством. Она рассматривала Эмму, её забинтованную руку, её синяки, и кивнула, будто оценивая. — Спасибо, — сказала она. — Что вы с ней. Что вы обе выжили. Я не знаю, что бы я делала, если бы её не стало. — Не за что, — ответила Эмма. — Она моя семья. Я не могла позволить ей умереть. И она меня тоже спасла несколько раз. Мия кивнула, улыбнулась и пошла помогать им. Она сняла с себя рюкзак, поставила сумку у двери, взяла коробку, которую Эмма указала, и понесла её на второй этаж. Она была быстрой, ловкой, как и её сестра, и работа у неё спорилась. Она открывала коробки, доставала вещи, спрашивала, куда их положить, и раскладывала их по местам. Эмма смотрела на неё и думала о том, что Дженна вырастила хорошую сестру. Добрую, отзывчивую и смелую. Не каждый решился бы приехать помогать после всего, что случилось. Втроём они разобрали вещи гораздо быстрее. Через два часа все коробки были пусты, все вещи разложены по местам. Одежда висела в шкафах, обувь стояла в прихожей, книги на полках в гостиной, посуда в шкафах на кухне. Дом наполнился их вещами, их запахами, их присутствием. Он перестал быть просто зданием из кирпича и бетона. Он стал их домом. Эмма заказала ужин через приложение, потому что готовить не было сил. Она выбрала тот самый итальянский ресторан, из которого они заказывали еду накануне, и заказала три пасты. Для себя с креветками, для Дженны с грибами, для Мии с беконом, салат, хлеб и бутылку вина, красного, сухого, которое Дженна любила. Доставка должна была приехать через час. Они сидели в гостиной, на новых диванах, которые Эмма заказала ещё месяц назад, и смотрели в окно. За окном садилось солнце, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и тени становились длиннее, мягче, почти ласковыми. Мия сидела в кресле, поджав под себя ноги, и листала что-то в телефоне, иногда поглядывая на сестру. Дженна сидела рядом с Эммой на диване, прижавшись плечом к её плечу, и смотрела на закат. Тишина была тёплой, уютной, почти семейной. — Дженна, — сказала Мия, не отрываясь от телефона. — А когда ты расскажешь мне, что на самом деле происходит? Почему на вас напали в больнице? Кто этот человек, который за нами следит? И почему Эдди сидел с пистолетом у двери, как на войне? — Когда придёт время, — ответила Дженна. — Не сейчас. — А когда придёт время? Я имею право знать. Это и моя жизнь тоже. Меня фотографировали, Дженна. Этот человек знает, как я выгляжу, где я живу, где я учусь. Я имею право знать, почему. — Скоро всё узнаешь. Как только мы разберёмся с этим, я расскажу тебе всё. Каждую деталь. Каждое имя. Каждое событие. Но сейчас я не хочу, чтобы ты боялась больше, чем нужно. У тебя и так был стресс. Мия вздохнула, убрала телефон в карман и посмотрела на сестру. В её глазах была тревога, но она не стала настаивать. Она знала, что Дженна расскажет, когда будет готова. Она всегда так делала. Не давила, не требовала, не устраивала сцен. Просто ждала. Эмма это в ней ценила. В дверь постучали. Эмма подошла к двери, открыла её и взяла пакеты с едой у курьера, расплатилась картой и закрыла дверь. Она поставила еду на кухонный стол, который они купили на прошлой неделе, большой, деревянный, с толстой столешницей, и начала доставать контейнеры. Дженна помогала, расставляя тарелки, раскладывая вилки, ножи, салфетки. Мия нарезала хлеб, который она нашла в одной из коробок, и поставила его в хлебницу. Они сели за стол. Паста была идеальной, аль денте, с креветками, которые таяли во рту, и соусом, который пах чесноком и лимоном. Эмма закрыла глаза от удовольствия. Дженна улыбнулась, глядя на неё, и начала есть. Мия ела молча, но улыбалась, потому что еда была вкусной, а атмосфера тёплой. Они ели не спеша, наслаждаясь каждым кусочком. Говорили ни о чём. О погоде, завтра обещали дождь, и Дженна ненавидела дождь, потому что от него болели рёбра, а ещё потому, что дождь напоминал ей о больнице, о той ночи, когда они лежали на койках и слушали, как капли стучат по подоконнику. О фильмах, Мия хотела посмотреть новый триллер с ужасами, Эмма хотела старую романтическую комедию, и они поспорили пять минут, но так и не пришли к согласию, решив, что будут смотреть каждый своё в разных комнатах. О планах на выходные, Дженна хотела остаться дома и ничего не делать, просто лежать на диване и смотреть телевизор, Эмма хотела съездить в горы, подышать свежим воздухом, и они снова поспорили, но потом решили, что решат в субботу утром, когда будут более отдохнувшими. После ужина Мия помогла убрать со стола, вымыла посуду и поставила её в сушилку. Потом она пожелала им спокойной ночи, поцеловала Дженну в щёку, кивнула Эмме и ушла в свою комнату, которая находилась на первом этаже, рядом с кухней. Эмма слышала, как она закрыла дверь, как включила свет, как зашуршала, устраиваясь в новой кровати. Потом тишина. Дженна взяла бутылку вина, которую они не допили за ужином, и два бокала, которые стояли на полке, и посмотрела на Эмму. — Пойдём на задний двор? — спросила она. — Там беседка и звёзды сегодня обещали быть яркими. Давно мы не смотрели на звёзды. Ещё в горах, прошлой осенью. — Пойдём, — ответила Эмма. Они вышли на задний двор. Двор был небольшим, но уютным, с дорожками, выложенными плиткой, с газоном, который прошлые хозяева явно любили и ухаживали за ним, и с беседкой в углу, построенной из тёмного дерева, с резными перилами и крышей, на которой висела небольшая лампа, отбрасывающая мягкий жёлтый свет. Рядом с беседкой росли кусты роз, которые уже отцвели, но ещё сохранили несколько бутонов, пахнущих сладко и немного горьковато. Где-то в траве стрекотал сверчок, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Луна ещё не взошла, и звёзды казались особенно яркими, рассыпанными по чёрному бархату неба, как бриллианты. Они сели в беседке. Дженна налила вино в два бокала, один протянула Эмме, второй взяла себе. Вино было тёмно-красным, густым, с ароматом вишни и дуба. Они чокнулись, сделали по глотку. Вино было тёплым, сладковатым, с лёгкой горчинкой, которая оставалась на языке после каждого глотка. — Тишина, — сказала Дженна, глядя на звёзды. — Давно я не слышала такой тишины. Только стрекот сверчков, ветер и твоё дыхание. — Согласна, — согласилась Эмма. — С тех пор, как мы уехали из того дома в горах. Помнишь? Мы тогда сидели на веранде и слушали тишину всю ночь. А наутро пошёл снег, и мы не могли выехать ещё два дня. Ты была в моей куртке, потому что свою забыла. Они сидели молча, глядя на небо. Звёзды были яркими, чистыми, без единого облачка, которое могло бы их затмить. Где-то вдалеке слышались звуки города, приглушённые, далёкие, почти неразличимые. Где-то лаяла собака, настойчиво, требовательно, будто требовала, чтобы её впустили. Где-то играла музыка, тихая, едва различимая, доносившаяся из открытого окна соседнего дома. Но здесь, в беседке, было тихо, спокойно и безопасно. Дженна сделала ещё глоток, поставила бокал на деревянный столик, который стоял между ними, и повернулась к Эмме. В её глазах было что-то, что Эмма не могла определить. Нежность? Благодарность? Любовь? Всё вместе. Она смотрела на Эмму так, будто видела её впервые, будто хотела запомнить каждую черту её лица, каждую морщинку, каждую родинку. В слабом свете лампы её лицо казалось ещё более хрупким, но глаза горели твёрдым огнём. — Что? — спросила Эмма. — Ничего. — Дженна улыбнулась. — Просто смотрю на тебя. — На что? — На тебя. Ты красивая, когда не думаешь о работе. — Я всегда думаю о работе. — Сейчас нет. Сейчас ты думаешь о звёздах. И о вине. И обо мне. — Ты права. — Эмма улыбнулась. — Я думаю о звёздах. И о вине. И о тебе. О том, как сильно я хочу, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы мы всегда были здесь, в этой беседке, под этими звёздами. Дженна наклонилась и поцеловала её. Долго, медленно, без спешки, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю любовь, весь страх, всю надежду, всю боль, всё облегчение от того, что они живы, что они вместе, что они дома. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли вином и чем-то сладким, что было только у Дженны. Эмма ответила на поцелуй, обняла Дженну за талию, притянула ближе, почувствовала, как её сердце бьётся быстро и неровно, в такт её собственному. Она чувствовала, как под тонкой тканью футболки напрягаются мышцы спины Дженны, как её дыхание становится глубже. Поцелуй длился долго, целую вечность, и в этой вечности не было места страху. Они целовались в беседке, под звёздами, под тихий шум ветра, который шевелил листья деревьев, под запах роз, которые цвели где-то рядом. Целовались так, будто это был первый раз, будто они боялись, что этот момент может не повториться, будто хотели запомнить каждое мгновение, каждый вкус, каждое прикосновение. Эмма провела рукой по спине Дженны, чувствуя под тканью футболки каждый позвонок, каждое напряжение мышц. Дженна запустила пальцы в волосы Эммы, слегка потянула, и Эмма застонала в поцелуй. Они оторвались друг от друга только тогда, когда воздух закончился, и снова прижались лбами, тяжело дыша. Потом Дженна отстранилась, тяжело дыша. Её щёки были красными, глаза блестели, губы были приоткрыты, и Эмма смотрела на неё и думала о том, как сильно она её любит. Не за что-то. Не потому, что Дженна красивая, умная, сильная. А просто потому, что Дженна была частью её. Частью её крови, её дыхания, её мыслей. Частью всего, что делало её живой. — Я люблю тебя, — сказала Дженна. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём было столько силы, что Эмма почувствовала, как у неё перехватило дыхание. — Я тебя тоже люблю, — ответила Эмма. Они сидели так несколько минут, обнявшись, прижавшись друг к другу, слушая, как бьются их сердца в унисон, как дышит ночной город, как звёзды мерцают на небе, как ветер шелестит листьями. Эмма чувствовала тепло Дженниного тела, её дыхание на своей шее, её пальцы, которые гладили её спину. И ей казалось, что весь мир замер, остановился, затаил дыхание, глядя на них. Она подумала о том, что где-то там, в темноте, возможно, Холлидей всё ещё смотрит на их окна. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас был только этот момент. Потом Дженна поёжилась. — Прохладно, — сказала она. — Нужно будет купить плед потолще. — Это точно, пойдём в дом, — ответила Эмма. Они встали. Дженна взяла бокалы и бутылку, Эмма подхватила плед, который лежал на скамейке, и они пошли к дому. Ночной воздух был холодным, сырым, пах дождём, который обещали синоптики на завтра, и чем-то сладковатым, почти приторным, что Эмма не могла определить. Возможно, это был запах роз. Или запах свободы. Или запах дома. Они зашли внутрь, закрыли дверь на два замка, повесили ключи на крючок у входа. Дженна поставила бокалы и бутылку на кухонный стол, Эмма повесила плед на спинку дивана. В доме было тихо, только холодильник гудел где-то на кухне, нарушая тишину своим мерным урчанием, да где-то в трубах переливалась вода. Электрический чайник на кухне мигал красным огоньком, напоминая, что он ещё включён. Они поднялись на второй этаж. Лестница была деревянной, с резными перилами, и скрипела под их ногами, но это был приятный скрип, скрип дома, скрип жизни. Коридор был тёмным, но Дженна включила свет, и лампочка зажглась, отбрасывая мягкий жёлтый свет на стены, на пол, на двери комнат. Они прошли в спальню. Здесь было тепло, уютно, пахло новыми простынями и их собственным запахом, который уже начал заполнять комнату. Эмма закрыла дверь, включила ночник у кровати, маленькую лампу с абажуром в виде звёздного неба, которую они купили на блошином рынке, и выключила верхний свет. Комната погрузилась в мягкий полумрак, только ночник отбрасывал слабый золотистый свет на потолок, создавая иллюзию звёзд. Эмма подумала, что эти звёзды на потолке будут напоминать им о сегодняшней ночи в беседке. Дженна разделась, надела свою шёлковую пижаму, тёмно-синюю, с короткими рукавами. Она забралась под одеяло, свернулась калачиком, и Эмма легла рядом. Эмма сняла кобуру, положила пистолет на тумбочку, рядом с телефоном. Сняла куртку, повесила её на спинку стула. Легла на спину, вытянулась, чувствуя, как усталость накатывает волнами, расслабляя мышцы. Она обняла Дженну, прижала к себе, уткнулась носом в её волосы, пахнущие шампунем с кокосом и вечерней прохладой. Дженна взяла её руку и прижала к своей груди, к сердцу, которое билось ровно и спокойно. Эмма чувствовала, как тепло разливается по телу, как сон подкрадывается незаметно, заволакивая сознание. Она почувствовала, как Дженна расслабилась в её объятиях, как её дыхание стало глубже и ровнее. — Эмма, — тихо сказала Дженна. — Ммм? — Спасибо за сегодня. За всё. — За что? — За дом. За то, что мы здесь. За то, что ты есть. За то, что ты не бросила меня. За то, что ты сражалась за нас. За то, что ты верила в нас, даже когда я сомневалась. За то, что ты спасла мне жизнь. Не один раз. За то, что ты любишь меня. — Взаимно. Ты тоже сражалась, спасла мне жизнь не один раз. И ты любишь меня. Это всё, что мне нужно. Эмма поцеловала Дженну в макушку, закрыла глаза и провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, первый спокойный сон за последние дни. Она не слышала, как за окном начался дождь. Не слышала, как Дженна прошептала что-то в темноту. Не слышала, как затихает город, готовясь к новому дню. Она спала и видела во сне их дом. Светлые стены, большие окна, сад, в котором можно будет посадить розы. И Дженну, которая стояла на пороге и улыбалась. Улыбалась той улыбкой, которую Эмма хотела видеть каждый день до конца своей жизни. Ей снилось, что они сидят в беседке, уже старые, с седыми волосами, и пьют вино, и смеются, и вокруг них цветут розы, и нет никакого Холлидея, никакой охоты, только они и тишина. А где-то в городе, в темноте, человек с пустыми глазами смотрел на их окна и ждал. Он знал, что они переехали. Знал, где их новый дом. Знал, что у них есть сестра, которая спит в комнате на первом этаже, что у них есть друг, который сидит у двери с пистолетом в старом доме на другой окраине, что у них есть любовь, которая делает их сильными. Но он также знал их слабости. Их страхи. Их уязвимые места. И он ждал, потому что охота только начиналась. Сегодня они праздновали победу. Но завтра начнётся новый день. А в новом дне он найдёт способ ударить снова. Но сегодня, в эту ночь, это не имело значения. Сегодня был их день. Их дом. Их новая жизнь. И они заслужили этот покой. Заслужили эту тишину. Заслужили друг друга. Дождь стучал по крыше, по окнам, по листьям деревьев, смывая пыль и грязь, смывая следы переезда, смывая остатки старой жизни. А в доме на Лейквью-роуд, двадцать три, две женщины спали в обнимку, укрывшись тёплым одеялом, и улыбались во сне. Потому что они знали, что бы ни случилось завтра, сегодня они были дома. И этого было достаточно. Этого всегда было достаточно.