Часть 21 «Эпилог»

Три дня спустя... Турция, отель на побережье Эгейского моря. Рассвет пришёл не как будильник и не как тревога. Он пришёл как мягкое, золотистое прикосновение, просочившись сквозь неплотно задёрнутые льняные шторы, которые они вчера перед сном задвинули второпях, слишком уставшие, чтобы возиться с завязками. Свет упал на белые, прохладные простыни, на спутанные волосы Дженны, рассыпавшиеся по подушке тёмными, почти чёрными прядями, которые пахли кокосовым шампунем и морским ветром, на голое плечо Эммы, торчавшее из-под тонкого одеяла, на их лица бледные ещё после бессонных ночей в Лос-Анджелесе, но уже тронутые лёгким, золотистым загаром, который появился после двух дней на пляже. Было тепло. Не та тяжёлая, предгрозовая духота Лос-Анджелеса, когда воздух плотный и липкий, и кажется, что невозможно сделать полный вдох, потому что лёгкие упираются в стену из влаги и смога. А та особая, утренняя мягкость южного моря, когда ещё не проснувшееся солнце только обещает жару, но пока дарит только свет и лёгкий ветерок с балкона, несущий запах соли, нагретого камня и цветущего жасмина, который растёт в огромных глиняных горшках прямо у перил. Эмма открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в белый, идеально ровный потолок без единой трещины. Никакой штукатурки, которую нужно чинить. Никакой памяти о той спальне, где каждое утро начиналось с напоминания о том, что они не успели, не доделали, не заделали. Здесь ничего не нужно было чинить. Здесь вообще ничего не нужно было делать. Только лежать, дышать и слушать. Она медленно повернула голову на подушке, стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить Дженну. Под шеей мягко хрустнула наволочка, и этот звук показался ей оглушительным в утренней тишине, хотя на самом деле он был едва слышен. Дженна спала на животе, раскинувшись на простыне, как морская звезда, выброшенная на берег после долгого путешествия и наконец обретшая покой. Её лицо было повёрнуто в сторону Эммы, и она могла разглядеть каждую деталь. Глаза были закрыты, ресницы длинные, тёмные, неподвижные. Губы чуть приоткрыты, уголки губ слегка приподняты, будто во сне она видела что-то хорошее, что-то, что заставляло её улыбаться даже в бессознательном состоянии. Щёки тронуты лёгким румянцем, который появился после того, как они провели два дня под солнцем, и этот румянец делал её моложе, почти девочкой, почти той Дженной, которой она была до того, как война въелась в её лицо глубокими морщинами между бровями и застывшей напряжённостью в уголках губ. Синяки, которые ещё неделю назад темнели на скулах фиолетовыми, почти чёрными пятнами, исчезли без следа, оставив только гладкую, золотистую от загара кожу. Тени под глазами стали бледнее, почти незаметными, и Эмма поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз видела Дженну такой отдохнувшей. Может быть, никогда. Может быть, в тот первый месяц их отношений, когда они только переехали в дом на Лейквью-роуд и ещё не знали, что их ждёт впереди. Когда они думали, что худшее позади, и строили планы на будущее, не подозревая, что их будущее уже стоит на пороге с пистолетом в руке. Дженна спала без присвиста, без сбивчивого дыхания, без тех нервных подёргиваний пальцев, которые всегда говорили о том, что даже во сне она держит пистолет наготове, что даже во сне она готова вскочить и броситься в бой, что даже во сне её мозг продолжает сканировать пространство на предмет угрозы. Она просто лежала и дышала. Ровно, глубоко, как человек, который забыл, что такое страх. Как человек, который наконец позволил себе расслабиться после бесконечного марафона, длившегося недели. Одна её рука свесилась с кровати, касаясь кончиками пальцев прохладного кафельного пола, выложенного мелкой, приятной на ощупь плиткой цвета слоновой кости. Вторая лежала на подушке рядом с лицом Эммы, расслабленная, безжизненная, как у спящего ребёнка, который ни о чём не беспокоится, потому что знает, что рядом есть кто-то, кто защитит. Пальцы были длинными, с коротко стрижеными ногтями, на которых не было лака, и Эмма смотрела на них и вспоминала, как эти пальцы сжимали пистолет, как они перебирали патроны, как они держали её за руку в самые тёмные моменты их жизни. Волосы Дженны разметались по белой наволочке тёмными волнами, и Эмма протянула руку, осторожно, кончиками пальцев, убрала прядь, упавшую на лицо. Волосы были мягкими, шёлковыми, пахли кокосовым шампунем, тем самым, который Дженна купила в мини-маркете при отеле, потому что забыла свой дома, и который теперь навсегда будет ассоциироваться у Эммы с этим местом, с этим утром, с этим покоем. Она провела пальцами по щеке Дженны, от виска к подбородку, по линии, которую знала наизусть, которую могла бы нарисовать с закрытыми глазами, в полной темноте, даже не думая о том, куда ведёт руку. Кожа была тёплой, гладкой, с лёгкой щетиной после вчерашней эпиляции, которую Дженна сделала, потому что «не могу ходить на пляж с кактусом на ногах, Эмма, это унизительно». Эмма улыбнулась этому воспоминанию. Такому обычному. Такому мирному. Такому далёкому от того ада, который они пережили. В соседней комнате зашуршало одеяло. Скрипнул матрас, старый, с пружинами, которые пели каждое утро, когда Мия ворочалась во сне. Эмма прислушалась, чуть повернув голову в сторону двери, разделявшей их спальни. Из-за закрытой двери доносились приглушённые звуки. Мягкие шаги босых ног по кафельному полу, скрип дверцы шкафа, звон стекла, наверное, Мия поставила стакан с водой на тумбочку и задела край. Мия проснулась и теперь, судя по всему, боролась с желанием снова провалиться в сон, потому что за окном уже было светло, а организм всё ещё жил по лос-анджелесскому времени, где в этот час было ещё темно и хотелось спать. Эмма улыбнулась, представив, как Мия лежит в своей кровати, раскинувшись звёздочкой, раскинув руки и ноги в разные стороны, заняв всю кровать, как она всегда делала в детстве, когда они с Дженной приходили к ней в комнату и не могли найти места, чтобы сесть. На тумбочке рядом с ней, наверное, уже лежит деревянная шкатулка, которую она купила вчера на рынке, с замысловатой резьбой по дереву, изображающей виноградные лозы и птиц, и с секретным замком, который открывался, если нажать на определённое место на крышке. Мия показывала её за ужином, вертела в руках, открывала и закрывала крышку, и глаза её сияли так, будто она нашла сокровище, будто эта шкатулка была самой важной вещью в её жизни. — Это для моих будущих украшений, — сказала она тогда, хотя никаких украшений у неё не было, кроме пары дешёвых серёжек, купленных в интернет-магазине за три доллара, которые она носила, когда хотела казаться старше. Эмма тогда подумала, что это трогательно и немного грустно, потому что Мия была уже взрослой, но всё ещё ребёнком, который верил, что когда-нибудь у неё будут настоящие драгоценности, и она будет хранить их в этой шкатулке, доставшейся ей от сестры. Потом зашумела вода в душе. Сначала тихо, едва слышно, потом громче, когда Мия открыла кран на полную. Эмма слышала, как она напевала под шум воды какую-то старую песню, которую смутно помнила из своего детства. Что-то из восьмидесятых, наверное, что-то медленное и грустное, с мелодией, которая тянулась, как карамель, и словами, которые невозможно было разобрать. Пение было тихим, небрежным, таким, каким поют, когда уверены, что никто не слышит, и это делало его особенно трогательным. Эмма закрыла глаза и позволила себе ещё несколько минут просто лежать, слушая это пение, этот шум воды, эти утренние звуки отеля, который только просыпался. Где-то за стеной кашлянул мужчина. Где-то в коридоре прошуршали колёса чемодана, кто-то выезжал ранним рейсом. Где-то на улице завелась машина, и её двигатель прогудел на низкой ноте, прежде чем стихнуть в отдалении. Тишина была не абсолютной, а живой, наполненной теми обычными, ничем не примечательными звуками, которые она раньше не замечала, потому что всегда прислушивалась к другим, к шагам, к шорохам, к щелчкам взводимых курков. Ни шагов в коридоре, заставляющих хвататься за оружие. Ни шороха за окном, заставляющих вглядываться в темноту. Ни голосов, от которых кровь стынет в жилах. Только море, только жасмин, только тишина. И пение Мии, которая, сама того не зная, возвращала их к жизни. Вода стихла через пятнадцать минут. Эмма слышала, как Мия ходит по комнате, открывает шкаф, достаёт одежду, что-то бормочет себе под нос, наверное, спорит сама с собой о том, что надеть. Потом дверь в их спальню приоткрылась, и в щели показалось её лицо. Волосы были мокрыми, закрученными в пучок на затылке, и несколько прядей выбились, прилипнув к вискам мокрыми змейками. Лицо было свежим, румяным, без единого следа вчерашней усталости, и на губах играла та самая улыбка, которая могла растопить любое сердце, которая была главным оружием Мии в её мирной, гражданской жизни. — Доброе утро, — прошептала она, чтобы не разбудить Дженну, хотя Эмма была уверена, что Дженна уже не спит, просто лежит с закрытыми глазами, наслаждаясь этими минутами, когда можно не вскакивать по сигналу тревоги, не проверять оружие, не надевать бронежилет. Наслаждается тем, что можно просто лежать и слушать, как её сестра напевает в душе, как море шумит за окном, как мир живёт своей мирной жизнью, в которой нет места погоням и перестрелкам. — Доброе утро, — так же тихо ответила Эмма, приподнимаясь на локте и поправляя сползшее одеяло, чтобы прикрыть плечо. — Я иду завтракать. Вы придёте? — Через полчаса. Иди, занимай столик у окна. Тот, что вчера был занят, помнишь? С видом на причал. Я видела, что он свободен. — Хорошо. Я возьму тебе кофе с молоком, как ты любишь. А Дженне? — Чёрный. И добавь сахар, она забывает, а потом ругается, что кофе горький. Мия кивнула, бесшумно закрыла дверь, и через минуту Эмма услышала, как хлопнула дверь номера, как Мия вышла в коридор, её шаги быстро застучали по кафелю, удаляясь к лифту. Дженна открыла глаза. Она смотрела на Эмму долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде было столько тепла, что у Эммы перехватило дыхание. Не того тепла, которое согревает тело, а того, которое согревает душу, которое заставляет забыть о всех страхах и тревогах, которое напоминает о том, ради чего стоит жить. Эмма провела пальцем по щеке Дженны, от виска к подбородку, по линии, которую знала наизусть, которую могла бы нарисовать с закрытыми глазами, в полной темноте, даже не думая о том, куда ведёт рука. Кожа была тёплой, гладкой, и под пальцами бился пульс, ровный, спокойный, как у человека, который забыл, что значит бояться. — Твоя очередь в душ, — сказала Дженна, и в её голосе была лёгкая усмешка, та самая, которая появлялась, когда она хотела сказать: «Я знаю, что ты любишь стоять под водой вечность, но сегодня мы никуда не спешим, так что можешь стоять сколько захочешь. Можешь даже спеть, если хочешь. Я не буду смеяться. Ну, может быть, немного». — Я знаю, — ответила Эмма, и в её голосе была такая же улыбка. Она наклонилась и поцеловала Дженну в лоб, коротко, почти по-матерински, чувствуя, как гладкая кожа касается её губ. Потом откинула одеяло и села на край кровати, свесив ноги. Пол был прохладным под босыми ногами, но не ледяным, как в их доме по утрам, когда плитка в ванной холодила пятки и заставляла поджимать пальцы, а приятно освежающим, таким, какой бывает только в местах, где зима не приходила никогда. Эмма встала, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки в спине, как расправляются мышцы после долгой ночи. Оглянулась на Дженну, которая уже закрыла глаза, улыбаясь чему-то своему, и пошла в ванную. Ванная комната была просторной, выложенной бежевой плиткой с тёмными прожилками, с большим зеркалом во всю стену и двумя раковинами. Эмма подошла к одной из них, открыла кран. Вода рванулась из крана с напором, прозрачная, чистая, пахнущая озоном. Она подставила ладони под струю, подождала, пока она нагреется, и плеснула в лицо. Холод обжёг щёки, заставил дыхание перехватиться на секунду, заставил мозг проснуться и включиться в работу, прогнать остатки сна, которые ещё цеплялись за сознание. Она умылась, не моргая, потом постояла секунд десять, глядя, как капли стекают по лицу, собираются на подбородке и падают в раковину. Потом вытерлась мягким, пушистым полотенцем, которое пахло цветами и почему-то морем, и открыла дверь душевой кабины. Душ был просторным, с прозрачными стеклянными дверцами и двумя насадками одна сверху, дождевая, и одна ручная, на гибком шланге. Эмма включила воду, подождала, пока она нагреется до нужной температуры, не слишком горячей, но и не холодной, а той самой, которая расслабляет мышцы, но не обжигает кожу, и встала под струю. Горячая вода ударила в плечи, расслабляя мышцы, смывая остатки сна, смывая напряжение, которое накапливалось за долгие недели, смывая память о тех днях, когда каждое утро начиналось с проверки пистолета и надевания бронежилета. Эмма закрыла глаза и позволила себе несколько минут просто стоять, не думая ни о чём. Чувствовать, как капли барабанят по её плечам, по спине, по груди. Как пар поднимается к потолку и заволакивает зеркало, стирая отражение, делая мир за стеклом размытым и нереальным. Как вода стекает по её телу, собираясь в лужицы на кафельном полу и утекая в сливное отверстие. Она представила, как эти струи смывают с неё всё, что было. Кровь, пот, страх, отчаяние. Капли падали на кафель, и вместе с ними уходила память о перестрелках, о криках, о запахе пороха. Она стояла и смотрела, как вода кружится в сливе, унося с собой образы, которые преследовали её по ночам. Она налила гель для душа на мочалку, ту самую, новую, купленную в магазине при отеле, зелёную, жёсткую, почти такую же, как дома. Дженна настояла на том, чтобы найти в магазине именно такую, потому что, по её словам, «я не могу мыться другой, это нарушит весь ритуал». Эмма тогда рассмеялась, но согласилась. Слишком много ритуалов было нарушено за последние недели. Пусть хотя бы мочалка останется прежней. Она намылила её, растёрла до густой, ароматной пены и начала медленно водить по телу. Сначала по рукам, сжимая мочалку в кулаке и проводя от плеч к запястьям круговыми движениями. Потом по плечам, которые всё ещё болели после той перестрелки в участке, когда она отбивалась от налётчиков и получила несколько сильных ударов прикладом по спине. Потом по груди, по животу, по ногам. Она мылась медленно, с наслаждением, не торопясь, потому что можно было не экономить воду. В отеле вода была горячей всегда, сколько ни лей, и это казалось роскошью после их дома, где горячая вода иногда заканчивалась, если Мия принимала слишком долгий душ. Потом нанесла кондиционер для волос, тот самый, который Дженна купила в той же мини-маркете, с запахом кокоса и ванили, и оставила его на несколько минут, пока мылила тело второй раз. Потом смыла кондиционер, чувствуя, как волосы становятся мягкими и шелковистыми под пальцами. Она выключила воду, постояла секунд десять, глядя, как капли стекают с кончиков волос на кафель, собираются в лужицы и утекают в сливное отверстие. Потом вытерлась мягким, пушистым полотенцем, которое пахло цветами и почему-то морем, и накинула халат. Халат был белым, махровым, с вышитым логотипом отеля на кармане, и пах он стиральным порошком с лавандой, тем самым, который использовали в прачечной отеля и который напоминал ей о доме, о стиральном порошке, которым Дженна застирывала все вещи, потому что говорила, что лаванда успокаивает нервы. Она подошла к зеркалу. Пар уже начал оседать, и её отражение проступало сквозь влажную пелену, как призрак, как воспоминание о той женщине, которой она была когда-то, до всего этого кошмара. Под глазами всё ещё были тени, но уже не такие глубокие, как неделю назад. Щёки впалые, уголки губ опущены в состоянии покоя, даже когда она не злится и не грустит. Шрам на левой скуле, тот самый, который Дженна целовала каждое утро, даже когда злилась, даже когда молчала, даже когда мир вокруг рушился и казалось, что ничто уже не будет прежним. Эмма провела пальцем по этому шраму, вспомнила тот день, когда получила его, вспомнила кровь, боль, запах пороха и крики. Тогда она думала, что это самый страшный день в её жизни. Она ошибалась. Самые страшные дни были ещё впереди. Но теперь они остались в прошлом. Она посмотрела себе в глаза. В них уже не было той затравленной, настороженной напряжённости, которая жила в них последние недели. Они стали мягче, спокойнее. Она выглядела почти нормальной. Почти счастливой. Она вышла из ванной. Дженна уже оделась, в светлые льняные шорты и белую футболку свободного кроя, которая не подчёркивала фигуру, а делала её почти невесомой, почти воздушной. Волосы были ещё влажными, распущенными, и она только что высушила их феном, сидя на краю кровати и перебирая пряди пальцами. Она сидела на краю кровати, нанося на лицо солнцезащитный крем, выдавливая его из тюбика на кончики пальцев и втирая круговыми движениями в кожу щёк, лба, подбородка, шеи. Вся её комната была наполнена запахом кокоса и SPF-50, который Дженна наносила на кожу каждое утро, потому что она не хотела обгореть, как креветка, и ходить красной, как помидор, до самого отъезда. Она напевала себе под нос ту же песню, которую напевала Мия, и Эмма улыбнулась, глядя на неё. В этом не было ничего особенного. Обычное утро. Обычные люди. Обычная жизнь, которую они теперь могли себе позволить. — Твоя очередь, — сказала Эмма, доставая из шкафа свои шорты и футболку. Шорты были джинсовыми, синими, с потёртостями на коленях, футболка чёрной, с выцветшим принтом какой-то рок-группы, которую она слушала в юности и которая давно распалась, но песни которой она всё ещё помнила наизусть. Она натянула их, заправила футболку в шорты, поправила воротник. Волосы собрала в низкий пучок на затылке, но не закалывала шпильками, просто закрутила и закрепила резинкой. Несколько прядей выбились и падали на лицо, и она не стала их убирать. Потому что здесь не нужно было быть готовой к бою. Здесь можно было быть просто собой. — Я уже, — ответила Дженна, вставая и поправляя воротник футболки. Она подошла к зеркалу, висевшему на двери шкафа, и посмотрела на себя. Провела рукой по волосам, поправляя выбившиеся пряди, и улыбнулась своему отражению. Улыбка была лёгкой, беззаботной, той, которая появлялась, когда она была довольна собой и своим отражением, когда не нужно было никого бояться, ни от кого прятаться, никому ничего доказывать. — Ты красивая, — сказала Эмма, подходя к ней сзади и обнимая за талию. Она положила подбородок на плечо Дженны и посмотрела в зеркало на их отражения. Две женщины в простой, пляжной одежде, с влажными волосами и лёгким загаром на лицах. Две женщины, которые прошли через ад и выбрались оттуда живыми. Две женщины, которые держались друг за друга и выстояли. — Я знаю, — ответила Дженна, усмехнувшись, и накрыла ладонью руки Эммы, лежавшие на её животе. Её пальцы были тёплыми, сухими, и Эмма чувствовала, как бьётся пульс на её запястье, ровно, спокойно, как у человека, который забыл, что значит бояться. Дженна зашла в ванную, и она закрыла дверь. Эмма слышала, как зашумела вода, как Дженна тихо застонала, когда горячие струи коснулись её плеч. Она стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене, и ждала. Смотрела на закрытую дверь, на свет, который пробивался из-под неё, на пар, который просачивался в щели, и думала о том, как много они пережили. И о том, как мало им осталось. Дженна вышла из душа через пятнадцать минут, такая же расслабленная, с лёгким румянцем на щеках после горячей воды, с влажными волосами, закрученными в пучок на затылке. Она быстро оделась, завязывая волосы в низкий хвост чёрной резинкой, и они вышли из номера, взяв только ключи и телефоны, которые положили в маленькую пляжную сумку, купленную вчера на рынке, яркую, пёструю, с длинной ручкой и вышитыми цветами, совсем не похожую на те чёрные тактические рюкзаки, к которым они привыкли. Сумка была лёгкой, почти невесомой, и когда Эмма повесила её на плечо, она почувствовала, как непривычно легко, как будто они едут не на завтрак, а на пикник, как будто впереди у них целый день, полный безделья и удовольствий, и никакой работы, никаких обязанностей, никакой ответственности. Ресторан отеля находился на первом этаже, с огромными панорамными окнами, выходящими прямо на море. Пол был выложен светлой плиткой, стены окрашены в белый цвет, и весь зал был залит утренним солнцем, которое отражалось от воды и создавало на потолке причудливые, танцующие блики. Они нашли Мию за столиком в углу, у самого окна, откуда открывался вид на бесконечную голубизну, на яхты, которые покачивались на волнах у причала, на чаек, которые кружили над водой в поисках еды. Мия сидела, поджав под себя ноги, и листала меню, хотя они знали его уже наизусть, потому что завтракали здесь каждый день, и каждый день выбирали одно и то же, потому что это было вкусно и не хотелось экспериментировать. Она подняла голову, когда они подошли, и улыбнулась той улыбкой, которая делала её похожей на Дженну больше, чем когда-либо. Та же лёгкая асимметрия губ, тот же блеск в глазах, та же теплота, которая заставляла забыть о всех тревогах и просто радоваться тому, что они есть, что они живы, что они вместе. — Я уже заказала вам кофе, — сказала Мия, кивая на две дымящиеся кружки, стоящие на столе. Кофе был в больших белых чашках, с блюдцами и ложечками, и от него шёл пар, который поднимался к потолку и таял в утреннем свете. — И взяла фрукты, омлет, лепёшки с мёдом. Надеюсь, вы не против. Я знаю, что ты не любишь, когда заказывают за тебя, но я не удержалась. — Мы не против, — сказала Дженна, садясь напротив и пододвигая к себе кружку. Она сделала глоток, поморщилась от горечи, потом добавила сахар из сахарницы, две ложки, размешала и сделала ещё глоток, уже с удовольствием. — Ты уже решила, куда пойдёшь сегодня? — спросила Эмма, садясь рядом и беря свою кружку. Кофе был турецким, густым, сладким, с осадком на дне, и она делала глоток за глотком, наслаждаясь каждым, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки сна. — В городок, — ответила Мия, откусывая кусочек лепёшки с мёдом. Лепёшка была тёплой, мягкой, с хрустящей корочкой, и мёд стекал по пальцам, оставляя липкие, сладкие дорожки. — Хочу купить сувениры. Вчера видела там магазинчик с керамикой, очень красивые тарелки, с ручной росписью, синие и белые, с узорами, похожими на кружево. И ещё хочу найти что-то для Сэм и для Эдди. Сэм говорила, что любит ковры, но ковёр в чемодан не влезет, так что, наверное, куплю ей что-то маленькое. Может быть, шкатулку, как у меня. Или керамическую чашку с турецким орнаментом. А Эдди я хочу купить кружку с надписью «Лучший детектив», он заслужил. И ещё магнит на холодильник, чтобы ему было что вспомнить. — Да, — согласилась Дженна, и в её голосе была теплота, которая появлялась, когда она говорила о тех, кого уважала и ценила. — И купи ему что-нибудь сладкое. Турецкий рахат-лукум, он любит сладкое, хотя и не признаётся. — Хорошо, — кивнула Мия, делая пометку в телефоне. Они завтракали не спеша, растягивая удовольствие. Разговаривали о всякой ерунде о погоде, о том, что сегодня будет ещё жарче, чем вчера, и нужно не забыть взять с собой побольше воды, иначе можно получить тепловой удар, и тогда весь отдых пойдёт насмарку. О том, что в море утром были небольшие волны, и Мия боится, что её укачает, если она поплывёт далеко, потому что она никогда не умела плавать в волнах, и её всегда укачивало, даже в бассейне, если вода слишком сильно плескалась. О том, что вечером в отеле будет танцевальный вечер, и Мия хочет пойти, но не одна, а с ними, потому что «вместе веселее», и потому что она боится, что если пойдёт одна, её начнут приглашать незнакомые мужчины, а она не умеет отказывать, потому что воспитана вежливой девочкой. — А вы? — спросила Мия, вытирая губы салфеткой и складывая её вчетверо. — Что вы сегодня будете делать? — Лежать на шезлонгах, — сказала Эмма, откидываясь на спинку стула и потягиваясь. Спинка стула была деревянной, тёплой от солнца, и Эмма чувствовала, как тепло проникает сквозь ткань футболки, согревая спину. — Потом купаться. Потом снова лежать. Может быть, выпьем коктейль у бассейна. Может быть, не выпьем. Посмотрим по настроению. — Звучит как план, — улыбнулась Мия. — Звучит как лучший план в моей жизни, — поправила Дженна, и в её голосе была такая серьёзность, что Мия на секунду замерла, а потом рассмеялась, и смех её был звонким, заразительным, таким, который заставлял улыбаться даже тех, кто не понимал, над чем она смеётся. После завтрака они поднялись в номер, переоделись в купальники. Эмма надела чёрный, закрытый, который она купила перед отъездом в спортивном магазине, потому что не хотела ничего откровенного, просто чтобы было удобно плавать и не думать о том, как она выглядит. Дженна надела бирюзовый, с открытой спиной, который подчёркивал её загорелую кожу и делал её похожей на модель с обложки глянцевого журнала, хотя она утверждала, что купила его на распродаже за пять долларов и вообще он ей не идёт. Мия надела свой старый, выцветший купальник, который она носила ещё в прошлом году, когда ездила на море с подругами, и который был ей немного мал, но она отказывалась покупать новый, потому что «этот ещё нормальный, и вообще, на море все смотрят на воду, а не на меня». Они накинули поверх лёгкие туники, взяли с собой полотенца, пляжную сумку, крем от загара и бутылки с водой. Мия положила в сумку книгу, детектив, который она читала уже третий день и никак не могла дочитать, потому что всё время отвлекалась на море, на чаек, на людей, на облака, на всё, что угодно, только не на текст. Дженна взяла с собой телефон, но только для того, чтобы слушать музыку, составив плейлист из старых песен, которые они слушали в машине по дороге на задания, и которые теперь, в этом новом контексте, звучали совершенно иначе. Эмма не взяла ничего. Ей нужны были только море, солнце и тишина. Они спустились вниз, прошли через зелёный дворик, где росли пальмы и цвели кусты жасмина, пахнущие так сладко, что у Эммы кружилась голова. Бассейн был почти пустым, только пара скандинавских парней загорали на дальних шезлонгах, разложившись во весь рост и подставив солнцу свои бледные, ещё не загоревшие спины, да молодая женщина с ребёнком плескалась на мелководье, надувные игрушки плавали вокруг неё разноцветными пятнами. Они выбрали шезлонги у самого края, откуда открывался вид на море, и расстелили полотенца. Эмма легла на живот, положив голову на скрещенные руки, и закрыла глаза. Солнце грело спину, ветер шевелил волосы, и она чувствовала, как каждый мускул её тела расслабляется, как напряжение уходит, как страх растворяется в этом тепле и свете. — Ура, море! — крикнула Мия, сбегая по ступенькам к пляжу. Её туника развевалась на ветру, и она выглядела как чайка, которая только что научилась летать и теперь наслаждалась свободой. Босые ноги ступали по нагретому песку, оставляя глубокие следы, которые тут же заметало ветром. — Не заплывай далеко! — крикнула ей вслед Дженна, но в её голосе не было той тревоги, которая всегда была, когда Мия уходила одна. Только лёгкая, почти ритуальная забота старшей сестры, которая обязана сказать это, даже если знает, что Мия и так будет осторожна, потому что она не глупая, и потому что она обещала. Дженна легла на соседний шезлонг, на спину, подставив лицо солнцу, и закрыла глаза. Эмма смотрела на неё сквозь ресницы, на её спокойное лицо, на лёгкую улыбку, которая застыла на губах, на то, как её грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. И чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не то горячее, обжигающее тепло, которое она чувствовала в моменты опасности, когда адреналин гнал кровь быстрее и заставлял сердце биться чаще, заглушая боль и страх. А другое, мягкое, уютное, как плед, в который можно укутаться холодным вечером, как глоток горячего чая после долгой прогулки под дождём, как объятие человека, которого любишь больше жизни. Через полчаса они пошли к морю. Песок был горячим, белым, мелким, и он хрустел под босыми ногами, как сахар, как снег, как что-то, что она помнила из детства, но не могла вспомнить точно. Эмма шла медленно, чувствуя, как солнце жжёт плечи, как ветер играет с её волосами, как море зовёт её своим шёпотом. Вода была тёплой, прозрачной, бирюзово-голубой, как на картинках из туристических проспектов, которые Эмма когда-то листала в приёмной дантиста и думала, что никогда не увидит это вживую, что это всё фотошоп и реклама, и что на самом деле море серое и холодное, как в Лос-Анджелесе. Они зашли в воду по колено, потом по пояс, потом по грудь. Дженна взвизгнула, когда волна накрыла её с головой, и Эмма рассмеялась, глядя, как она выныривает, отплёвываясь и смеясь, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Они плыли не спеша, держась рядом, иногда касаясь друг друга под водой ногами или руками, и смеялись, когда волна накрывала их с головой. Вода была солёной, и она щипала глаза, но Эмме нравилось это чувство. Чувство, что она жива. Мия плавала неподалёку, иногда ныряла, пытаясь разглядеть рыб на дне, и кричала им, когда видела что-то особенно красивое. Она показывала на маленькую стайку серебристых рыбок, которые кружили вокруг неё, как звёзды, как искры, как обещание. Эмма смотрела на неё, на Дженну, на это море, на это небо, и чувствовала, как внутри неё что-то заживает. То, что было разорвано, сломано, искорёжено за последние недели, медленно срасталось, как сломанная кость, которую наконец оставили в покое, как шрам, который перестал чесаться и болеть и стал просто частью кожи. После моря они снова легли на шезлонги, и Эмма заказала через официанта три коктейля с зонтиками и кусочками ананаса, хотя до обеда было ещё далеко, а пить коктейли до обеда было неправильно, но сегодня она решила, что правильное и неправильное больше не имеют значения. Коктейли были сладкими, холодными, с привкусом кокоса и рома, и они пили их, глядя на море, на яхты, которые медленно ползли по горизонту, на чаек, которые кружили над водой в поисках еды. Эмма закрыла глаза и почувствовала, как лёгкий ветерок касается её лица, как солнце греет веки, как коктейль холодит горло. В два часа дня Мия засобиралась в городок. Она надела лёгкое платье поверх купальника, белое, с вышивкой на груди, которое купила вчера на рынке за смешные деньги, и которое делало её похожей на местную девушку, на туристку, которая уже освоилась и стала своей. Она сунула в карман телефон и деньги, взяла сумку и поцеловала Дженну в щёку, а Эмме просто кивнула, как будто они были старыми друзьями, которым не нужны слова. — Я вернусь к ужину, — сказала она, уже уходя. Её шаги были быстрыми, лёгкими, почти бегущими, и её силуэт быстро растаял в толпе туристов у выхода с пляжа, среди пёстрых панамок, ярких полотенец и надувных матрасов. — Не ждите меня, если опоздаю. И купите мне что-нибудь вкусное, если увидите в ресторане что-то, что я люблю. Что-нибудь с морепродуктами, креветки или мидии, или кальмары в кляре, я люблю кальмары, но только если они не пережаренные. — Купим, — сказала Дженна, махнув ей рукой на прощание, и в её голосе была та самая теплота, которая появлялась, когда она говорила о сестре, о той единственной крови, которая осталась у них в этом мире после того, как родители ушли, а другие родственники растворились в суете повседневной жизни. Мия ушла, и Эмма смотрела ей вслед, пока её силуэт не растаял в толпе туристов у выхода с пляжа. Потом она повернулась к Дженне. Та лежала на шезлонге, положив руку на лоб, чтобы прикрыть глаза от солнца, и улыбалась. Улыбка была лёгкой, расслабленной, беззащитной, такой, какой Эмма видела её только в самые интимные моменты их жизни, когда они оставались вдвоём и могли быть собой. — Пойдём в номер, — сказала Эмма, и в её голосе было что-то, что заставило Дженну открыть глаза и посмотреть на неё с лёгким удивлением. Лёгкая тень пробежала по её лицу, когда она переспросила взглядом, потом исчезла, сменившись пониманием. — Солнце уже припекает, а нам нужно обсудить кое-что важное. Наедине. Дженна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, потом кивнула, медленно, почти неохотно, но Эмма видела, как в её глазах загорается тот самый огонь, который она знала так хорошо. Не холодный, боевой, который появлялся перед перестрелкой, заставляя врагов бояться, а друзей верить. А тёплый, живой, тот, который появлялся только в их спальне, когда они оставались одни и могли быть собой, когда не нужно было носить маски, не нужно было быть сильными, не нужно было ничего доказывать. — Хорошо, — сказала Дженна, вставая и отряхивая песок с ног. Песок прилип к её бёдрам, к голеням, к ступням, и она счищала его рукой, размазывая по коже. — Пошли. Они собрали полотенца, сложили их в пляжную сумку, надели туники поверх мокрых купальников и пошли к выходу с пляжа. Песок был горячим, и Эмма шла быстро, перепрыгивая с ноги на ногу, чтобы не обжечь ступни. Дженна шла рядом, иногда касаясь её плеча, и они молчали, потому что слова были не нужны. Они поднялись в номер. Эмма закрыла дверь на защёлку, провернув металлическую задвижку до упора, и опустила плотные шторы, погружая комнату в мягкий золотистый полумрак. Свет пробивался сквозь льняную ткань, окрашивая стены в тёплые, медовые тона, делая воздух тягучим и почти осязаемым. В номере было прохладно после улицы, кондиционер работал на полную мощность, и Эмма почувствовала, как мурашки побежали по коже, когда прохладный воздух коснулся её мокрой после моря кожи. Дженна стояла у кровати, сняла влажный купальник, и тот упал на пол бесшумно, как падающий лист, как последний лист с дерева, который наконец оторвался и упал, чтобы больше никогда не вернуться. Эмма смотрела на её спину, на выступающие позвонки, на родинку чуть ниже левой лопатки, которую она целовала каждое утро, даже когда злилась, даже когда молчала, даже когда мир вокруг рушился и казалось, что ничто уже не будет прежним. Кожа была золотистой, гладкой, с едва заметными полосками от купальника, которые были белее остального тела, как следы от поцелуев, как напоминание о том, что было. Эмма подошла к ней сзади, обхватила руками за талию, прижалась грудью к её спине. Кожа Дженны была горячей после солнца, пахла морем, кокосовым маслом и чем-то ещё, чем-то, что было только у неё, чем-то, что Эмма вдыхала каждый раз, когда они занимались любовью, и не могла забыть, даже когда они были в разных концах города, даже когда они ссорились, даже когда казалось, что между ними выросла стена, которую невозможно разрушить. Она поцеловала её плечо, потом шею, потом то место за ухом, где пульс бился особенно сильно, где кожа была особенно тонкой, почти прозрачной, и где Дженна была особенно чувствительна. Дженна откинула голову назад, закрыла глаза и тихо застонала, когда губы Эммы нашли чувствительную точку за мочкой уха. Её руки опустились, накрыв ладони Эммы, лежавшие на её животе, и она сжала их, вплетая свои пальцы между её, переплетая их, как переплетаются ветви деревьев, которые растут рядом много лет и уже не могут существовать друг без друга. — Я скучала по тебе, — прошептала Эмма ей в шею, хотя они не расставались ни на минуту за последние три дня, хотя они спали в одной постели, ели за одним столом, дышали одним воздухом. Но скучала не по физическому присутствию. Скучала по этому, по близости, по той глубине, которую невозможно достичь, когда вокруг есть кто-то ещё, когда нужно быть настороже, когда нужно следить за каждым словом. — Я всегда с тобой, — так же тихо ответила Дженна, и в её голосе была улыбка, та самая, которая появлялась, когда она чувствовала себя в безопасности, когда не нужно было защищаться, когда можно было просто быть. Эмма медленно развернула её к себе. Дженна стояла перед ней, голая, золотистая от загара, с лёгкими белыми полосками на бёдрах и груди, там, где купальник закрывал кожу от солнца, и эти полоски были как карта, как напоминание о том, где она была, как следы от путешествия, которое они совершили вместе. Эмма смотрела на неё, на её шрамы, на её родинки, на её глаза, которые смотрели на неё с той смесью нежности и желания, от которой у неё перехватывало дыхание и подкашивались колени. Она провела ладонями по её груди, чувствуя, как напрягаются соски под её пальцами, по животу, чувствуя, как мышцы сокращаются, по бёдрам, чувствуя, как Дженна вздрагивает от каждого прикосновения. Она наклонилась и поцеловала шрамы на рёбрах Дженны. Те самые, которые остались после той перестрелки в участке, когда пуля скользнула по бронежилету, но не пробила его, оставив только огромный синяк и трещину в кости, которая заживала долго и ныла при каждой перемене погоды. Эмма помнила этот день. Помнила, как Дженна упала на пол, прижимая руку к боку, как она кричала от боли, но даже тогда не выпустила пистолет из руки, даже тогда продолжала стрелять, пока не кончились патроны. Помнила, как она сама стреляла в налётчика, как они добивали последнего, как потом сидели на полу, прижавшись друг к другу, и не могли поверить, что выжили, что они всё ещё живы, что они всё ещё вместе. Теперь эти шрамы были частью их истории. Частью их любви. И Эмма целовала их, как целуют реликвии, как целуют память о тех, кого уже нет, но кто навсегда остался в сердце. Она целовала каждый шрам, каждый след, каждую отметину, которую война оставила на теле Дженны, и чувствовала, как Дженна дрожит под её губами, как её дыхание становится прерывистым, как её пальцы впиваются в её плечи, оставляя красные полумесяцы на коже. Дженна запустила пальцы в её волосы, слегка потянула, приподнимая её лицо, и посмотрела ей в глаза. В её взгляде было столько всего, что Эмма не могла разобрать эмоции по отдельности. Любовь, благодарность, желание, боль от всего, что они пережили, и радость от того, что это осталось в прошлом, что они вышли из этого ада живыми и невредимыми, что они всё ещё могут чувствовать, всё ещё могут желать, всё ещё могут любить. Она наклонилась и поцеловала Эмму в губы. Сначала мягко, почти робко, как в первый раз, когда они боялись сделать следующий шаг, когда они стояли на пороге и не знали, что ждёт их за дверью. Потом всё глубже и настойчивее, пока у обеих не перехватило дыхание. Они упали на кровать, переплетённые телами, и Эмма нависла сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на Дженну своим весом, чтобы не причинять ей боль, хотя Дженна уже давно говорила, что её вес это не боль, а блаженство, и что она готова нести его вечно. Она целовала её снова и снова, в губы, в щёки, в веки, в лоб, в подбородок. Дженна стонала тихо, приглушённо, впиваясь ногтями в её спину, оставляя красные полосы на загорелой коже, и эти полосы были как подпись, как обещание того, что это тело принадлежит ей, и только ей. Эмма спустилась поцелуями ниже, по шее, по ключицам, по груди. Она обвела языком сосок, а второй рукой ласкала второй, и Дженна выгнулась дугой, прикусывая губу, чтобы не закричать слишком громко, хотя они были одни в номере, и никто не мог их услышать, потому что стены были толстыми, а соседи, кажется, уехали ещё утром. Её тело извивалось под Эммой, как змея, как волна, как огонь, который разгорается всё ярче и ярче, пока не становится невыносимым. — Эмма, пожалуйста, — прошептала Дженна, и в её голосе была такая мольба, что Эмма не могла больше медлить. Она провела ладонью по животу Дженны, опустилась ниже, пальцами нашла влажные складки и начала медленно, дразняще водить по клитору, наблюдая за каждым изменением на лице Дженны, за тем, как она закусывает губу, как её глаза закатываются, как она хватается за простыни, сминая их в кулаках, как её дыхание становится всё чаще и чаще. Дженна шептала её имя, просила быстрее, и Эмма подчинилась, ускоряя ритм и добавляя второй палец, входя внутрь неё медленно и глубоко, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг неё, как горячо и влажно внутри, как Дженна выгибается навстречу каждому движению. Дженна кончила с приглушённым криком, выгибаясь и вцепившись в плечи Эммы, и несколько секунд просто лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, а Эмма целовала её веки, лоб, щёки и ждала, когда Дженна придёт в себя, когда её дыхание выровняется, когда она снова откроет глаза и посмотрит на неё. Потом Дженна открыла глаза, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Эммы подкашиваются колени, той улыбкой, которая говорила: «Ты моя, и я твоя, и никто не сможет нас разлучить». И перевернула её на спину, меняясь местами. Теперь Дженна была сверху, её волосы упали на лицо Эммы, пахнущие кокосом и морем, и Эмма зарылась в них лицом, вдыхая этот запах, который стал для неё запахом дома. Дженна провела языком от шеи Эммы до её груди, медленно, дразняще, оставляя влажную дорожку на коже. Она обвела сосок, сначала один, потом второй, потом спустилась ниже, целуя каждый шрам на теле Эммы. Тот, что на левой скуле от дела Бейкера, когда психопат с ножом чуть не лишил её глаза, и Дженна тогда сутки не отходила от её больничной койки, держала за руку и молилась всем богам, в которых не верила. Тот, что на руке от осколка гранаты в перестрелке с людьми Холлидея, когда они штурмовали склад в промзоне, и Эмма прикрыла её своим телом, получив осколок вместо пули. Тот, что на боку от ножа наёмника в больничной палате, когда Дженна ударила того костылём по голове и спасла ей жизнь, а потом они сидели на полу, в луже чужой крови, и не могли поверить, что всё закончилось. Дженна целовала каждый шрам, каждую отметину, каждую историю, которая была написана на теле Эммы, и её губы были мягкими, тёплыми, исцеляющими. Она целовала боль, которую Эмма пережила, и превращала её в любовь. Она целовала страх, который Эмма чувствовала, и превращала его в покой. Она целовала память о тех днях, которые они хотели забыть, и превращала её в благодарность за то, что они всё ещё живы. Эмма смотрела на потолок, запустив пальцы в волосы Дженны, и чувствовала, как всё её тело превращается в один сплошной нерв, готовый взорваться от малейшего прикосновения. Она чувствовала, как язык Дженны скользит по её коже, оставляя влажные следы, как её пальцы раздвигают её бёдра, как она медленно, мучительно медленно, вводит в неё пальцы, одновременно лаская языком клитор. Эмма выгнулась, хватаясь за изголовье кровати, сжимая побелевшими пальцами деревянные прутья, и не могла сдержать стона, который эхом разносился по комнате, отражаясь от стен и возвращаясь обратно, усиленный тишиной. Дженна не торопилась, она наслаждалась каждым звуком, каждой дрожью, каждым движением тела Эммы под собой. Она чувствовала, как мышцы Эммы сжимаются вокруг её пальцев, как её дыхание становится всё чаще и чаще, как её сердце колотится где-то в горле. Она двигалась медленно, ритмично, находя тот самый темп, который заставлял Эмму терять рассудок, и только когда Эмма начала умолять её практически со слезами на глазах, когда её голос стал хриплым и прерывистым, когда она уже не могла говорить, только стонать, Дженна ускорилась и довела её до оргазма, сильного и долгого, который прокатился от кончиков пальцев до макушки и оставил Эмму обессиленной и счастливой. Они лежали в прохладных простынях, переплетённые ногами и руками, и Эмма гладила Дженну по спине, чувствуя, как та медленно расслабляется под её ладонью, как её дыхание становится глубже, как мышцы перестают быть напряжёнными. Дженна шептала, что любит её, и Эмма шептала в ответ, что тоже любит, и что эта неделя, этот отель, это море и отсутствие погонь самый лучший подарок, который они могли получить, самый лучший подарок в их жизни, потому что он доказывал, что они живы, что они свободны, что они могут быть счастливы. Они проспали около часа, обнявшись, и когда проснулись, солнце уже клонилось к закату. Через окно пробивался мягкий оранжевый свет, окрашивая стены в цвет мандариновой корки, и воздух за стеклом стал прохладнее, влажнее. Эмма слышала, как за дверью возится Мия, наверное, уже вернулась с сумкой, полной сувениров, и теперь пытается бесшумно разложить их по кровати, чтобы не разбудить их. — Вставай, — сказала Эмма, легонько толкнув Дженну в плечо. — Мия вернулась. Скоро ужин. Дженна открыла глаза, моргнула раз, другой, прогоняя остатки сна, и улыбнулась. Улыбка была сонной, расслабленной, беззащитной, и Эмма подумала, что запомнит этот момент навсегда. Не перестрелки, не погони, не допросы. А эту улыбку. Это тепло. Эту тишину. Они быстро приняли душ, оделись и вышли в гостиную. Мия сидела на диване, разложив вокруг себя покупки. Керамические тарелки с ручной росписью в синих и белых тонах, изображающие виноградные лозы и птиц. Маленькие шкатулки из оливкового дерева, с секретными замками и бархатными подушечками внутри. Несколько пёстрых ковриков, сотканных вручную, с длинной бахромой и сложными геометрическими узорами. Пару медных чайников, которые, по её словам, «отлично впишутся в интерьер кухни», потому что они блестят и отражают свет, и на них можно смотреть часами. И огромный мешок с пряностями, пахнущий корицей, шафраном, кумином и чем-то ещё, что Эмма не могла определить, чем-то, что пахло Востоком, базарами, караванами и древними тайнами. — Вы спали? — спросила Мия, поднимая голову и глядя на них с лёгкой насмешкой, которая говорила: «Я знаю, что вы делали, и мне не нужно объяснять, потому что я уже взрослая девочка, но всё равно приятно, что вы счастливы». — Немного, — ответила Эмма, садясь в кресло напротив и потягиваясь. Её тело всё ещё ныло после любви, но это была приятная боль, боль, которая напоминала о том, что она жива, что она может чувствовать, что она может любить. — Я уже заказала столик в ресторане, — сказала Мия, продолжая раскладывать покупки по кучкам. Первую покупку она выложила для Сэм, другую для Эдди, а другую для себя, Эммы и Дженны, — На восемь часов. Тот самый, с видом на море, который вы вчера хотели. Я думала, мы отметим этот вечер, потому что завтра уже собирать вещи, а послезавтра вылет. Нужно отпраздновать то, что мы выжили, что мы здесь, что мы вместе, и что у нас всё ещё есть эта неделя, чтобы просто быть счастливыми. — Хорошая идея, — сказала Дженна, садясь рядом с Эммой и беря её за руку. Их пальцы переплелись, как переплетались уже много раз, и Эмма почувствовала, как тепло разливается по телу от этого прикосновения. Они поужинали в ресторане на крыше, под открытым небом, с видом на закат, который окрашивал море в золотисто-розовые тона, делая его похожим на жидкое золото, на расплавленный металл, на что-то нереальное, что можно увидеть только в кино или на открытках. Они заказали рыбу, запечённую в соли, морепродукты на гриле, салат из свежих овощей с оливковым маслом и лимоном, и бутылку местного белого вина, которое оказалось удивительно вкусным, совсем не похожим на те кислые, дешёвые вина, которые они пили в забегаловках Лос-Анджелеса в перерывах между дежурствами. Говорили ни о чём. О том, что Мия обязательно должна приехать к ним на Рождество, и они втроём испекут пирог по бабушкиному рецепту, и Мия будет нарезать апельсины тонкими дольками, ровно по восемь штук, как учила их мать, и это будет традиция, которую они передадут своим детям. О том, что Сэм уже пишет ей в мессенджере и спрашивает, не может ли она привезти ей настоящий турецкий ковёр, и Мия уже купила ей коврик для мыши с турецким орнаментом, потому что настоящий ковёр в чемодан не влезет, а коврик для мыши это почти то же самое, только маленький и не такой дорогой. О том, что Эдди вчера прислал фото своего нового пса, которого он взял из приюта, и назвал его Кэп, потому что пёс такой же серьёзный и ответственный, как командир группы захвата, и потому что он любит сидеть у двери и охранять, даже когда его никто об этом не просит. Мия ушла в номер первой, уставшая после долгой прогулки. Она поцеловала Дженну в щёку, кивнула Эмме и сказала, что завтра они обязательно должны пойти на пляж рано утром, чтобы увидеть рассвет, потому что она слышала, что на рассвете море особенно красивое, и потому что она хочет сделать красивые фотографии на память, а на рассвете свет самый лучший для фотографий. Эмма обещала, что они пойдут, хотя знала, что рассвет они вряд ли увидят, потому что оба любят спать долго, когда есть возможность, и потому что после сегодняшнего вечера им точно захочется поспать подольше. Когда они остались одни на балконе, ночь уже опустилась на город. Тёплая, тихая, пахнущая жасмином и солью, она обволакивала их, как одеяло, как защита, как обещание того, что завтра будет новый день, и он будет таким же тёплым и спокойным, как сегодня. Внизу шумело море, его ритмичный шёпот смешивался с тихой музыкой, доносившейся из бара на первом этаже, и с далёкими голосами людей, которые гуляли по набережной и смеялись, наслаждаясь жизнью. Эмма сидела на шезлонге, укрытая пледом, который они принесли из номера, потому что после захода солнца воздух становился влажным и прохладным, и смотрела на звёзды. Их здесь было гораздо больше, чем в Лос-Анджелесе, где небо всегда затянуто смогом и огнями города, и звёзды почти не видны. Небо было чистым, чёрным, как чернила, и звёзды висели на нём, как маленькие бриллианты, рассыпанные по бархату, как глаза ангелов, которые смотрели на них с высоты и улыбались. Дженна вышла на балкон с бутылкой красного вина и двумя кружками, потому что в номере не оказалось бокалов, а пить из горлышка они отказались, когда Мия предложила, сказав, что это негигиенично и вообще они не в общаге. Кружки были белыми, керамическими, с турецкими узорами, купленными сегодня Мией на рынке по бросовой цене, и они были похожи на те, что стояли у них дома в Лос-Анджелесе. Такие же неидеальные, такие же свои. — Я пью вино из кружки, — сказала Дженна, садясь рядом и наливая вино в обе кружки почти до краёв, так что тёмно-красная жидкость плескалась и чуть не выливалась через край. — Это так унизительно. — Почему сразу унизительно? Это романтично, Дженна — возразила Эмма, беря свою кружку и делая глоток. Вино было тёплым, терпким, с ароматом вишни и дуба, и оно согревало изнутри, прогоняя ночной холод. — Мы сейчас не в ресторане, а на балконе и пьём вино из кружек, потому что так захотела твоя сестра. Это история. И мы эту историю потом будем рассказывать её внукам. — Каким ещё внукам, Эмма? — Дженна подняла бровь, и в её голосе была лёгкая усмешка, та самая, которая появлялась, когда она хотела сказать: «Ты строишь планы на будущее, а я ещё не уверена, что мы доживём до следующей недели». — Тем, которых заведёт Мия. А мы будем любимыми тётями, которые пьют вино из кружек и катаемся на мотоциклах, — сказала Эмма с лёгкой усмешкой. — У нас нет мотоциклов. — Купим. После того как Сэм найдёт нам новую работу. Я всегда хотела мотоцикл. Чёрный, с кожаными сиденьями, чтобы можно было ездить по ночному городу и чувствовать ветер в волосах. Дженна рассмеялась, тихо, почти беззвучно, и Эмма почувствовала, как её сердце сжимается от нежности. Она обняла Дженну за плечи, притянула ближе, укрыла пледом, и они сидели так, глядя на море, на звёзды, на огни города вдалеке, которые мерцали, как светлячки, как маленькие маяки, как обещание того, что где-то там, за горизонтом, есть жизнь, и она ждёт их. — Я боюсь возвращаться, — сказала Дженна после долгого молчания. Её голос был тихим, почти шёпотом, и Эмма чувствовала, как дрожит её тело, когда она произносит эти слова. Не от холода, хотя воздух стал прохладным и влажным, и плечи Дженны покрылись мурашками. От того страха, который она сдерживала последние дни, но который всё равно прорывался наружу в такие минуты, когда тишина становилась слишком глубокой, а мысли слишком громкими. — Чего именно? — спросила Эмма, хотя знала ответ, потому что сама боялась того же. Она провела рукой по плечу Дженны, согревая её, и чувствовала, как под пальцами бьётся пульс, быстрый, неровный, как у человека, который пытается убежать от неизбежного, но знает, что не убежит. — Не того, что проверка выявит что-то, чего нет. Я знаю, что мы чисты. Я знаю, что мы не нарушили ничего, кроме, возможно, пары параграфов о служебном романе, которые уже давно пора отменить, потому что они устарели и не имеют смысла в современном мире. Я боюсь, что мы вернёмся в ту же рутину. В бесконечные рапорты, совещания, допросы. В перестрелки и погони. В этот бесконечный бег, который никогда не заканчивается, потому что всегда есть новый преступник, новое дело, новая угроза. Я боюсь, что мы забудем. Как это просто быть счастливыми без причины. Эмма молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Она знала этот страх. Он жил и в ней. Страх того, что покой, который они обрели, окажется иллюзией, что его снова отнимут, что они снова окажутся в том же аду, из которого только что выбрались, и что на этот раз у них не хватит сил, чтобы выбраться снова. Она взяла кружку, сделала глоток, чувствуя, как тёплое вино растекается по телу, прогоняя холод, который поселился внутри после этих слов, и поставила кружку на столик. — Этого не случится, — сказала она наконец. Её голос был твёрдым, уверенным, хотя внутри всё ещё сомневалась, хотя в глубине души боялась, что она ошибается, что Дженна права, что они вернутся в ту же рутину и всё повторится. — Потому что теперь мы знаем, где наш дом. И мы готовы защищать его любой ценой. Но теперь наша защита это не пистолеты и бронежилеты. Это вот такие вечера. Это умение вовремя остановиться. Это умение сказать «нет». Мы изменились, Дженна. Война изменила нас. Не сломала, а изменила. Мы больше не те полицейские, которые думали только о работе. Мы люди, у которых есть что-то, ради чего стоит жить. Дженна долго смотрела на неё, потом кивнула, улыбнулась и уткнулась носом в её плечо. Эмма обняла её крепче, поцеловала в макушку, и они сидели так, слушая море, пили вино из туристических кружек и смотрели на звёзды, которые медленно плыли по небу, как корабли, как мечты, как надежды. — Смотри, — сказала Дженна через несколько минут, показывая на небо. — Ещё одна падающая звезда. Эмма проследила за её взглядом и увидела яркую полосу, которая прочертила темноту и погасла, растворилась, исчезла, оставив после себя только воспоминание о том, что она была, что она летела, что она сгорела, но успела подарить надежду тем, кто смотрел на неё и верил в чудеса. — Загадай желание, — сказала Эмма. — Уже всё загадала, — ответила Дженна, закрывая глаза. — Какое? — Чтобы этот вечер никогда не кончался. Чтобы мы всегда были здесь. Вместе. Чтобы никакая проверка, никакой начальник, никакая опасность никогда больше не встали между нами. Чтобы мы жили долго и счастливо, как в сказках, которые мы читали в детстве. Эмма ничего не ответила. Она просто поцеловала Дженну в губы, мягко, почти невесомо, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю любовь, весь страх, всю надежду, всю боль, всё облегчение от того, что они живы, что они вместе, что они дома, что у них есть это море, этот балкон, эти звёзды и эта ночь. Потом она отстранилась, взяла кружку, допила вино одним глотком, чувствуя, как тепло разливается по горлу, по груди, по всему телу, и встала. — Пойдём спать, — сказала она, протягивая Дженне руку. — Завтра мы идём на рассвет. — Ты серьёзно? — Дженна взяла её руку и поднялась, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения. — Абсолютно. Мия будет в восторге. — Ты ненавидишь вставать рано. — Сегодня ненавижу. А завтра буду любить. Потому что завтра будет новый день, и мы встретим его вместе. Дженна усмехнулась, допила своё вино, поставила кружку на столик рядом с Эмминой, и они зашли в номер, оставив кружки на столике на балконе. Завтра их заберёт горничная, вымоет и поставит на место, как будто ничего не случилось, как будто это был просто очередной вечер в жизни обычных туристов. Мия спала в своей комнате, разметавшись на кровати, раскинув руки и ноги в разные стороны, заняв всю кровать, как она делала всегда, когда спала спокойно и беззаботно. В одной руке она сжимала деревянную шкатулку, которую купила сегодня, прижимая её к груди, как самое дорогое сокровище. Другая рука свесилась с кровати, касаясь кончиками пальцев пола. Эмма укрыла её одеялом, поправила подушку, поцеловала в лоб, чувствуя, как гладкая, тёплая кожа касается её губ, и выключила свет. В своей спальне они разделись, не включая свет, только лунный свет, который проникал сквозь щели в шторах, отбрасывая на пол длинные серебристые полосы, похожие на дорожки, ведущие в никуда. Легли в кровать, и Дженна прижалась к Эмме со спины, обхватив её руками, положив голову на её плечо. Эмма чувствовала её дыхание на своей шее, тёплое, ровное, успокаивающее, тепло её тела, биение её сердца. Она положила свою ладонь поверх Дженниной, сжала её пальцы, переплела их, как переплетают нити, чтобы получился прочный узел, который невозможно разорвать. За окном шумело море. Тихо и убаюкивающе, как колыбельная, которую они ждали слишком долго, которую они заслужили после всех этих недель ада и страха. В номере пахло вином, морем и спокойствием, которого они ждали слишком долго, которого они добивались, которого они достигли. Эмма закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, чувствуя, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, как страх уходит, как надежда возвращается, как всё становится на свои места. Она знала, что завтра они проснутся, пойдут на рассвет, будут пить кофе и смеяться, и строить планы на будущее. А послезавтра сядут в самолёт и вернутся домой, в свой дом на Лейквью-роуд, где их ждут розы, которые всё ещё цветут, несмотря на позднюю осень, несмотря на то, что они были без присмотра целую неделю. Где их ждут Сэм, Эдди и Кэп, который, наверное, уже съел все тапки в приюте, но которого они всё равно возьмут к себе, потому что он такой же боец, как и они, такой же выживший, такой же нуждающийся в любви и заботе. Где их ждёт новая жизнь. Не та, которую они оставили, а та, которую они построили. Не та, в которой они были просто полицейскими, которые ловили преступников и возвращались в пустую квартиру. А та, в которой они были семьёй, которая любила, ссорилась, мирилась и строила планы на будущее. И она знала, что что бы ни случилось, они справятся. Потому что они вместе. Потому что их любовь это не слабость, как думали их враги. Это их величайшая сила. Сила, которая помогла им выжить. Сила, которая помогла им победить. Сила, которая поможет им жить дальше.