Глава 14. Спесь приютской личинки

      Учеба быстро покатилась по накатанной колее, вгрызаясь в будни монотонным, сухим лязгом. Промерзшие коридоры пахли старым камнем и факельной копотью. Они ежедневно гоняли первокурсников из одного тупика в другой, впрессовывая их тела в серую, однообразную пыль. Том на этих уроках выжимал себя досуха, отдавая последние соки. Его безупречная, приторно-вежливая маска пай-мальчика перед преподавателями держалась исключительно на зубах, готовая лопнуть от малейшего шороха. На чарах Кроули требовалось вычертить идеальную спираль для зажигания искры. Реддл заставлял свое черное дерево двигаться с такой яростной, изнуряющей точностью, что воздух вокруг его парты буквально гудел и пах сухим жаром. — Блестящий ответ, мистер Реддл, — сухо хмыкал Кроули, оценивая, как Том без единой заминки выдает наизусть три страницы текста о распределении потоков. — Теория безукоризненна. Но в самом жесте слишком много веса. Вы словно пытаетесь пробить гранит лбом.       Том молча кивал, садясь на место, и его костлявые плечи наливались ледяным натяжением. В библиотеке, обложившись весомыми фолиантами по трансфигурации за первое полугодие, парень часами штурмовал законы изменения вещества. Под немигающим надзором библиотекаря он лихорадочно вычерчивал на бумаге схемы ограничений Гампа. Выверял пропорции перестройки веса, зубря формулы жесткого закрепления материала, которые старик Дамблдор будет требовать на декабрьских проверочных. Том брал штурмом каждую дисциплину и перерабатывал тонны магической информации. Этот бешеный темп сжигал его изнутри. Парень буквально высыхал с каждым часом: его профиль серел до состояния обглоданной кости, а под скулами залегли глубокие каверны.       Он напрочь забил на собственное тело. Покрой его мешковины со временем стал сальным, на локтях проступили серые засаленные пятна, а от его кровати начал исходить густой, едкий запах застарелого пота и подвальной сырости. Гордость не позволяла фанатику тратить драгоценные минуты на бытовую гигиену — каждая секунда должна была идти на алтарь его будущего величия. Чтобы не сидеть в этой промерзшей, провонявшей паранойей спальне с помешанным соседом, пришлось просто свалить на прогулку по замку. Чисто от скуки, спасая гортань от казарменного духа и затекшей мазуты в ушах.       Безлюдный коридор третьего этажа встретил гулкой тишиной. Именно здесь, в одной из темных ниш у каменной кладки, обнаружился затухающий узелок жизни — мелкое, сморщенное существо в грязной мешковине застыло у стены, прижав длинные уши к черепу. От домовика пахло сыростью и угасающей, высыхающей магией. Хогвартс медленно отторгал лишнего эльфа, лишая его подпитки, как отсохший струп. Оставлять его подыхать здесь или отдавать под раздачу чистокровным снобам смысла не было. Одинокой пока в этом мире душе в этой песочнице тридцатых годов просто требовался один абсолютно надежный, нейтральный элемент. Существо, которое не будет исходить ядовитой желчью, как Реддл, или просчитывать ходы, как старик у окна. Чистый, предсказуемый тыл.       Шаг вперед, и ладонь спокойно легла на лысую, холодную голову. Источник силы приоткрылся, выдавая в чужой пустой объем ровный, весомый поток. Стабильная, вековая сила, накопленная в глубине естества, мягко хлынула в угасающие каналы эльфа, заставляя его плоть содрогнуться от термического толчка. Домовик судорожно выдохнул, его маленькие грязные пальцы впились в собственные лохмотья. Огромные глаза налились влажным блеском, когда существо намертво и добровольно зациклилось на этот монолитный, неиссякаемый источник. Древний контракт замкнулся без пафосных клятв и трескотни. В сырой тишине просто появился единственный исполнитель, которому можно было доверять.       Спустя пару дней регулярные дозы этой густой, маслянистой магии принесли свои плоды — домовикам частая заправка была не нужна. От стабильного притока силы эльф заметно окреп, разгладился, потерял трупный вид и шуршал по замку с безупречной исполнительностью.       Именно этот домовик по тихому сигналу оставил на кровати Тома толстый сверток. Внутри лежало нормальное, весомое брусковое мыло без вони щелока, пахнущее чистым дегтем, и гладкая жестянка с хорошей мятной пастой. Реддл, вернувшись из библиотеки, застал этот люкс у себя на подушке. Его голова мгновенно дернулась вбок, ощупывая соседнюю койку.       Том застыл куском гранита. Жила на его шее натянулась, как взведенный арбалетный шнур, бешено зачастив неровным, рваным пульсом под бледной кожей. Пальцы сжались в кулаки до отчетливого, сухого хруста в суставах, а бледные черты перекосились от удушливой, захлестывающей горло ярости. Он всё понял без слов. Из его плотно сцепленных зубов вырвалось глухое, ядовитое шипение — парселтанг выдал хлесткую, свистящую грязь, от которой воздух в спальне загорчил озоном. Том сотрясался всем телом от этого благородного унижения. Молча сгреб сверток своими худыми, дрожащими пальцами, он уволок его в умывальную — его фасад требовал чистоты, даже если цена ей была чужая, непосильная подачка.       Но долго этот изнуряющий марафон продолжаться не мог. Внутренний взведенный капкан Реддла был перетянут до предела. Парень не ел неделями, высушивая себя изнутри. Он вколачивал в себя лишь кружки кофе и сухие корки, перемалывая потроха вхолостую.       Финал наступил в пятницу. Это случилось прямо в душном, промерзшем классе зельеварения. Слизнорт как раз вещал о пропорциях змеиного яда, активно размахивая руками у доски. Том стоял у своего котла. Вдруг его костлявое тело мелко, судорожно задрожало. Палочка из черного дерева с сухим стуком выпала из онемевших пальцев. Она со звоном покатилась по каменному полу, собирая серую пыль подземелий. В следующую секунду колени Тома просто подогнулись. Обмякшая туша рухнула бы лицом прямо в кипящую, булькающую массу, если бы рука на автомате не рванулась наперерез.       Удалось перехватить его за шиворот брезентовой мантии в самый последний миг. Нога лениво скользнула по плитам, наступая на оброненный инструмент. Пальцы ловко выудили драгоценную щепу с пола, пряча ее в складках дерюжной накидки, пока чистокровные барчуки не успели протянуть холеные руки к чужому оружию.       Том был легким. Пугающе невесомым, лишенным нормального человеческого объема. Словно сухая, вымерзшая ветка дерева. Его кожа отливала мертвенной синевой, а губы пересохли до глубоких, сочащихся сукровицей трещин. Слизнорт мгновенно запричитал на весь кабинет, всплескивая руками и масляно блестя потными щеками. Тратить время на его суету и кудахтанье не хотелось. Пришлось жестко перехватить Реддла поперек ребер, чувствуя пальцами контуры каждой живой спайки. Двинулся к выходу, бросив паникующему декану короткое, злое требование идти следом. Вдвоем со Слизнортом удалось выволочь это полумертвое тело из душного подвала. Отбуксировали его вверх по лестницам, волоча подошвы разбитых ботинок по камню, прямиком в лазарет.       Медведьма встретила нас на пороге. Суровая пожилая целительница разила резким запахом настойки бадьяна и горьких трав. Она мгновенно скомандовала уложить парня на ближайшую койку. Женщина профессионально отметила крайнюю степень истощения, прощупала пальцами узлы магических каналов под бледной кожей. В беспамятного Тома порция восстанавливающего варева вошла с глухим хлюпаньем. Выслушав вердикт, Слизнорт поспешил обратно к оставленному классу. Декан буквально сбежал, оставив подземелья на попечение медицины.       Целительница же, с треском задернув тяжелый бархатный полог, повернулась ко мне. Она ультимативно приказала кормить эту немощь трижды в день наваристым, жирным бульоном, а затем постепенно переводить на сочное мясо и густые овощи под мою личную ответственность. Ведьма безжалостно назначила соседа по спальне надсмотрщиком над чужим упрямством.       Когда Реддл наконец пришел в себя, его глаза дико завращались, ощупывая стены лазарета. Сидел рядом, лениво наблюдая, как этот псих пытается приподняться на локтях. Он явно раскрыл рот, чтобы выплюнуть очередную высокомерную чушь о своей независимости. Но я просто перехватил его взгляд. Посмотрел прямо в упор — непосильно, с ледяным прицелом ветерана, знающего цену жизни. Том поперхнулся воздухом и замер. — Или ты сейчас молча жрешь всё, что принесут, или разберу тебя на запчасти прямо на этой койке. Силой затолкну в глотку. Выбирай.       Тот замер. Было отчетливо слышно, как он судорожно сглотнул вязкую, горькую слюну. Его кадык дернулся под бледной кожей. Дикое бешенство внутри него мгновенно притихло, сменившись глухим, животным испугом перед фактом абсолютной, сокрушительной силы. Том намертво захлопнул рот. Он больше не издал ни звука за весь вечер.       Парень покорно принимал горячие тарелки с жирным бульоном, которые личный домовик теперь доставлял трижды в сутки прямо к его постели. Эта навязанная роль няньки для будущего монстра бесила до зубного скрежета. Но смотреть, как этот звереныш подыхает от собственной тупости, в планы не входило.       Через два дня Тома выписали обратно в сырой каменный мешок нашей спальни. Чистокровные недоноски — Эвери, Лестрейндж и Нотт — затихли после тех событий. Они поджали хвосты, но их мелкие, пакостные умы явно были кем-то направлены. Логика подсказывала: за этой мышиной возней стояли старшекурсники во главе с Кэрроу. Получив в гостиной четкое обещание лишиться палочек и пальцев, старшаки побоялись лезть в открытую. Они просто использовали перваков-соседей как пушечное мясо для чужой мести.       Первую глупость эта трусливая связка попыталась провернуть на уроках Слизнорта, когда Том уже вернулся за парту. Пока Реддл отвлекся на заполнение журнала, Лестрейндж быстрым, вороватым движением подбросил в его медный котел щепотку сушеной чешуи двухвостки. Зелье Тома мгновенно содрогнулось. Оно выплюнуло в потолок густой, разноцветный дым, пахнущий тухлой рыбой и гнилью. Слизнорт разочарованно поджал губы, качая головой. Реддл застыл над испорченным варевом. Пальцы его так сильно сжали край стола, что дубовая кромка треснула под нажимом. Доказать саботаж он не мог. Но мы четко видели, как Лестрейндж на другом конце класса прячет сальную ухмылку, утыкаясь в учебник. Пришлось сделать мысленную заметку для домовика — приглядывать за этим отребьем бдительнее.       Ответная засада ждала в субботу вечером. Это случилось в темном, глухом переходе между библиотекой и виадуком. Четверо старшекурсников во главе с Кэрроу выросли из ниш, перекрывая дорогу своими рослыми фигурами. Палочки они не доставали. Хотели просто прощупать, найти слабое звено, запугать.       Мантия осталась висеть ровно. Рука даже не двинулась во внутренний карман за кленом. Просто замер в центре коридора, глядя на них в упор. Моё внимание медленно, со свинцовым весом прошлось по их фигурам, задерживаясь на суставах рук. Разум в этот момент совершенно спокойно, буднично просчитывал траектории. Кэрроу сломать правое запястье со смещением. Берку вывернуть локоть внутрь, чтобы кость прошла сквозь ткань одежды. Оставшимся двум выбить коленные чашечки, оформив всё как банальную драку на узкой лестнице. И если кто-то из этих барчуков посмеет открыть рот на Слизерине — предупредить, что в следующий раз хрустнут не пальцы, а шейные позвонки.       Чистокровные, кажется, прочитали это безжалостное, ледяное препарирование их никчемных тел. Что-то в этой абсолютной, мертвой неподвижности их парализовало, лишая остатков спеси. Кэрроу побледнел, его кадык судорожно дернулся. Рука, потянувшаяся было к карману, застыла на полпути. — Пошли отсюда… Ну его к Мерлину, — сипло выдавил один из четверки, отступая на шаг назад.       Они быстро, позорно смылись в темноту перехода, оглядываясь через плечо, как трусливые псы. Аристократишки чистокровные, у которых за душой не было ничего, кроме имен их мертвых предков.       Реддл узнал об этом инциденте на следующий день. Старосты шептались по углам гостиной, обсуждая бледный, помятый вид Кэрроу. Том весь вечер ходил тенью. Его взор буравил спину с удвоенной частотой, отслеживая каждое движение.       В воскресенье в спальне обнаружилась новая брешь в его безупречном образе. Старый приютский ботинок Тома окончательно развалился. Подошва полностью отошла от мыска, обнажая гнилую, стертую картонную стельку, из которой торчали ржавые гвозди. Парень сидел над ним, безуспешно пытаясь склеить кожу с помощью палочки. Но его сырая, дикая магия лишь прожигала в материале черные, вонючие дыры. Было невыносимо скучно смотреть на эту возню. Пришлось молча подойти, забрать обувь прямо из его пальцев. — Ты не обязан, — выплюнул Том.       Его челюсти сжались до глухого скрежета от очередного унижения. Жила на шее вздулась, выбивая рваный ритм под тонкой кожей. Парень яростно зашипел на змеином языке, пытаясь вернуть сапог: — С-сс-скхэиш-ш... Отдай... Сам... — Молчи, — сухой голос отсек любые возражения.       Ладонь медленно прошлась по разбитой, сухой коже ботинка. Собственная сила, вязкая и непосильная, как живая смола, потекла сквозь швы. Она намертво стягивала нити, наращивая толщину и превращая старый обносок в крепкую, породистую обувь из тяжелой воловьей кожи. Такой материал выдержит любые острые камни подземелий.       Том смотрел на этот процесс, затаив дыхание. Его бледные пальцы мелко, судорожно дрожали на коленях, а лихорадочный, затравленный разворот головы метался от восстановленной кожи к моим рукам. Судя по этой судорожной дрожи и тому, как одеревенели его плечи, ему было дико, невыносимо признавать, что за ним присматривают, как за немощным ребенком. Но чужой монолитный вес продолжал вминать его гордыню в каменный пол Хогвартса, не оставляя пространства для маневра.       Октябрь выжег остатки тепла, навалившись на замок колючим, промерзшим насквозь воздухом. Пахло прелыми листьями, сырой землей и смолистым, едким дымом из трубы лесничего. Ветер с озера бил в открытую кожу густыми, сырыми толчками. Ткань мантий протестующе хлопала на ветру. Под ногами сухо, со стеклянным треском хрустела жухлая трава, схваченная первыми настоящими заморозками. Небо висело низко — матовое, асфальтовое месиво, застывшее над горами без единого просвета.       Выход наружу после душного, забитого бумажной пылью библиотечного тупика вернул ледяную ясность под череп. Реддл увязался следом, не спрашивая разрешения и не роняя ни звука. Просто шел на шаг позади, вбивая подошвы ботинок в промерзший грунт с упорством упрямого осла. Территория Хогвартса тридцать восьмого года встречала своими чужими, непривычными очертаниями. На опушке, у самого края притихшего Запретного леса, высилась приземистая каменная избушка Гидеона Огга. До Хагрида здесь царили совсем иные, куда более жесткие и сухие порядки. Теплицы Бири выглядели куцыми, вросшими в землю, а темная башня Совятни на дальнем утесе едва проступала сквозь клочья вечернего тумана.       Внимание то и дело натыкалось на пустые места. Голые пятачки земли, где в будущем должны были встать постройки. Эта эпоха их еще даже не зародила. Приходилось держать такое знание при себе, сохраняя полное безмолвие. Но Том маниакально ловил каждое мимолетное движение, замечая, как мой подбородок застывает в направлении пустого серого берега. Он не задавал вопросов. Просто впрессовывал эти затяжные акты наблюдения в свою память с дотошностью шпиона, составляющего карту.       Ледяной сквозняк с гор попытался пробрать до самых костей. Ленивый, беспалочковый толчок согревающих чар, взятый напрямую из глубоких внутренних запасов силы, привычно лег сначала на собственное тело. Затем, без единого жеста или слова, густой волной перетек на соседа. Реддл ощутимо вздрогнул. Под его рясой из колючей рогожки разошлось густое, маслянистое тепло. Бледная кожа на его щеках чуть порозовела. Гордец промолчал, но желваки на его острых скулах яростно, судорожно дернулись от этого беззвучного, непосильного проявления чужого превосходства над материей. Из-под полы его мантии стало видно, как худые пальцы судорожно вцепились в ткань собственного пальто. Грубая ряднина натянулась до треска под его мертвой хваткой.       В выходной день замок вымирал. Длинные переходы западного крыла оставались во власти сквозняков. На четвертом ярусе, в старом заброшенном коридоре штукатурка осыпалась со стен крупными хлопьями. Весомая дубовая дверь здесь оказалась приоткрыта. Из щели тянуло не пылью — в ноздри ударил густой, едкий запах застарелого пота, горячей плоти и сырого, животного соития.       Шаги оборвались сами собой.       Внутри, прямо на поцарапанной ученической парте, двое старшекурсников-слизеринцев выясняли отношения самым диким образом. Без капли глянцевого пафоса — грубо, быстро, с приглушенным, утробным рычанием парня и сухим, надсадным хрипом девки. Она намертво вцепилась пальцами в край дерева. Весомые черные мантии были задраны до самых поясниц, обнажая бледную, лоснящуюся от испарины кожу. Юбка скомкана. Кашемир трещал при каждом жестком, выверенном толчке. В этом не было ни капли романтической шелухи. Только чистая работа тел, вколачивающих друг друга в дуб под монотонный скрип разболтанных ножек.       Очередь дошла до Реддла. Никакого детского смущения, никакой краски на бледных скулах. Том замер, вытянувшись в струну. Вся его потемневшая мимика превратилась в два холодных ножа. Он был прикован к этому плотскому месиву, словно мясник к распоротой туше на крюке. Размечал точки сцепления, замерял ритм дыхания, впитывал саму физику процесса. В бледных чертах читался сухой, утилитарный расчет. Словно этот падальщик просто уяснял для себя: вот что люди делают друг с другом ради сброса натяжения. Вот как работает эта изнанка. Ни малейшего признака возбуждения — только накопление данных для будущих схем.       Разворот кругом вышел бесшумным, ноги сами унесли прочь по холодным плитам. Том двинулся следом секунда в секунду, бесшумно, как тень. Не проронили ни слова, но замер реальности состоялся. Старшекурсники нас так и не заметили. Весомая тишина подземелий Хогвартса умела глушить шаги тех, кто не хотел быть услышанным.       К Черному озеру вышли позже, уже глубокой ночью, когда замок окончательно вымерз. Черная гладь казалась разлитыми чернилами — неподвижный, колоссальный объем, в котором лениво дробилась холодная лунная дорожка. Ветер с гор нес запах тины, мокрых валунов и глубоких водных пластов. Ладонь лениво приоткрылась, и с серого берега по воздуху послушно приплыл гладкий голыш, прыгнув прямо в пальцы. Один короткий замах — и камень ушел в темноту, заскользив блинчиком по воде. Он остался беззвучным, пока гладь озера не поглотила его с коротким, влажным всхлипом.       Том обнаружился рядом спустя пару минут. Притерся плечом к соседнему валуну, точно его притащило сюда тем же самым притяжением. Сидели в полной немоте. — Оно слишком глубокое, — глухо обронил Реддл, и его сухой голос разрезал шорох волн. — И древнее. Под этой толщей камни никогда не просыхают.       В ту же секунду далеко от берега вода пошла широкими, мертвыми кругами. Из черной глубины медленно, без единого всплеска поднялась исполинская, кожистая туша гигантского кальмара. Тварь тупо мазнула скользким щупальцем по лунному отражению, прежде чем снова кануть в ил. Том подался вперед, его дыхание на мгновение перехватило, а пальцы намертво впились в камень. Он впервые видел этот объем так близко.       Удалось заметить одну деталь: приютский детеныш больше не дрожал от холода. Вокруг его костлявого корпуса вибрировал едва ощутимый, сухой жар. Сам наложил согревающие чары. Раньше у него это получалось паршиво, заклинание постоянно сбоило и тухло через минуту, но теперь он явно подучил теорию в библиотеке. Стал держать форму зубами, заставляя поток идти ровно через потроха без всякого деревянного резца. Комментировать его успех не хотелось. Пусть думает, что никто не заметил этой маленькой победы над собственной немощью. Ублюдок быстро учился. Гораздо быстрее, чем его канонический протокол из прошлого мира. Было даже жутко глядеть на это темное, зреющее семя, думая, что за чудовище вылупится из него в итоге. Сильнее прежнего, это точно.       Нравы факультета обнажились во всей своей грязной красе во вторник, прямо в коридоре перед подземельями. Двое старшекурсников, из тех, чьи семьи ворочали чистым золотом в министерских кругах, не поделили какое-то право первенства. Никаких учителей, никаких правил. Палочки были выхвачены с яростным, сухим щелчком. Воздух мгновенно загорчил озоном. По камням стен посыпались едкие, багровые искры. Один из магов — рослый, широкоплечий бугаище — с глухим, костным стуком впечатал соперника спиной в кладку, выбивая из его легких дух и ломая древко палочки пополам. Тот сполз по стене, отплевываясь кровью на плиты пола.       Но стоило им выйти наружу, на свет Большого зала, как победитель протянул окровавленную ладонь. Проигравший пожал её с сухим, монолитным спокойствием. Иерархия силы была подтверждена. Кто сильнее — тот и закон.       Том стоял в тени арки, не мигая. Его сознание буквально впитывало этот бой. Наверняка в своей башке он уже раскладывал этот инцидент на составляющие, прикидывая, под какими углами нужно будет гнуть этих лощеных лордов, когда его собственная сила наберет нужный объем. Он смотрел на сломанную палочку с такой жуткой мимикой, будто примерял этот хруст к чужим хребтам. На это стоило посмотреть.       Полеты на метлах первакам не давали долго. Все поле до самого основания было намертво забито старшекурсниками. Факультетские команды проводили жесткие, изнурительные отборы, выжимаем из старых прутьев последние соки. Стадионный гул, крики загонщиков и глухие удары кожаных мячей о трибуны изо дня в день долетали до самых окон замка. Нас, первокурсников, пустили на жухлую траву только тогда, когда эти отборы наконец улеглись, а земля успела покрыться первой матовой коркой льда.       Гриффиндорцы уже толпились у кромки поля — шумные, холеные, разившие домашней сытостью, они свысока поглядывали на слизеринский строй, выискивая среди нас слабых. По пути к обледенелой лужайке пришлось шагать в паре с Томом. Парень шел молча, но его плечи были налиты привычным, сухим напряжением. Он косился на далекие деревянные кольца над полем с явным, голодным прицелом, будто заранее пытался подчинить себе этот кусок воздушного пространства.       Совместные полеты с Гриффиндором на этой замерзшей траве обернулись для соседа сокрушительной, убогой катастрофой. Профессор Хок, строгий мужчина, пахнущий выделанной кожей и крепкой махоркой, выстроил всех в одну шеренгу. Первокурсники замерли перед ровным рядом обтрепанных, полысевших «Чистометов» первой модели. Это были неповоротливые, весомые деревяшки с маневренностью и объемом сырой каменной глыбы. Древние, покрытые глубокими зазубринами рукояти лежали у левых ног, точно старые портовые весла. — Руку над древком! — гаркнул Хок, меряя строй мерными, коваными шагами. — Четкий приказ! Намерение! Живее!       Ладонь легла над рукоятью. Короткий, ленивый толчок силы, взятый из глубоких внутренних резервов, заставил потрескавшееся дерево послушно прыгнуть в пальцы с первого раза. Без суеты, без выкриков и лишних команд старый «Чистомет» лег в руку с весомым, породистым послушанием. Это была естественная реакция артефакта на чистый внутренний приказ.       У Реддла магия контроля не работала совершенно. Метла упорно игнорировала его сухие, натужные толчки силы, тупо катаясь по грязи и собирая вялую траву. Упрямец бесился. Его костлявый хребет одеревенел, а скулы пошли серыми пятнами от удушливой, захлестывающей горло ярости. Он орал этой деревянной палке свое «Вверх!» раз за разом. Его голос срывался на надсадный, сухой хрип, но сила из него шла сырыми, неуклюжими кусками. Чистокровные наследнички вокруг уже начали прыскать в кулаки. Лестрейндж откровенно скалился, глядя на мучения безродного выскочки. Том был на самой грани магического выброса. Его пальцы мелко дрожали, а воздух вокруг его паршивого «Чистомета» загорчил сухим озоном. Еще секунда — и его взбесившаяся сила разнесла бы эту деревяшку в щепки вместе с пальцами обидчиков.       Пришлось сделать один короткий шаг вбок, сокращая расстояние, и жестко, намертво перехватить его руку за запястье. Весомая, стабилизированная сила через кожу мгновенно заземлила его бешеные, рваные токи, вбивая чужую ману глубоко в землю. Том задохнулся, его кадык судорожно дернулся. Из горла вырвался глухой, костяной скрежет сцепленных зубов. — Спокойно, Реддл, — негромкий, лишенный всякого пафоса голос разрезал его удушливую ярость прямо у самого уха. — Не ори на нее. Метла — это не человек, её нельзя запугать. Дай ей вес. Почувствуй объем дерева под пальцами, а не свою злость.       Том замер. Его дыхание оставалось частым, но магия больше не вырывалась клочками, как при выбросе. Он понемногу успокоился, возвращая контроль над собственным телом. Пришлось разжать пальцы, отпуская его тонкую, холодную кость. Реддл медленно, с трудом сглотнул вязкую слюну. Парень смолчал, но челюсти сжал до белых пятен на скулах, вбивая этот урок под самые ребра. Протянув руку над древком еще раз, уже тише, концентрируя силу внутри себя, он наконец заставил метлу нехотя, со скрипом подняться в его дрожащую ладонь. Падение его фасада было предотвращено.       Дергано, с неохотной, рваной истерикой старое помойное вехало наконец оторвалось от земли. В воздухе Том застыл, прямой как железный штырь, вбитый в седло. Плечи его были зажаты до хруста в суставах. Побелевшие пальцы судорожно, мертвой хваткой вцепились в обвязку прутьев. Он не летел — он вел изнурительную, глухую войну с притяжением, теряя остатки энергии и сжигая внутренние резервы. — Мистер Реддл! — рявкнул с земли Хок, задрав голову и кутаясь в поношенный кожаный воротник. — Расслабьте корпус, вы не на виселице! Метла чувствует ваше натяжение и не сдвинется с места!       Один плавный, ленивый вираж мимо его побелевшей, перекошенной фигуры — чисто чтобы размять затекшие от долгого сидения мышцы. Старый «Чистомет» слушался малейшего смещения веса тела так, словно был продолжением основы тела. Спиной удалось перехватить, как вслед этому легкому движению хлестнул сухой, бешеный импульс чужого потемневшего бессилия. Его уязвленное эго можно было осязать физически, как густой запах гари в купе.       Позже, когда замок затих, укутавшись в полуночную прохладу, простыни в спальне показались слишком душными. Опустевшее поле встретило мертвой тишиной и запахом промерзшей хвои. Дряхлая, списанная снасть из сарая, с треснувшим топорищем и растрепанным хвостом, неохотно приняла вес тела. Но стоило рвануть вверх, мимо темных, слепых бойниц башен, как встречный, густой ветер ударил в грудь, вымывая из жил остатки болотного застоя подземелий. Земля внизу превратилась в смутное, черное марево. Изношенный кусок дерева под ладонями пел от натяжения воздушных потоков, повинуясь малейшему вздоху и наклону плеч. Чистый, естественный полет ради самого ощущения скорости, когда изнанка мира послушно ложится под крыло, не требовал ни слов, ни палочки.       Возвращение в спальню вышло бесшумным, но Том не спал. Он сидел в темноте, поджав колени к подбородку, и его немигающий силуэт провожал фигуру до самой кровати. На его коленях лежал весомый, покрытый копотью фолиант по теории динамической левитации.       Смириться с чужим превосходством его маниакальное эго не позволяло. На следующем занятии Реддл не стал тратить время на шипение. Едва Хок дал команду к свободному маневру, он резко взлетел, закладывая крутую, рваную дугу и провоцируя на погоню. План читался насквозь по его судорожно сжатым челюстям. Пришлось лениво накренить древко вперед, встраиваясь в его хвост. Том выкладывался полностью. Его внутреннее существо работало на пределе, пытаясь силой выжать из казенного «Чистомета» максимум скорости. Он шел на таран, задыхаясь от встречного ветра, его мантию неистово трепало. Обгон вышел ровным и тихим — просто за счет идеального баланса и понимания вязкости воздуха. На финише у трибун дышалось легко и спокойно. Реддл же сполз на жухлую траву мокрый, бледный до синевы, с трясущимися от запредельного перенапряжения руками. — Ты не умеешь отпускать контроль, — пришлось бросить эту сухую констатацию прямо в его частое, рваное дыхание, в упор разглядывая его немощь. — Метла это чувствует. Она не враг, а обычная деревяшка. Прекрати с ней бороться, салага.       Реддл не ответил, лишь со скрежетом сцепил зубы так, что звук разнесся по замерзшей лужайке. Но на следующем уроке его плечи опустились на пару дюймов ниже. Монстр учился слушать стихию.       После нескольких недель откровенных мучений на лужайке Реддл, похоже, принял логическое решение. На метле ему было не стать лучшим — планка бесшумного, легкого контроля оставалась недосягаемой. Его упрямое, зацикленное на себе эго просто не умело подчиняться чужеродной динамике. А значит, летающую снасть требовалось полностью исключить из уравнения.       У стеллажей библиотеки стало заметно, как парень резко изменил приоритеты. Вектор его интереса сместился с практических чар на редкие, пожелтевшие фолианты по динамическому парению и беспалочковому управлению воздушными потоками. Сидя за дальним столом, он часами вычерчивал схемы давлений, даже не открывая школьные учебники. Конкретных формул там не было — до их создания мальцу оставались годы пыхтения. Но первое основание для самостоятельного полета без инструментов закладывалось прямо сейчас, в этой сырой тишине подземелий. Мрачный, исследовательский азарт вел меня вперед. Становилось по-настоящему жутко глядеть на эту бешеную заготовку со стороны, гадая, какой силы монстр выйдет из нее в итоге. Получше Волдеморта из прошлого мира, это точно. Оставалось лишь лениво наблюдать, никак не комментируя этот маниакальный штурм теории.       Хэллоуин конца тридцатых годов не баловал новшествами. Обычный праздничный ужин в Большом зале забили парящими тыквами и летучими мышами. В атмосфере сквозила характерная, строгая и весомая эстетика той эпохи — никакой легкости. Огромный склеп зала давил весом темного дуба и закопченных стен.       Реддл сидел по правую руку. Он монотонно, с голодной дотошностью уничтожал свою порцию мяса. На праздничную чепуху парень времени не тратил. Его голова постоянно совершала короткие движения, обшаривая стол Слизерина от края до края. Нищий замарашка то и дело косился на старшекурсников. Его интерес подолгу задерживался на холеном Малфое, затем переходил на развалившегося на стуле Кэрроу.       Том внимательно смотрел на то, как они смеются. Как они выстраивают свои порядки через короткие жесты и тональность голоса. Сам он не участвовал в общем шуме. Парень просто забирал чужие повадки глубоко в потроха, впитывая лоск чистокровных наследников. По его застывшей мимике и плотно сжатым губам легко гадалось: этот упырь уже примеряет чужую спесь к своим рукам. Он явно собирался в будущем занять их место, подмяв под себя весь стол.       В памяти лениво всплыл один факт. В эту конкретную дату в волшебном мире всегда происходило какое-то дерьмо. Именно в этот день Реддл — тот, будущий, из прошлой выжженной жизни — оборвал жизни родителей в Годриковой Лощине. Именно тогда он попытался выжечь лоб младенцу зеленой вспышкой.       На мгновение за столом воцарился чистый, осязаемый абсурд. Приходилось сидеть на жестком стуле в метре от этой одиннадцатилетней личинки. Делить с ней хлеб и чувствовать себя абсолютно нормально. Натяжение сил оставалось стабильным. А внутри, в самой глубине естества, мерно тикал старый груз. Осколки души темного лорда, которые Смерть бесцеремонно скинула в тело при заброске, сидели тихо. Те самые куски, которые когда-то приходилось с кровью и мясом выдирать вместе с бывшими друзьями по всей Британии, теперь работали как безотказная внутренняя печь. Они круглосуточно снабжали тело силой. Полная автономность плоти.       Впрочем, было глубоко плевать на это соседство. Пусть висят мертвым грузом под ребрами, пока не придет время решить их судьбу. Можно будет отдать их обратно этому злящемуся недоноску. Или навсегда похоронить вместе со своими костями. Глоток остывшего чая из весомого кубка окончательно смыл лишние мысли. К коже вернулась привычная маска, неподвижная, как гранитная плита.       В конце ноября над Хогвартсом прошел первый крупный снегопад. Шаг на улицу вышел легким. Нужно было просто подышать чистым воздухом, смывая с себя запах вековой бумажной пыли и въевшейся в пальцы магии. Крупные хлопья падали на плечи. Магия, подпитываемая внутренним колодцем сил, привычно держала тепло вокруг тела. Мантия на меху не требовалась.       Реддл, естественно, вымелся следом. Он караулил у самых дверей, точно привязанный невидимым поводком. Стояли рядом на каменных ступенях виадука. Молча смотрели, как белая крупа засыпает жухлую траву у Черного озера. Будущий Тот-Кого-Нельзя-Называть долго всматривался в серое, матовое небо, застывшее над горами без единого просвета. Затем он глухо, без тени жалости процедил сквозь зубы: — В Ист-Энде первый снег всегда превращался в грязную кашу под ногами. За полчаса. Там его никто не любил. Было холодно и воняло мокрым углем от котельной.       Прекрасно знакомая реальность. Весь прошлый год в тех же самых стенах Вула доводилось лично проживать эту серую лондонскую слякоть. Она часами замерзала на кованых решетках окон. Отвечать не требовалось. Оба знали цену этой уличной грязи, скрытой за красивыми белыми хлопьями. Оставлять его в одиночестве на этих продуваемых всеми ветрами ступенях тоже не хотелось. Пришлось просто стоять рядом. Зима медленно укладывалась на гранитные плиты замка, укутывая башни в саван.       В начале декабря в гостиной Слизерина старосты начали собирать списки тех, кто уезжает на каникулы. Чистокровные снобы хором паковали сундуки к родителям. Они брезгливо косились на сырые углы подземелий, предвкушая домашнее тепло. Вопросов задавать никто не стал. В графе «остаются в замке» две фамилии были вписаны автоматически одной линией. Ехать обоим было абсолютно некуда. Впереди маячили две недели в пустых, заснеженных подземельях. Придется сидеть напротив друг друга в холодном каменном каземате. А прямо посреди этих каникул, тридцать первого декабря, у этого недомерка намечался день рождения. Дата, которую в этих стенах традиционно отмечали лишним куском черствого казенного хлеба.       Перед самым отъездом студентов профессора усложнили программу проверочных работ. Чистокровные первокурсники в спальне откровенно паниковали. Даже Нотт и Эвери, обложившись свитками у факелов, судорожно заучивали свойства ингредиентов для зелий. Их пальцы дрожали от страха перед Слизнортом.       Реддл не паниковал. Его конспекты оставались точными, а цепкий ум уже усвоил все параграфы из стандартных учебников. Однако за партой его поведение выдавало глубинное, лихорадочное напряжение. В процессе подготовки парень то и дело бросал рваные, весомые импульсы внимания. Сначала он намертво втыкался в открытый разворот книги. Затем его тяжелый, препарирующий фокус смещался на мои, абсолютно расслабленные пальцы, которые лениво крутили воронье перо. Потом он снова возвращался к тексту.       По этой кошачьей, натянутой позе и побелевшим суставам рук легко угадывалось: его мозг судорожно складывает два плюс два. Одержимый явно пытался вычислить чужую формулу успеха. Его до дрожи, до судороги в хребте пугала сама мысль о сравнении. Было очевидно, что даже если он сдаст тест на высший балл, этот триумф померкнет. Ему будет достаточно увидеть, как я снова выдам идеальный результат лениво, мимоходом, даже не вчитываясь в вопросы.       Помогать ему никто не собирался. Но в ночь перед проверочной по зельеварению остался за дальним столом в библиотеке. Просто сидел и лениво глядел в темное окно под аккомпанемент яростного шуршания его бумаг. Было приятно знать, что этот дикарь прямо сейчас копит желчь под ребрами. Он будет маниакально пытаться догнать чужой вес, стирая эмаль на зубах от собственного бессилия. Это приносило разуму мимолетное, чистое удовлетворение. Пусть грызет гранит дальше, пока не сломает клыки.