Глава 17. Что страшнее сломанной кости?

      Вокзал Кингс-Кросс выплюнул в удушливый столичный зной. Встретил оглушительным лязгом железа, гаром угольного дыма и застоявшимся запахом горячего пара. Выход на платформу отозвался липкой духотой июльского полдня. Чемоданы легли на горячий асфальт у остановки двухэтажного красного автобуса. Том стоял рядом. Вытянулся в угловатую, негнущуюся струну, точно железный лом, вбитый в раскаленный тротуар. Пальцы его рук судорожно, до посинения в ногтях, сжимали потертую ручку деревянного сундука; кожа на фалангах побелела, натянувшись до прозрачности. Вся его мантия уже пропиталась поездной копотью — черная суконная ткань казалась жесткой, безжизненной. Лицо пошло серыми пятнами от усталости, которая въелась в поры вместе с вокзальной грязью. Острые плечи парня едва заметно, судорожно подергивались, выдавая тот внутренний спазм, с которым он принимал неизбежный возврат в этот тупик. Его вгляд кожей чувствовался рядом — колючий, ищущий, лишенный всякого человеческого тепла.       Автобус грохотал по раскаленным улицам. Машина вытряхивала дух на выбоинах, заставляя суставы натужно поскрипывать. Кондуктор в пропотевшей рубахе из грубой ткани, щелкая металлическим зажимом для билетов, обдал салон запахом кислого пота и дешевого табака. Мужчина небрежно бросил на пол две картонные коробки на суровых веревках. Реддл отпрянул. Одна из них с глухим стуком ткнулась в его ботинок. Из прорехи коробки вывалились новые маски из едкой, черной резины. Уродливые респираторы, раскинутые по всем скамьям. От их сухой, дешевой вулканизированной плоти шёл невыносимый, удушливый чад, забивающий легкие запахом серной накипи и старой химии. Заморыш резко развернул голову. Уставился в одну точку на противоположной стене. На его скулах проступили бледные пятна. Мышцы лица застыли. Губы превратились в тонкую, бескровную линию. Рука под полами мантии замерла. Жесткая рогожка над скрытым деревом палочки натянулась до предела. Воздух вокруг него натянулся, зазвенел от невидимого бешенства, но вся эта вспышка наткнулась на бронебойную стену моего презрения. Внутри груди привычно ворочался кусок инерции, который бесследно впитывал любые его срывы.       Приют Вула встретил мертвой, бетонной неподвижностью. Облезлые кирпичные стены, раскаленные полуденным солнцем, казались выцветшими, иссушенными до самого основания; в серых проемах окон застыли те же плоские, землистые лица детей, лишенные малейшего живого движения. Узкие коридоры пахли переваренной капустой, въевшимся щелоком и каучуковой гарью. На тумбочках у входа высились стопки аналогичных картонных коробок. Они покрывались слоем вековой пыли, смешанной с меловой крошкой.       Надзирательница с сиплым, клокочущим дыханием сунула в пальцы два деревянных жетона с выжженными номерами. Следом полетели два уродливых респиратора из жесткого черного каучука. Женщина даже не подняла лица от бумажных ведомостей. От ее кожи разило сивушным «Гордонсом» и тяжелым, закисшим потом человека, который годами не вылезал из этих сырых стен. Шаги по липкому линолеуму влажным, вязким давлением отдавали прямо в суставы.       Дни потекли сквозь лихорадочную сушь. Пекло с каждым днем становилось плотнее, превращая Ист-Энд в духоту плавильной печи, выжимающую из тел остатки влаги. Зной заволакивал Лондон мутным маревом, в котором застревал даже редкий шелест жухлой листвы. Выход на раскаленные улицы давал легкую разрядку от приютского застоя. Мы двигались мимо скверов Линкольнс-Инн. Землекопы в засаленных жилетах работали молча. С металлическим стуком лопат они вгрызались в сухой дерн. Мужчины рыли зигзаги глубоких траншей, готовя щели для будущих трупов. В воздухе стояла густая взвесь цементной пыли и сырой, развороченной глины. Маглы готовились уходить под землю. Запах копаной земли забивал ноздри.       Оборванец шел на шаг позади. Парень дернул углом рта, косясь на серую жижу под ногами. Он обошел отвал свежей глины дальней стороной, неестественно высоко приподнимая стопы, чтобы не испачкать стоптанную кожу ботинок. Наблюдать за этими маневрами удавалось с кривой, молчаливой ухмылкой. Память четко хранила картины будущего. Эти суетящиеся люди с лопатами скоро увидят, как с неба полетят бомбы. Железо перемелет этот кирпич в мелкую крошку, смешает мясо с цементом. Копошение этого слизня перед лицом грядущей катастрофы выглядело ничтожным. Он лихорадочно спасался от нищеты, полностью упуская из виду падающую на город тень близкой бойни.       Августовский зной вдобавок к июльской суши превратил столицу в душный, неподвижный склеп. Прохожие двигались по тротуарам медленно, с натужным хрипом ловя воздух ртами, их лица лоснились от грязного, серого пота. Этот месяц выжигал город иначе. Из кладок ушел последний намек на влагу. Высокие фабричные трубы Ламбета непрерывно изрыгали в пекло жирный, маслянистый выхлоп, превращая воздух в стоячую взвесь из мелкой цементной пыли, угольной гари и тяжелого мазутного марева. Сиротская форма из жесткой рогожки липла к спине. Грубые швы сдирали кожу на лопатках до багрового мяса. В гортани стоял постоянный привкус пережженного мела.       Августовское солнце выжигало камни Чаринг-Кросс-роуд добела. На углу маляры в испачканных комбинезонах методично наносили белые полосы на телеграфные столбы и выступы стеновых кладок. Город метили под грядущую темноту. Маглы у киосков кучковались молчаливыми группами. Они вчитывались в газетные полосы, откуда чернели заголовки о событиях в Берлине. Эти крохи информации ложились внутрь гладко. Без толчков. Каждая цифра в этой круговерти давно заняла свой паз в пустой, застывшей коробке памяти.       Этот тип весь август искал брешь. Скорость его рваного дыхания росла с каждым палящим днем, а челюсти сжимались до отчетливого костного хруста при каждом случайном столкновении в коридоре. Время проходило в промерзшей изнутри конуре под самой крышей. Подоплека часами сидел на соседней железной койке напротив. Поджимал острые колени к подбородку. Лицо оставалось застывшей маской из бледного воска. Тот держал меня в постоянном прицеле, пытаясь уловить хоть единый неверный шаг, хоть мгновенную слабость. Этот загребущий, голодный вызов давил на виски, как раскаленный кусок железа. Мальчишка словно уже тянул свои воображаемые кривые пальцы, стремясь целиком присвоить эту неподвижность. Но натыкался лишь на зеркальную пустоту.       Он тенью волочился следом повсюду. В прачечной, где душные пары щелока забивали бронхи и выжирали слизистую, Реддл подпирал плечом влажный косяк. Не сводил плотоядного взгляда с моих рук. В библиотеке, среди прогнивших полок, пахнувших вековой пылью и тленом, его фигура маячила за соседним столом. На огороде, среди сухих, каменистых грядок, его подошвы с сухим хрустом вминали пересушенную землю на расстоянии полушага. Проходя мимо в узком коридоре, он нарочно, с силой вминался костлявым плечом в сустав, выжидая ответного выпада. Ждал, когда глухой каменный остов защиты наконец даст сквозную трещину. Из его сжатого горла вырывался колючий шепот: — Думаешь, ты здесь хозяин, Эванс? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на них?       Ответом было лишь мертвое, пустое оцепенение. Это препарирующее движение прошивало угловатую фигуру насквозь, как пустой проем двери. Ни единого движения брови. Ни единого укороченного вдоха. Весь посыл захлебывался в собственной пустоте, не находя опоры. В один из таких дней у чугунных чанов прачечной гадёныш не выдержал. Его бледные пальцы судорожно дернулись, ладонь рванулась во внутренний карман курточки, и жесткая казенная ткань над скрытым деревом натянулась до предела. Кожа парня потемнела, в глубоких подбровных впадинах застоялась густота, похожая на запекшуюся кровь. Вдоль шеи натянулись тугие жилы. Воздух вокруг его пальцев сухо затрещал, загорчив озоновой гарью сырой неконтролируемой силы, готовой сорваться с рук прямо здесь, без формул и опасок.       Кривая ухмылка коснулась губ. Выдал открытый, молчаливый вызов, уставившись прямо на натяжение ткани у его бедра, где застыл скрытый кулак. Тот замер. Кадык рвано дернулся, проталкивая комок застрявшего воздуха. В темных провалах глазниц мелькнула острая вспышка. Этот приютский выродок был слишком умен, чтобы устроить цирк прямо сейчас. Книги по юриспруденции на его столе лежали не для красоты. Министерские ищейки сразу вскроют любую искру колдовства за пределами замка. Резко выдернув ладонь наружу, он отвернулся, маскируя отступление бешеным разворотом корпуса.       Время катилось к развязке. Погода в конце месяца окончательно испортилась. На смену зною пришла липкая, холодная морось, смешанная с сажей. Кирпичи приюта остывали с противным, сырым треском, жадно впитывая влагу.       Шуршание бумажных списков в канцелярии возвестило о скором исходе. Надзирательницы начали вешать на тонкие куртки сирот картонные бирки с номерами и именами. Готовили документы для эвакуации из столицы. Этот оборванец стоял у стены, полностью игнорируя эту магловую суету с бумажками. Он весь ушел за мутное, засиженное стекло, пробивая серые крыши Лондона в сторону вокзала. Шум вокруг он не воспринимал. Ткань его кармана ходила ходуном. Натягивалась под ритмичными, резкими движениями пальцев, которые раз за разом прощупывали жесткие грани заветного прямоугольника. По этому рваному, свистящему дыханию и хождению казенного материала у бедра легко читался один-единственный порыв. Парень рвался отсюда. Его кожа буквально фонила немым ожиданием камня башен, вековых стен и свободы от этого дна. Но до учебы в Хогвартсе оставались еще дни, налитые вязкой, неподвижной тишиной.       Первое сентября обрушилось на столицу стеной проливного ливня. Вода мгновенно сбила душную сушь последних недель. Потоки хлестали по раскаленным кирпичным фасадам, вымывая из мостовых жирную сажу фабричных стоков и застоявшуюся мазутную копоть. Дождь смывал предвоенную пыль. Улицы захлебывались в вереницах магловских автобусов, вывозящих плачущих детей на сельские окраины. По пути к вокзалу Кингс-Кросс костлявый едва не переходил на бег. Он волочил за собой деревянный сундук. Пальцы на его ручке побелели до желтизны, суставы судорожно натянулись. Бледное лицо пошло неравномерными пятнами от сумасшедшей гонки. Наблюдать за этой лихорадочной суетой удавалось с лениво дернувшимся вверх уголком рта. Этот приемыш спасался от опостылевших рож, тупых маглов и серых стен, которые въелись ему под самую кожу, даже не догадываясь, какие бомбы вернутся на эти улицы через год.       Поезд «Хогвартс-Экспресс» дёрнулся. Выплюнул клубы серого пара на перрон. Состав потащил вагоны на север. За окнами проносились вереницы туманных холмов. Сентябрьский холод мгновенно прижался к стеклам, вычерчивая морозные узоры. Купе встретило духом полированной древесины, пчелиного воска и старого пергамента.       Реддл сидел у окна, выпрямившись в струну. Оба углубились в чтение учебников. Никто не ронял ни звука в густеющие сумерки. На третьем перегоне в углу купе беззвучно проступила фигура Тацитуса. Эльф явился с убранным подносом. На серебре дымились сочные ломоти поджаренного хлеба и холодная дичь. Домовик замер, низко склонив голову с длинными ушами и замерев перед гостем. От этого конвойного ожидания сосед едва не подавился первым же куском — домовик четко выполнял мое старое указание. Приходилось изредка отвлекаться от свитков. Смотреть, как этот заморыш натужно давится сухим куском, проталкивая его внутрь. Он ел рваными глотками, а на его натянутой шее под тонкой кожей бешено колотился пульс.       Подземелья Слизерина встретили прохладой и полумраком. Замковые будни навалились сразу. Шаги вбивались в гранитный настил с тяжелым, рубящим стуком. Простыни в спальне пахли чистым воском и сырой озерной водой. Недели потекли ровным, вязким потоком. Октябрьские дожди медленно наматывались на веретено учебного года.       Заброшенная кладовая на третьем этаже тонула в тени перед самым отбоем. Каменные стены выстудил осенний сквозняк, сочащийся из щелей кладки. В углу беззвучно возник Тацитус. Эльф преданно замер. Прижал длинные уши к голове. Его маленькие босые ступни не издали ни звука на пыльном камне. — Хозяин Гарри, — пропищало существо, подавшись вперед. — Чистокровные второкурсники писали бумаги. Кэрроу отдал им монеты. Они хотели вытолкнуть хозяина с высокой лестницы. Сказать, что упал сам.       Слушать про эти мышиные маневры дальше не требовалось. Короткий кивок отпустил домовика. Выходить на пролет пришлось на следующий день. Шаг был сбавлен у самого края крутой винтовой лестницы. Каменные ступени уходили вниз, в холодную бездну пролета. Воздух за спиной едва заметно, предгрозовым натяжением изменил плотность, и из тени рванулась чужая, злая масса. Кто-то жестко толкнул в лопатки.       Деревянные перила скользнули мимо рук. Падение вышло кратким. Гранитная ступень приняла вес тела. Удар пришелся на плечо. Раздался короткий, хрусткий звук. Кость в предплечье лопнула под кожей, мгновенно отозвавшись пульсирующим онемением, которое через секунду переродилось в едкий, обжигающий жар. Ткани налились горячим приливом.       Никаких криков или стонов. Здоровая ладонь просто перехватила поврежденную конечность у локтя, вплотную прижав к ребрам, чтобы не болталась. Наверху пролета замерли двое второкурсников. Их лица вытянулись, а губы судорожно задрожали от увиденного. Поворот головы вышел медленным.       Взгляд уперся прямо в них — ледяной, вымороженный, лишенный даже капли человеческого гнева. Парни одновременно отступили на шаг, вжимаясь в стену. Их горла судорожно глотали липкий страх сквозь сжатые челюсти.       Шаги до медпункта вышли ровными. Боль тупо пульсировала под тканью мантии, но мышечные тяжи держали натяжение. Целительница всплеснула руками. Женщина поднесла глиняный кубок с едким отваром. Соленый, обжигающий состав пролился в гортань, оставляя металлический привкус на корне языка. Время до рассвета тянулось на казенном, обтянутом жесткой кожей матрасе. Зелье с шипением и глубоким внутренним зудом стягивало лопнувшие костяные нити в предплечье. За витражами шумный дождь монотонно хлестал по обледенелому камню замковых башен.       Указания для Тацитуса ушли еще ночью, прямо из темноты Больничного крыла. На следующий день, едва целительница разрешила покинуть покой, путь лежал в тесную каморку неподалеку от медпункта. В полумраке помещения, пропитанного запахом сушеных трав и прогнивших дубовых плах, уже застыли трое новых эльфов. Маленькие существа в чистых холщовых обрезках прижали уши. Они замерли неподвижно, ловя малейшее шевеление моих губ. — Задача простая, — голос прозвучал ровно. Без капли тепла. — Доведите этих людей. Пальцем их не трогать, чтобы ни одной царапины не было. Сделаете всё чисто — поделюсь магией. Согрею ваши закрома так, что на год вперед хватит. Если захотите остаться со мной насовсем, под моей рукой — скажете, я вас к себе привяжу. Будет у вас надежный хозяин. Решайте сами, за уши тащить не буду.       Обозначив условия, пришлось развернуться. Покинул помещение размеренным шагом. Выбор оставался за ними.       Скрытый террор вступил в силу сразу, без раскачки. Домовики, учуяв неиссякаемый источник силы, взялись за работу с дотошной жестокостью. Кэрроу и его шестерки теряли покой с каждым пройденным часом. В спальне их сундуки оказывались намертво заклинившими, а замки не поддавались заклинаниям. Пергаменты внутри коробок рассыпались в серую пыль прямо на столе Слизнорта, стоило к ним прикоснуться. Из кубков за обедом разило тухлой болотной жижей, а сочные куски мяса на тарелках за мгновение высыхали, превращаясь в угольные корки. За ночь перьевые ручки расщеплялись на мелкие лучины. По ночам в их углах раздавалось заунывное, змеиное шипение, а простыни на койках пропитывались могильной стужей, выгоняющей остатки сна. Из мантий второкурсников выпадали все пуговицы. Кожа обуви сохла до такой степени, что лопалась при первом же шаге, обнажая пальцы. Появившись у доски, Кэрроу обнаружил, что его учебник покрылся густым моховым налетом, а из карманов брюк вываливались мелкие мокрицы.       Том сидел совсем рядом, чуть наискосок от меня, и оттуда видел весь этот показательный разгром. В Большом зале он буквально впивался в трясущиеся руки Кэрроу, устроившегося чуть дальше по ряду. Тот не удержал серебряную вилку. Она со звоном рухнула на скатерть — звук удара мгновенно впитался в тишину. На скулах Реддла перекатывались тугие узлы мышц. Медленно разворачивая голову, парень перехватывал малейший сдвиг моих пальцев, когда те поднимали ложку. Одержимо высчитывал источник этого невидимого напора. Из его сжатых челюстей вырвался едва слышный, свистящий змеиный выдох: «ш-сс-стэ’эиш-ш-сс…», который в общем гуле зала уловил только мой слух. Он полностью потерял контроль над собственной мимикой, слепо наводясь лицом прямо на столовое серебро напротив, словно пытался нащупать саму границу этой силы.       Лица заговорщиков день за днем серели, впитывая сырой, могильный полумрак подземелий. На лицах второкурсников, прямо над скулами, залегли темные, иссушенные впадины, а пальцы позорно дрожали при каждом шорохе за спиной. Проходя мимо, они испуганно вжимали плечи в стены и прятали лица, судорожно сглатывая липкую слюну. Этот породистый сброд усвоил урок без единого слова.       Время выступило главным судьей. Глубокой ночью в затененной нише подземелий Слизерина снова соткались четыре фигуры. Тацитус стоял впереди, а за его спиной замкнули ряд трое новых домовиков — маленькие существа смотрели с немым трепетом. — Мы согласны, хозяин Гарри, — тонко пропищал старший эльф, склоняясь до самого пола. — Мы хотим служить вам навсегда.       Ладонь опустилась на сморщенную голову первого существа. Внутренний источник отозвался густым, прохладным потоком. Сила заскользила по тканям прямо в чужую плоть. Эльф зажмурился, судорожно втянул воздух. Его пустое, иссыхающее нутро жадно, с животной ожесточенностью принялось впитывать свежую магию, насыщаясь ею до самых краев. Волна вливалась ровно, завязывая узел верности — той самой, не знающей оговорок и предательств, которую невозможно было перерубить ни одним министерским законом. Процедура повторилась для каждого. Трое новых домовиков добровольно вошли в подчинение, встав за плечом рядом с Тацитусом.       Приказы ушли короткие, рубящие. Тацитус забрал под контроль перехват бумаг в замке и доставку редких фолиантов из столицы. Остальным достались задачи по волшебным лавкам Лютного переулка. Они должны были шерстить магловские книжные склады Великобритании. Посыльные исчезли в тени беззвучно.       Ноябрь навалился на подземелья затяжным фронтом, обратив замковые стены в выстуженные каменные блоки, сочащиеся ледяной влагой. Месяц вымораживал дыхание в узких коридорах, превращая каждый выдох в сизый пар. Ученики по факультету сбивались в большие кучки у каминов, кутаясь в шерстяные пледы, спасаясь от промерзших сквозняков. Аристократ с “помойки” методично продолжал прощупывать старшекурсников. Наблюдать за его расспросами и въедливыми визитами в библиотеку удавалось без единого движения лица. Парень суетился, пытаясь подмять под себя факультет. Мелкая возня. В памяти лишь щелкали его манипулятивные уловки, пока в сознании уже вставала картина будущей скотобойни, в которую превратится это время.       Детский, неокрепший каркас еще потягивал на стужу, отзываясь тупой ломотой в холодные дни — маленькое тело оставалось слишком хрупким для реальной схватки. Пустые часы требовалось забить изнуряющей работой.       Каждое утро начиналось задолго до рассвета. Замок в эти часы полнился лишь далеким уханьем сов под сводами, шарканьем смотрителя на верхних ярусах и ленивым треском факелов. Шотландская метель хлестала по лицу колючей ледяной крупой. Ветер затягивал обледенелый берег Черного озера морозной белой пеленой, скрывая очертания гор. Ноги в толстых кожаных ботинках вбивали четкий, размеренный ритм в промерзший наст. Бег на пределе возможностей выжигал легкие стужей. Каждое усилие отдавалось солоноватым привкусом крови на гортани. Мышечные волокна день за днем наливались упругим напором, привыкая к нагрузкам сред. Тело возвращало былую реакцию ловца, способную удерживать баланс на скользких камнях без единого сбоя.       Завершение каждого круга у темной воды неизменно вело по одному и тому же маршруту. Минуя общую спальню, ноги привычно направляли в заброшенный кабинет на самом нижнем ярусе подземелий. Домовики отработали задачу на совесть. Существа вычистили вековой сор, застелили серый камень толстой недубленой воловьей шкурой, скрадывающей звуки. Эльфы притащили из магловского Лондона подлинные спортивные снаряды. В углу помещения застыли литые чугунные гири, покрытые слоем воска от ржавчины. Рядом лежали набивные мячи из толстой кожи и тугие жилы для растяжки сухожилий. Мрачное, выстуженное помещение выглядело дико. Оно идеально подходило для работы на износ. Сухожилия трещали под весом холодного металла. Плечи шире вжимались в мокрую ткань тренировочной куртки. Мышцы наливались кровью, возвращая телу былую готовность к резкому рывку.       Сидя в библиотеке за составлением формул, разум будто увяз в густом, сером тумане. Бесконечные магловские уравнения перестали давать нужный разгон уму, а цифры на бумаге казались плоским, мертвым мусором, от которого тошнило.       Внутренний расчет требовал чего-то более осязаемого. Целительство и клодомедицина привлекали не романтикой спасения, а голым прагматизмом. Нужны были жесткие, прикладные знания о том, как устроено живое тело, где у него слабые места и как долго оно способно выдерживать удар.       Тацитус получил короткий, рубящий приказ. Эльфу велено было собрать и организовать доставку всех доступных фолиантов по травматологии и полевой хирургии. В каморку потекли как древние магические свитки из Лютного переулка, пахнущие тленом, так и сухие магловские атласы анатомии из лондонских лавок.       На столе перед койкой выросли стопки пожелтевшего пергамента. Книги пестрели подробными гравюрами разрезов. Никакого вдохновения. Шел сугубо бухгалтерский учет. Пальцы методично перелистывали шершавые страницы, вбивая в память способы рассечения слоев ткани. Память вбивала методы остановки внутренних кровотечений и порядок нанесения скрепляющих чар. Магловские руководства по заживлению рваных ранений дополняли заклинания, давая точное понимание расположения каждой жилы под кожей. Это требовалось лишь для одного. В нужный миг нужно было быстро, без соплей и суеты заштопать собственное или разорванное рядом мясо, если ситуация пойдет крахом.       Зима заковала замок в промерзший, звонкий панцирь. Озерный лед за окнами спален утолщался с каждым декабрьским днем. Нарастающая толща воды нагоняла в подземелья колючую, промозглую стужу. Этот тип на втором курсе продолжал огрызаться при любой случайной встрече в залах. Всякий раз, когда пути пересекались в коридорных пролетах или у каминного зева, от его фигуры веяло удушливым, концентрированным бешенством. Перехватывал эту чужую судорогу мгновенно, даже не глядя на его побелевшие челюсти или замершее дыхание. Том просто захлебывался им, пока его маневры по факультету продолжали катиться дальше. Параллельно парень начал сгибать окружающий сброд под себя совершенно иначе.       Наблюдать за его маневрами из тени удавалось без единого лишнего движения. Личинка темного лорда стала пристальнее всматриваться в лица тех, кто держал в руках реальное влияние на факультете. Его привычка огрызаться в открытую уступила место выверенной, рассудительной вежливости — упырь дрессировал свое тело, натягивая лощеную маску. В гостиной у ковра он аккуратно вклинивался в кружки чистокровных старшекурсников, выверенно подавая нужные мысли и проверяя, как реагируют слизеринцы на его выученные реплики.       В один из январских вечеров сопливый наследник Нотт обронил на подножие пергаментный свиток с родовыми записями. Реддл не бросился угождать чистокровному. Он подхватил документ с пола ровным движением, очистил край от каминной сажи. Наш царек вернул бумагу владельцу, произнеся лишь короткое: — Ваш отец не оценил бы подобной халатности к бумагам, Нотт.       Этот дурак густо покраснел. Судорожно втянул воздух, сжав пальцы. Мальчишка кивнул, мгновенно заглотив выверенный долг перед этими правилами игры. Недокнязь метил точно, а мне оставалось лишь лениво наблюдать со своего места за всем этим дешевым цирком.       Спустя три недели у камина разгорелся тупой спор пятикурсников о тонкостях сложной трансфигурации. Когда старшие перешли на повышенные тона, змееныш сухо, без единой улыбки вставил из своего угла: — Веланор в третьем томе указывает на погрешность в движении кисти при обратимости формы.       Спорящие замерли. Их кадыки рвано качнулись, выдавая смущение. Выскочка лишь наклонил голову, уткнувшись обратно в текст своей книги. Парень просто собирал чужие косяки, методично затыкая старших за пояс и набивая себе цену перед факультетским стадом. Он искал чужие слабые места, чтобы со временем подмять под себя каждого, кто сейчас считал себя хозяином положения.       Месяцы шли своим чередом. За зимними заморозками пришла вязкая, сырая весна 1940 года. Снег на берегах Черного озера таял, превращаясь в серое месиво. За два с половиной года этого молчаливого наблюдения удавалось лениво отслеживать, какую именно корявую конструкцию власти пытается выстроить этот сученок. Влезать в его подвальную возню смысла не было. Пусть упражняется на приблудных дворнягах.       Утренний режим оставался прежним. Пробежки по талому насту, жесткая работа с чугунными весами в оборудованном домовиками кабинете заполняли часы до капли. Штудирование атласов по хирургии продолжалось. Анатомия рассеченных слоев, стягивание разорванных сухожилий и методы блокирования сосудов вбивались в память до полного автоматизма.       Поиски решения для полета продвигались медленно. Тацитус исправно таскал из столичных лавок фундаментальные труды по высшей математике, тригонометрии и механике Ньютона. Магловские законы о сопротивлении воздуха и инерции массы ложились на внутренние токи магии, выстраивая жесткую, осязаемую геометрию сил без применения деревянных костылей палочки. Поток силы подчинялся интуитивному натяжению воли.       Второй курс медленно катился к окончанию. Замок погружался в тягучую, майскую тишину. Экзамены снова прошлись насквозь без малейшего напряжения. Острых проблем не оставалось, а потребности сократились до минимума. Впереди маячили три месяца приюта. Этот вынужденный простой шел в расчет. Был в пределах нормы. По выкладкам, курсу к третьему или четвертому схема свободного полета будет состыкована до последнего знака.