V

Тень от яблоневых ветвей скользнула по лицу Коши, и Алекс осторожно убрал упавший лепесток с его виска. Прикосновение вышло почти невесомым, но Коша вздрогнул. Он поймал ладонь Алекса в свою, переплел пальцы. Кожа была горячей, шершавой от рукояти тренировочного меча, но сейчас, в этой тишине, она казалась К единственной надежной твердью в мире. — О чем ты молчишь? — шепнул Алекс, и его дыхание защекотало шею Коши — О том, что формулы врали, — ответил Коша, не открывая глаз. — Они обещали, что ускорение свободного падения неизменно. Но когда ты рядом, моё сердце падает куда-то в бездну с совершенно другой скоростью. Алекс тихо рассмеялся. Смех у него был низкий, грудной, он вибрировал в воздухе и отдавался у Коши где-то под ребрами. Алекс высвободил руку и провел ладонью по плечу Коши, затянутому в светлую рубаху. Ткань была тонкой, и Коша чувствовал тепло его пальцев так ясно, словно между ними не было преграды. Мир сузился до размеров этого маленького островка под старой яблоней. Где-то там, за частоколом, бряцали доспехи, звенели учебные клинки, гудел княжеский терем. Здесь же было только жужжание пчелы, запах нагретой солнцем травы и два дыхания, пытающиеся слиться в одно. — Я хочу запомнить этот миг навсегда, — произнес Алекс, касаясь губами ямочки за ухом Коши. Это не было поцелуем. Это было обещание поцелуя. Горячее, влажное, почти болезненное в своей нежности. — Чтобы даже в самую лютую сечу, когда вокруг будет свистеть сталь, я мог закрыть глаза и вернуться сюда. К тебе. Коша резко повернулся. Теперь их лица были совсем близко. Он видел, как в зрачках Алекса пляшут золотые искры полуденного солнца. Он смотрел в эти глаза, как в самое глубокое и доброе лесное озеро. И магия, о которой он только что думал, вдруг стала осязаемой. Она звенела в воздухе между их губами. — Тогда не закрывай глаза, — выдохнул Коша, сокращая последнее расстояние между ними до сладкой неизбежности. Этот поцелуй не был похож на робкие прикосновения из сказок. В нем была сила двух молодых богов, узнавших друг друга в вечности. Руки Алекса сжались на спине Коши, сминая рубаху, притягивая ближе, чтобы не осталось ни зазора. Коша почувствовал, как сильные пальцы Алекса скользнули по его позвоночнику вниз, даря не тепло — огонь. Они повалились в высокую траву, и над ними сомкнулось зеленое душистое море. Яблоня скрыла их от всего мира. Коша чувствовал, как напрягаются мышцы его плеч под его ладонями. Мир завертелся, теряя четкость очертаний. Канули в небытие и формулы, и воинский устав, и само понятие времени. Было только тепло. Было дыхание, сбивчивое и хриплое. Были руки, познающие друг друга в слепой, но удивительно точной нежности. Была тишина, которая взорвалась тысячей неслышных колоколов, когда их лбы соприкоснулись, а пальцы сплелись над головой.Коша не открывает глаз сразу. Он чувствует, как трава щекочет шею, как солнце рисует тёплые пятна на закрытых веках, и как тяжело дышит Алекс — рядом, так близко, что каждый выдох путается в его собственных волосах. — Ты сломал формулу, — шепчет Коша в тишину, и голос его звучит хрипло, с той ноткой удивления, которая бывает только после настоящего чуда. — Ускорение свободного падения… моё сердце. Оно всё ещё падает. Не остановилось. Значит, ты рядом. Он поворачивает голову, утыкается носом в висок Алекса, вдыхая запах пота, нагретой солнцем кожи и чего-то ещё — своего, родного, отчего внутри разливается тягучее, сладкое тепло. — Я хотел запомнить, — голос Алекса всё ещё рядом, губы касаются уха, и Коша вздрагивает, но не отстраняется. — Каждый лепесток, каждую травинку. Как ты пахнешь. Как дрожишь, когда я касаюсь вот здесь… Пальцы Алекса скользят по шее Коши, спускаются к ключице, замирают на пуговице рубахи. — …как бьётся твоя жилка. Смотри. Коша открывает глаза. Солнце бьёт в зрачки, и он щурится, но не отворачивается — смотрит туда, куда показывает Алекс: на собственную шею, на то самое место, где под тонкой кожей бешено скачет пульс. — Вижу, — выдыхает Коша. — И что? — А то, что я тоже хочу запомнить. Не сердцебиение. Не запах. А то, как ты смотришь на меня, когда я вот так… Он наклоняется и проводит языком по яремной впадине Коши — медленно, влажно, почти невесомо, но от этого прикосновения мир снова переворачивается. — …когда я вот так пробую тебя на вкус, — заканчивает Алекс, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Коши. — Ты сейчас похож на человека, которого ударили мечом плашмя. Ошарашен. И счастлив. Это самое красивое, что я видел в своей жизни. Коша не может говорить — язык прилип к нёбу, а в голове шумит так, словно там бьётся о скалы северное море. — Я тебя ненавижу, — шепчет Коша в губы, не целуя, просто дыша. — Ты знаешь? За то, что ты делаешь со мной. За то, что я превращаюсь в… в… — В кого? — Алекс усмехается, и его усмешка чувствуется кожей. — В поэта, — выплёвывает Коша зло, но в этой злости столько нежности, что Алекс смеётся — тихо, грудью, и этот смех отдаётся где-то в позвоночнике. — Я ненавижу поэтов. И себя, когда я с тобой. Алекс замолкает. Убирает упавшую прядь со лба Коши, проводит пальцем по брови, по скуле, по губе — останавливается, надавливает, заставляя Кошу приоткрыть рот. — Тогда, — голос Алекса севший, почти шёпот, — позволь мне сделать тебя поэтом до конца дня. А к вечеру… к вечеру ты снова станешь воином. Договорились? Коша не отвечает. Он приподнимает голову и сам находит губы — жадно, глубоко, теряясь в этом поцелуе, как в последнем в своей жизни. (А отвечает на поцелуй так, будто это единственный язык, на котором он умеет говорить — без слов, но с каждым движением языка, каждым прикусом, каждым сбитым выдохом. Его пальцы уже расстегнули две пуговицы на рубахе К, и солнечный свет ложится на открывшуюся ключицу, на ямку между грудных мышц, на то место, где сердце бьётся так громко, что заглушает шум травы.) (Он отстраняется, только чтобы стянуть через голову свою рубаху — резко, не глядя, не заботясь о пуговицах. Солнце золотит его плечи, грудь, живот, и К проводит ладонью по нагретой коже, не веря, что это разрешено — трогать, водить пальцами по шрамам, по выступающим рёбрам, по твёрдым мышцам, которые напрягаются от каждого прикосновения.) — Раздень меня, — просит Коша — не требует, просит, и в этой просьбе столько отчаяния, что Коша сглатывает ком в горле. — Я хочу чувствовать тебя. Всюду. Без ткани. Без преград. (Алекс слушается — медленно, трепетно расстёгивает оставшиеся пуговицы, стягивает рубаху с плеч Коши, проводит губами по ключице, по груди, по соску, заставляя выгнуться и закусить губу. Его собственные пальцы дрожат, когда он добирается до ремня, до пуговицы на штанах, до молнии, которая расходится с сухим, резким звуком.) — Ты дрожишь, — замечает Алекс, накрывая ладони Коши своими. — Воин дрожит перед битвой? — Это не битва, — выдыхает Коша, стягивая штаны вместе с бельём, открывая его тело целиком — солнцу, траве, его собственному жадному взгляду. — Это сдача. Я сдаюсь. Полностью. Без условий. (Алекс ложится на спину, тянет Кошу на себя, помогая избавиться от остатков одежды. Теперь они оба голые — на траве, под солнцем, где каждый шрам, каждая родинка, каждый мураш видны без укрытия.) — Тогда, — Алекс проводит ногой по бедру Коши, притягивая ближе, чувствуя, как их члены соприкасаются, тогда сделай это. Одайся так, чтобы я это запомнил. Навсегда. (Коша нависает сверху, опираясь на локти, и смотрит в глаза Алекса — в них плещется небо, трава, и что-то ещё, тёмное, глубокое, бездонное.) — Смазка.В сумке. Слева. — Смотри, — командует Алекс, выдавливая гель на пальцы. — Смотри, как я готовлю тебя. Потому что я хочу, чтобы ты видел. И запомнил. Каждое моё прикосновение. (Он опускает руку между ног Кошм — тот уже раздвинул бёдра, уже ждёт, уже сжимает траву в кулаках.Он двигает пальцем медленно, изучающе, ища ту точку, от которой у Коши темнеет в глазах.) — Здесь? — спрашивает Алекс, хотя ответ и так очевиден. (Добавляет второй палец — осторожно, растягивая, слушая каждый звук, каждое движение бёдер навстречу. Коша уже не сдерживается — он стонет открыто, громко, и этот стон смешивается с шелестом травы и далёкими птицами.) — Хватит, — просит Коша, когда третий палец входит уже почти без сопротивления. — Хватит. Я готов. Войди. Сейчас. Ты уверен? — последний раз спрашивает Алекс. — Потому что если я войду… я не смогу остановиться. Я не захочу. (Коша тянет его за шею, впиваясь в губы поцелуем — жадным, влажным, обещающим.) — Я и не прошу тебя останавливаться. Я прошу тебя войти. Алекс входит — дюйм за дюймом, чувствуя, как тело Коши раскрывается ему навстречу, как горячие стенки сжимаются в сладком, почти болезненном спазме. Он замирает на середине, давая привыкнуть, и смотрит в его лицо — зажмуренное, с прикушенной губой, с капелькой пота, ползущей по виску. — Смотри на меня, — шепчет Алекс, и его голос похож на хриплый приказ, перемешанный с мольбой. — Открой глаза. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня. Коша повинуется — медленно, словно сквозь сон, поднимает тяжёлые веки. В его взгляде плещется что-то первобытное: страх пополам с диким, необузданным желанием. Он проводит языком по губам, пробуя собственный пот, и улыбается — той улыбкой, от которой подкашиваются колени. Алекс замирает, чувствуя, как пульсирует член внутри Коши, как сжимаются и разжимаются мышцы, как бьётся сердце — где-то там, глубоко, в самом центре этого безумия. — Твоя очередь, — шепчет Алекс, начиная двигаться — медленно, плавно, почти лениво. — Смотреть. Запоминать. Как я двигаюсь в тебе. Как ты меня принимаешь. Каждое движение. Каждый стон. Ритм нарастает — медленно, как прилив. Алекс выходит почти до конца и снова погружается, чувствуя, как А выгибается ему навстречу, как его пальцы впиваются в ягодицы Коши, направляя, подгоняя. — Быстрее, — просит Коша, и его голос срывается на хрип. — Пожалуйста... быстрее... я сейчас... Он ускоряется — резко, жёстко, вколачиваясь с такой силой, что тот подпрыгивает на траве. Коша вскрикивает и кончает, выгибаясь дугой, заливая собственный живот и грудь К горячими, толчками бьющими струями. Его тело сжимается вокруг члена с такой силой, что теряет контроль — делает ещё несколько резких, рваных толчков и кончает следом, уткнувшись лицом в шею Коши, чувствуя, как пульсирует внутри, как тепло разливается по телу, как мир сужается до двух сердец, бьющихся в унисон. — Господи... — выдыхает Коша, когда последняя судорога отпускает. — Я... я... Он не может говорить. Он просто лежит, придавленный собственным телом, и чувствует, как пальцы Алекса гладят его по затылку — успокаивающе, нежно. — Я знаю, — шепчет Алекс, целуя Кошу в макушку. — Я тоже. Я тебя тоже.