Уходя, гасите свет…

Свет в прихожей горел, как всегда, когда мама возвращалась с работы. Она скинула пальто на вешалку и поставила на полку сумку — старую, кожаную, с потёртыми углами, которую носила уже несколько лет. — Руслан! — крикнула она в коридор, расстёгивая сапоги. — Я дома! Представляешь, меня сегодня отпустили пораньше. Голос её звучал бодро, даже весело. Она действительно была рада — редкий день, когда можно вернуться домой засветло, когда не нужно стоять в пробках. Тишина. Она подумала, что сын спит. В последнее время он плохо спал. Она слышала, как он ворочается, когда сама не могла уснуть. Слышала, как скрипят пружины его кровати, как иногда он вздыхает — глубоко, тяжело, как будто выдыхает что-то, что давит на грудь. Сейчас было тихо. Слишком тихо. Мать привыкла к этой тишине — Руслан всегда был тихим. Она сняла сапоги, поставила их на сушилку. Сушилка стояла в углу прихожей, железная, вся в каплях воды от вечно мокрых кроссовок Руслана. Он никогда не вытирал ноги как следует, заходил с улицы, скидывал обувь, оставляя за собой мокрые следы. Женшина ругалась на него по привычке, но без злости, потому что любила эти следы — они были доказательством того, что сын вернулся, что он дома, что всё в порядке. Прошла на кухню, включила чайник. Достала из холодильника творог — хотела сделать сырники, он их любил с детства, с той самой деревенской жизни, когда она жарила их на чугунной сковородке, а он сидел на табуретке, болтая ногами, и ждал, пока подрумянятся края. Руслан в последнее время почти не ел, похудел ещё больше, и у неё сердце разрывалось, когда она смотрела на его бледное лицо. Она замечала, что он отодвигает тарелку после нескольких ложек, что его руки дрожат, когда он подносит кружку ко рту. Она хотела поговорить с ним. Спросить, что случилось. Сказать, что он может ей довериться. Но боялась. Боялась, что он замкнётся, уйдёт в себя, спрячется за своей чёлкой и своим молчанием. Боялась, что слова, которые она подбирала ночами, лёжа без сна и глядя в потолок, окажутся ненужными, неуместными, даже вредными. Поэтому она молчала. Готовила сырники. Варила куриный бульон. Пекла пироги с капустой. Делала то, что умела лучше всего — заботилась через еду, через тепло, через привычные, отточенные годами жесты. — Руслан! — позвала она снова, уже громче, наливая воду в чашку. — Может сырников сделать? Будешь? Никто не ответил. Что-то кольнуло внутри. Мать замерла с чайником в руке, прислушиваясь. В квартире было тихо — слишком тихо. Обычно, даже когда Руслан спал, она слышала его дыхание через стенку. Стены в их квартире были тонкими, как картон. Она слышала, как Руслан дышит — ровно, глубоко, иногда вздыхает во сне. Слышала, как он ворочается, как скрипит кровать, как иногда он что-то бормочет — не слова, а просто звуки, похожие на обрывки фраз. Сейчас было тихо. Не просто тихо — безмолвно. Как будто квартира вымерла. Как будто в ней никого и не было. Она поставила чайник на плиту и вышла в коридор. Свет в ванной горел — щель под дверью была светлой, и оттуда не доносилось ни звука. Ни плеска воды, ни шума душа, ни привычного шуршания полотенцем. Мать застыла у двери в ванную. Сердце её билось где-то в горле — часто, сбивчиво. Она смотрела на эту щель, на этот свет, который лился из-под двери, и не могла заставить себя шагнуть вперёд. Что-то внутри неё знало. Что-то внутри неё уже поняло, ещё до того, как она открыла дверь. Ещё до того, как увидела. Материнское чутьё — это не магия, не мистика, не выдумки. Это просто опыт. Опыт тысяч ночей, когда ты прислушиваешься к дыханию своего ребёнка. Опыт тысяч дней, когда ты учишься понимать его без слов. Опыт, который сейчас кричал ей: «Что-то не так. Что-то ужасно, непоправимо не так». — Руслан? — голос её дрогнул. Она подошла к двери ванной, постучала. — Ты там? Ничего. Она толкнула дверь — та не была заперта, просто прикрыта, и отворилась с тихим скрипом. Скрип был привычным — дверь скрипела всегда и женщина привыкла к этому звуку, перестала его замечать. Но сейчас этот скрип прозвучал как выстрел, как удар грома, как сигнал тревоги, который разорвал тишину на куски. Сначала она увидела пол. Белый кафель, местами потрескавшийся, с серыми разводами на стыках. Потом — босые ступни, бледные, почти прозрачные, с выступающими венами. Пальцы ног были длинными, тонкими, с ногтями, которые Руслан вечно ковырял и отрывал, оставляя неровные края. Она узнала эти ступни. Она мыла их, когда он был маленьким, и вода в тазике тогда была тёплой, и он смеялся, потому что щекотно. Потом — тело. Худое, в чёрном свитере. Руки раскинуты в стороны, пальцы чуть согнуты, как будто он пытался за что-то ухватиться, но не успел. Ладони были бледными, почти белыми, с розовыми пятнами на подушечках — следы от того, что он сжимал что-то сильно, отчаянно, до боли. Лицо — бледное, с закрытыми глазами, чёрная чёлка разметалась по полу. Ресницы дрожали — мелко, едва заметно, как крылья умирающей бабочки. Рядом с головой — пустые блистеры. Белые, с серебристой фольгой, которая была разорвана, продавлена. Несколько штук. Много. Она не считала. Не могла. Глаза отказывались фокусироваться, цифры расплывались, превращались в пятна, в мазню, в бессмысленные символы, которые ничего не значили. Но она знала. Знала, что это много. Слишком много. Смертельно много. Она не издала ни звука. Голос отказал. Он застрял где-то в горле, в том самом месте, где обычно рождаются крики, где собирается воздух перед тем, как вырваться наружу громким, протяжным звуком. Но сейчас воздух не шёл. Лёгкие сжались, диафрагма свелась судорогой, и вместо крика родилась только тишина. Тишина, которая была громче любого крика. Которая заполнила собой всё пространство — ванную, коридор, квартиру, весь мир. Которая сжала её горло ледяными пальцами и не отпускала. Ноги подкосились. Она упала на колени — больно, сильно, ударившись о кафель, но не почувствовала боли. Она смотрела на сына. Смотрела на его лицо — бледное, почти белое, с синеватыми тенями под глазами, которые она раньше принимала за недосып, за усталость, за то, что он слишком много времени проводит за компьютером. Теперь она видела — это была не просто усталость. Это была боль. Глубокая, скрытая, которую прятал за чёлкой, за чёрной одеждой, за молчанием. И она не заметила. Она, мать, которая должна была заметить первой, которая должна была почувствовать, протянуть руку, спросить: «Сынок, что с тобой?», — не заметила. Смотрела на его грудь — не двигалась. Чёрный свитер неподвижно лежал на его теле. Ни подъёма, ни опускания. Только тишина. Только страшное, леденящее спокойствие, которое хуже любого крика, любой мольбы, любой боли. Смотрела на его руки — раскинутые в стороны, пальцы чуть согнуты, как будто он пытался за что-то ухватиться в последний момент. Ногти обкусаны до крови — на некоторых пальцах запеклась тёмная, почти чёрная корка. Она знала эту привычку — он грыз ногти с детства, когда нервничал, когда боялся, когда не мог справиться с эмоциями. «Нет, — подумала она. — Нет, нет, нет, только не это, только не Руслан, только не мой мальчик». Она не помнила, как оказалась рядом с ним. Не помнила, как схватила его за плечи, как перевернула на бок. Не помнила, как поволокла к унитазу — тяжело, неуклюже, потому что он был выше и тяжелее её, потому что тело его было безжизненным, как мешок с песком, не помогало, не сопротивлялось, просто висело на её руках, как тряпичная кукла. Тело действовало само, быстрее мысли, быстрее страха, быстрее паники. Тело знало, что делать. Она склонила его над унитазом. Голова его свесилась вниз. Она засунула два пальца ему в рот — глубоко, так глубоко, как только могла, нажимая на корень языка. — Давай, Русланчик, — шептала она, и голос её был чужим, хриплым, как будто она не говорила, а выцарапывала слова из горла. — Давай, сынок, выплюнь, выплюнь всё, слышишь? Ты слышишь меня, Руслан? Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Не могла. Одна рука была во рту у сына, вторая держала его за плечо, не давая упасть, не давая завалиться набок. Слёзы капали на его чёрные волосы, на его бледную шею, на его свитер. Тело его дёрнулось. Сначала слабо — только плечи напряглись, только спина чуть выгнулась. Она подумала, что ей показалось, что это просто рефлекс, просто случайность, просто судорога умирающего тела. Но потом дёрнулось сильнее. Руки его, которые лежали безжизненно вдоль тела, вдруг сжались в кулаки — пальцы скрючились, ногти впились в ладони. Ноги дёрнулись — колено подогнулось, ступня упёрлась в кафель, как будто он пытался встать, отползти, убежать. — Давай, — повторила она, и голос её стал громче, увереннее, потому что она увидела — он борется. Его тело борется. Его организм не сдался. Он ещё жив. Он ещё здесь. — Давай, сынок, выплюнь, я тебя держу, я не отпущу, давай, пожалуйста! Плечи его напряглись — сильно, до хруста в суставах. Спина выгнулась дугой — он приподнялся на руках, и его голова, которая до этого безвольно свисала, вдруг дёрнулась вверх, а потом резко вниз, и изо рта хлынуло. Сначала жидкость — мутная, горькая, с желтоватым оттенком. Она лилась на её пальцы, на унитаз, на пол, пахла кислым, лекарствами, чем-то ещё — чем-то страшным, чем-то, что не должно было выходить из человека. Потом кашица — таблетки, которые ещё не успели раствориться до конца. Жёлтые — продолговатые, которые она пила от давления каждое утро. Белые — круглые, маленькие, с буквой «П» на одной стороне, парацетамол, который она купила месяц назад, когда у неё болела голова. Розовые — большие, шершавые, с едва заметными точками на поверхности, ибупрофен, который она давала Руслану, когда у него поднималась температура. Все они вылетали наружу, падали в унитаз, разбивались о воду, окрашивая её в странные, неестественные цвета. Жёлтый, белый, розовый — вода в унитазе стала грязной, мутной, отвратительной, но мать смотрела на неё как на спасение. Потому что эти таблетки выходили из него. Потому что они не успели всосаться в кровь. Потому что он выплёвывал их, выхаркивал, выталкивал из себя вместе с рвотой, вместе с желчью, вместе с тем, что должно было его убить. Она держала его, не отпуская, не давая упасть, не давая захлебнуться собственной рвотой. Одной рукой она держала его за плечо, другой — гладила по спине, круговыми движениями, как в детстве, когда его тошнило от простуды, и она сидела рядом на корточках на холодном полу и шептала: «Всё пройдёт, мой хороший, всё пройдёт, мама здесь, мама рядом». — Давай, сыночек, — повторяла она, и слёзы текли по её щекам, капали на него. — Ещё, выплюнь всё, выплюнь до конца. Он кашлял. Сухо, надрывно, с хрипом, как будто лёгкие его отказывались работать, как будто воздух не хотел входить в них, как будто внутри него что-то сжалось, перекрыло дыхание, не пускало кислород. Каждый кашель сотрясал его тело, и мать чувствовала, как он дрожит — мелкой, противной дрожью, от которой у неё самой сводило зубы, от которой её собственные руки начинали трястись так сильно, что она боялась уронить его. Потом он вздохнул. Глубоко, шумно, как ныряльщик, который выныривает на поверхность после долгого погружения. Грудная клетка его поднялась, опустилась, поднялась снова. И снова. И снова. Она замерла, прислушиваясь к этому дыханию — к каждому вдоху, к каждому выдоху, к каждому хрипу, который вырывался из его груди. С каждым вдохом её плечи опускались чуть ниже, напряжение отпускало, мышцы, которые были сжаты в тугой узел, начинали расслабляться. И когда поняла, что он дышит, что жив, что не ушёл — силы оставили её. Она обняла его. Не думая, не планируя, не выбирая позу — просто сделала то, что делала тысячи раз, когда он был маленьким. Когда он падал с велосипеда и разбивал коленку. Когда его обижали в школе, и он приходил домой с красными глазами. Когда у него была температура под сорок, и он лежал в постели, бледный, слабый, и просил: «Мама, посиди со мной». Она обнимала его тогда, и он утыкался ей в грудь, и она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как напряжение уходит, как страх отступает. Сейчас она сделала то же самое. Села на холодный кафельный пол, прижала его к себе, обхватила руками, как в детстве, когда он был маленьким и умещался у неё на руках целиком. Он уже не помещался — ноги его вытянулись вдоль её бёдер, голова уткнулась ей в грудь, плечи были шире, чем её руки могли обхватить — она чувствовала, как её пальцы не смыкаются на его спине, как она тянется, старается, но не может дотянуться до лопаток. Он вырос. Он стал большим. Но для неё он всё равно был тем самым маленьким мальчиком, который пах детским шампунем, который верил, что мама может всё. — Мамочка…? — прошептал он. Слова были тихими, почти неслышными, как дыхание. Такие хрупкие, такие беспомощные, такие детские. «Мамочка». Не «мама», не «мать», не «мам». А «мамочка» — так, как он называл её в детстве, когда просыпался ночью от страшного сна и звал её, ещё не открывая глаз. Она услышала. Она всегда его слышала. — Я здесь, — прошептала она в ответ, и голос её дрожал, как натянутая струна. — Я здесь, сыночек. Я рядом. Она прижимала его к себе, чувствуя, как он дрожит — крупно, судорожно, как в лихорадке. Она чувствовала эту дрожь — каждой клеткой, каждым нервом, каждым кусочком своей материнской души, которая разрывалась от боли, от страха, от бессилия. Чувствовала, как его пальцы вцепились в её кофту, как он ищет опору, как цепляется за неё, как за спасательный круг. — Прости меня, — прошептал он. Слова были сбивчивыми, рваными, как будто он не мог собрать их в предложения, как будто язык не слушался, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя. — Прости... я не хотел... я... мама... мамочка... я не хотел тебя обидеть... я просто... я больше не мог... я так устал... мама... мамочка... прости... Он заплакал. Не так, как плачут взрослые — сдержанно, пряча лицо, вытирая слёзы, извиняясь за свою слабость. А так, как плачут дети, когда им больно, когда они боятся, когда мир рушится вокруг них, и единственное, что остаётся, — это мамины руки. Громко, безудержно, навзрыд. Слёзы текли по его щекам, капали на её одежду, оставляя мокрые пятна. Плечи его ходили ходуном, грудь сотрясалась от рыданий, и он не мог остановиться, не мог взять себя в руки, не мог сделать вдох без того, чтобы он не превратился в очередной всхлип, в очередной стон, в очередной крик, который застревал в горле и выходил наружу только тихим, жалобным мычанием. Она гладила его по голове. Медленно, ритмично, как делала это, когда он был маленьким и не мог уснуть. Когда сажала его к себе на колени, укутывала в плед и водила рукой по его волосам, пока его дыхание не становилось ровным, пока ресницы не начинали слипаться, пока он не проваливался в сон. Пальцы её путались в чёрных волосах, гладили затылок, спускались к шее, поднимались обратно. — Всё хорошо, — шептала она, и голос её был мягким, как одеяло, в которое она укутывала его холодными зимними вечерами. — Всё пройдёт, мой хороший. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я всегда с тобой. Никогда тебя не оставлю. Ты — всё, что у меня есть. — Я ужасный сын, — выдохнул он, и слова его были такими горькими, что у неё защемило сердце. — Я... я не должен был... я не хотел тебя обидеть... я просто... я больше не мог... мама... мамочка... Она прижала его крепче. Так крепко, как только могла, чтобы он чувствовал её сердце, чтобы он знал, что оно бьётся только для него. Каждое его слово было как нож, который вонзался ей в грудь. Она чувствовала его боль так, как будто это её собственное тело разрывалось на части. — Ты не ужасный, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. — Ты самый лучший. Самый любимый. Самый дорогой. Ты — мой сыночек. Ты — моё сокровище. Она целовала его в макушку, которую она целовала, когда он только родился, когда он лежал у неё на груди, такой маленький, такой хрупкий, такой беззащитный, в лоб, в мокрые от слёз щёки. Он пах лекарствами, рвотой, страхом, но она не обращала на это внимания. Он был жив. Он дышал. Он был здесь, в её руках. И это было единственное, что имело значение.

***

Они сидели на холодном кафельном полу, обнявшись, и время потеряло смысл. Минуты — или, может быть, часы — текли мимо них, как вода сквозь пальцы. Она не знала, сколько прошло. Может быть, пять минут. Может быть, полчаса. Может быть, вечность. Руслан всё ещё дрожал — мелко и судорожно. Его пальцы, вцепившиеся в её кофту, постепенно разжимались — один за другим, как будто он засыпал и мышцы расслаблялись сами собой. Но он не спал. Глаза его были открыты — пустые, устремлённые куда-то в стену. Потом рыдания его стали тише. Сначала ушли звуки — те громкие, рвущие душу всхлипы, которые сотрясали его тело и эхом разносились по маленькой ванной. Они стали тише, превратились в тихое, почти беззвучное поскуливание — такое жалобное, такое детское, что у неё сердце разрывалось на части. Потом ушли слёзы — они высохли, оставив только мокрые дорожки на щеках. Она хотела вытереть их, но не могла оторвать руку от его спины. Боялась, что если отпустит — он снова замолчит. Снова перестанет дышать. Глаза его покраснели. В уголках глаз скопилась влага. Дыхание выровнялось — уже не такое рваное, не такое хриплое, но всё ещё тяжёлое. Каждый вдох давался ему с трудом — грудная клетка поднималась медленно, как будто преодолевала сопротивление. Каждый выдох был долгим, протяжным. — Пойдём, — сказала она тихо. — Пойдём на кухню. Я сделаю тебе чай. Она помогла ему встать. Сначала она отстранилась — чуть-чуть, на несколько сантиметров, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были открыты, но взгляд всё ещё отсутствующий, как будто он смотрел сквозь неё, сквозь стену, сквозь весь мир. Она взяла его за руки. Сжала их — крепко, сильно, чтобы он почувствовал тепло её ладоней. — Давай, сынок, — сказала она, и голос её стал бодрее, увереннее, хотя внутри всё дрожало. — Вставай. Я тебя держу. Она встала первой — колени хрустнули, спина прострелила острой болью, но она не обратила внимания. Потянула его на себя — осторожно, чтобы не сделать больно. Он поднялся — медленно, неуверенно, как только что научившийся ходить ребёнок, который боится сделать первый шаг. Ноги его дрожали — она чувствовала эту дрожь через его руки, через его плечи, через всё его тело, которое было напряжено. Он шатался — сначала вправо, потом влево, потом вперёд, и она едва успела подхватить его, обнять за талию, прижать к себе. Талия была тонкой — слишком тонкой. «Когда он успел так похудеть?» — мелькнула мысль и она отогнала её, потому что сейчас не время, сейчас нельзя думать об этом. Они медленно, шаг за шагом, прошли по коридору. Она усадила его на стул на кухне. Укутала пледом — старым, шерстяным, который хранился в шкафу для особых случаев. Он не сопротивлялся — сидел, как тряпичная кукла, с пустыми глазами и безвольными руками, и позволял делать с собой всё, что она захочет. Включила чайник — он закипел почти сразу, потому что она включила его ещё до того, как зашла в ванную. Заварила ромашковый чай и поставила чашку перед ним. Он не взял её. Даже не протянул руку. Просто смотрел на чашку. Смотрел и не двигался. Как будто забыл, что такое чай. Как будто забыл, как подносить чашку ко рту. Она села рядом, на соседний стул, и снова обняла его. Положила голову ему на плечо — он был выше, намного выше, почти на голову, и это было непривычно, потому что в её памяти он всё ещё был тем маленьким мальчиком, который умещался у неё на коленях. Её маленьким Русланчиком. — Руслан, — сказала она тихо, и голос её был спокойным, хотя внутри всё кричало. — Что бы ни случилось, что бы ты ни сделал, что бы ты ни подумал — я всегда с тобой. Всегда. Он молчал. — Я всегда буду тебя любить, — продолжила она. — Всегда. Что бы ни случилось. Ты — мой сын. Ты — самое дорогое, что у меня есть. И я не позволю тебе уйти. Он поднял глаза. Красные, опухшие, с тёмными кругами под ними. В них была такая боль, такая усталость, что у неё сердце разрывалось на части. — Прости меня, мама, — прошептал он. — Прости меня, пожалуйста. Она не стала ничего говорить. Слова были бесполезны. Сейчас, в этот момент, никакие слова не могли передать того, что она чувствовала. Никакие «я тебя люблю», никакие «всё будет хорошо», никакие «ты не виноват» не могли вылечить ту боль, которая разъедала его душу. Поэтому она просто обняла его. Крепко. Так крепко, как только могла. Она поцеловала его в лоб. Поцеловала его так, как целуют детей, когда те просыпаются от страшного сна, когда они плачут и не могут успокоиться. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я очень тебя люблю. Он закрыл глаза и выдохнул. Выдохнул так, как будто выпускал из себя что-то, что держало его в тисках долгие годы.

***

Он лежал на кровати, укрытый одеялом, и смотрел в потолок. В комнате было темно — плотные чёрные шторы не пропускали свет, и только щель в дверном проёме отбрасывала на пол тонкую жёлтую полоску. Мама заходила каждые полчаса — он слышал её шаги в коридоре, слышал, как она замирает у двери, прислушивается, а потом осторожно заглядывает внутрь. — Спишь? — спрашивала она шёпотом, хотя он все это время лежал с открытыми глазами. В её голосе была надежда — надежда на то, что он всё же уснул, что его организм сдался, что отдых поможет, что завтра ему станет легче. Но Руслан не спал. Он не мог спать. — Нет, — отвечал он также шепотом. Слова давались с трудом — язык был тяжёлым, неповоротливым, как будто он отвык говорить, как будто его тело забыло, как производить звуки. Он отвечал только из чувства вины — не мог молчать, когда мама спрашивала. Не мог делать ей больно ещё больше. Она подходила, садилась на край кровати, гладила его по голове. Пальцы её были тёплыми, мягкими, они пахли чем-то знакомым — мылом, ромашкой, домом. — Хочешь чего-нибудь? Может, чаю? Или приготовить чего? — Нет, мам. Слова были короткими, сухими. Он не хотел есть. Не хотел пить. Не хотел ничего. Только лежать, смотреть в потолок и ждать, когда это закончится. Когда закончится день, когда закончится ночь, когда закончится боль. Она вздыхала, поправляла одеяло, целовала его в лоб и уходила. А он снова оставался один. Он думал. Мысли приходили не по одной — они наваливались все сразу, как снежный ком, который катится с горы и растёт, растёт, растёт, пока не становится огромным, неудержимым, смертельным. Он не знал, зачем он родился. Не знал, зачем он живёт. Не знал, зачем он занимает место в этом мире, которое мог бы занять кто-то другой — кто-то нормальный, кто-то счастливый, кто-то, кто не приносит маме столько боли. Думал о том, какой он жалкий. Какой никчёмный. Что даже умереть у него не получилось. Он сделал всё правильно — взял таблетки, все, которые нашёл, насыпал их на ладонь и запил водой. Он ждал. Ждал, когда сердце остановится, когда темнота поглотит его, когда всё закончится. «Я даже это не могу сделать правильно, — думал он, и от этой мысли становилось ещё хуже. — Я не могу жить. Я не могу умереть. Я не могу быть нормальным. Я не могу быть счастливым. Я вообще ничего не могу». Слёз не было. Они кончились там, в маминых объятиях. Осталась только пустота — огромная, чёрная, бездонная, которая появилась у него внутри и медленно, методично пожирала всё, что осталось. Он чувствовал, как она растёт — как опухоль, как рак, как что-то чужеродное, что захватывает его изнутри, превращая в оболочку, в пустую банку, в которой когда-то было что-то живое, но теперь нет ничего. Он повернулся на бок, подтянул колени к груди, обхватил их руками. Поза эмбриона — поза, в которой он спал в детстве, когда видел страшные сны. Он прижимался спиной к маминому животу и чувствовал, как она дышит, как её сердце бьётся ровно и спокойно, и ему становилось легче. Сейчас мама была в другой комнате. Она лежала на диване в гостиной, накрывшись пледом. Он слышал, как она иногда всхлипывает. Тихо, сдержанно, как будто она боялась, что он услышит. Всхлипы были короткими, отрывистыми, похожими на вздохи. Она зажимала рот рукой, чтобы не издать ни звука, чтобы не тревожить его, чтобы не показывать свою слабость. Но стены были тонкими, и Руслан слышал всё. «Что я наделал, — думал он, и это была единственная мысль, которая не уходила. — Что я наделал, что я наделал, что я наделал». Он представил, что было бы, если бы она не пришла. Картина возникала перед глазами сама собой — яркая, чёткая, пугающая в своей реалистичности. Он видел её так, как будто это происходило на самом деле. Как будто он стоял в стороне и наблюдал за собой со стороны — мёртвым, холодным, ненужным. Если бы её не отпустили пораньше. Если бы она задержалась на работе на лишний час. Если бы по пути домой решила зайти в магазин за хлебом. Если бы на светофоре горел красный, и она простояла бы лишнюю минуту. Если бы он успел. Если бы его не стало. Она бы вернулась домой, и он бы лежал на полу в ванной. Холодный. Синий. Мёртвый. Кафель был бы таким же холодным, как и сейчас, но он бы уже не чувствовал. Глаза его были бы открыты — остекленевшие, пустые, смотрящие в никуда. Губы — синие, приоткрытые в последнем вздохе, который так и не случился. Чёрные волосы разметались бы по полу, прилипли к влажному кафелю, на котором остались бы следы от его тела — тёмные, влажные, как будто он таял, как снег на асфальте. Она бы нашла его. Она бы позвала: «Руслан!», — и голос её был бы весёлым, бодрым, потому что она не знала бы ещё. Потом — тишина. Беспокойство. Шаги к ванной. Приоткрытая дверь, скрип. И свет. Жёлтый, тусклый свет, который упал бы на его лицо, на его руки, на пустые блистеры, разбросанные по полу. Она бы кричала. Не так, как кричат в кино — красиво, драматично, с надрывом. А страшно — по-настоящему страшно, так, что соседи услышали бы и вызвали полицию. Крик её был бы низким, гортанным, похожим на вой раненого зверя. Она кричала бы, задыхаясь, захлёбываясь, не в силах остановиться, потому что внутри неё что-то сломалось бы — навсегда, безвозвратно, до конца жизни. Она бы упала на колени, обняла его. Прижала бы к себе — холодного, мёртвого. Обняла бы, как в детстве. Но он бы не открыл глаза. Не сказал «мама». Не заплакал. Ничего. Только пустота. Только молчание. Только смерть, которая забрала его и оставила её одну. Она бы звонила в скорую. Пальцы её дрожали бы так сильно, что она не могла бы набрать номер с первого раза. Телефон выскальзывал бы из рук, падал на пол, и она поднимала бы его. Голос её был бы чужим — хриплым, сбивчивым, почти нечленораздельным. Диспетчер спрашивала бы: «Что случилось?», а она не могла бы ответить, потому что слова застревали в горле, потому что правда была слишком страшной, чтобы произносить её вслух. Врачи бы приехали через двадцать минут — или через сорок, или через час. В их городе скорая ездила медленно. Они бы констатировали смерть — быстро, равнодушно. Заполнили бы бумаги. Увезли бы его в морг — в чёрном мешке, на холодных носилках. А она осталась бы одна. В пустой квартире, где всё напоминало о нём. Его комната — с чёрными шторами, с плакатами на стенах, с ноутбуком. Его свитер висел бы на спинке стула, и запах его выветривался бы с каждым днём, становился всё слабее, всё неуловимее, пока не исчез бы совсем. «Ты эгоист, — сказал он себе, и слово это было горьким, как желчь. — Ты думал только о себе. О своей боли. О своём страхе. А о ней? О том, как она будет жить без тебя?» Он не думал. Он вообще не думал. Он просто хотел, чтобы всё закончилось. Чтобы боль ушла. Чтобы страх ушёл. Чтобы он перестал чувствовать, перестал бояться, перестал быть. Телефон лежал под подушкой. Он сунул его туда, когда мама отвела его в комнату — машинально, не думая, просто чтобы спрятать, чтобы не видеть, чтобы забыть о его существовании. Руслан знал, что он там. Чувствовал его тяжесть, его холод, его молчание. Но сил взять его не было. Руки не поднимались. Пальцы не сгибались. Он смотрел на них и думал о том, как легко раньше было взять телефон — просто протянуть руку, сжать пальцы, поднести к глазам. Он делал это тысячи раз, не задумываясь, не придавая значения. Сейчас это простое действие казалось невозможным. «Я отключил его, — вспомнил он. — Перед тем, как...» Он не закончил мысль. Не мог. Слово «смерть» застряло в горле, как та самая таблетка, которую он едва проглотил. «Даня, наверное, писал. Может быть, звонил. Может быть, волновался. А может быть, и нет. Может быть, ему всё равно. Может быть, он обрадовался, что я сам ушёл, не пришлось ничего объяснять, не пришлось врать, что он устал, что он занят, что у него нет времени на меня». Он не знал. И знать не хотел. Не сегодня. Не сейчас. Может быть, никогда. Он лежал, смотрел в потолок и ждал. Сам не зная чего. Может быть, утра. Может быть, сна. Может быть, смерти — но она уже прошла мимо, заглянула в глаза и ушла, оставив его здесь, живого, дышащего, страдающего.