Глава 1. Третий курс, после которого всё сломалось

Пролог Лето после войны пахло пылью и запустением. Драко Малфой стоял в гостиной Малфой-мэнора и смотрел на пустую стену. Раньше здесь висел фамильный гобелен — пять веков чистокровной истории, сплетённой золотыми и зелёными нитями. Ветви генеалогического древа расходились в стороны, как вены на мраморе, и каждый Малфой знал своё место в этой паутине. Теперь на стене не было ничего. Только выцветшие обои и тёмный прямоугольник — след от рамы, которую сожгли вместе с половиной мебели, пока в доме хозяйничали Пожиратели. Драко сунул руки в карманы брюк и прищурился. Солнце било в высокие окна, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Ни шагов эльфов, ни шороха мантий, ни отцовского властного голоса. Только ветер гулял по пустым коридорам, и где-то наверху, в восточном крыле, скрипела незакрытая створка. Он мог бы уехать. Мог бы собрать вещи, аппарировать в Лондон, снять квартиру в магловском районе и никогда не возвращаться в этот склеп. Поттер дал показания в его пользу. Грейнджер — вот уж неожиданность — тоже. Визенгамот оправдал его с испытательным сроком, и теперь Драко был свободен. Настолько, насколько вообще может быть свободен человек с Меткой на левом предплечье и фамилией, ставшей синонимом предательства. Но он не уезжал. Он стоял и смотрел на пустую стену, потому что бежать было некуда. Не от себя. Мысли текли медленно, как холодная патока. Он думал о матери — Нарцисса осунулась, постарела лет на десять, но держала спину прямо. Она всегда держала спину прямо. Думал об отце — Люциус сидел в Азкабане, и Драко не знал, хочет ли он его возвращения. Думал о тёте Беллатрисе, которая больше никогда не переступит порог этого дома, и не мог решить, рад он этому или нет. А потом, как всегда в последнее время, он подумал о ней. Не назвал имени. Даже мысленно не называл — суеверно, словно имя могло оживить воспоминание, сделать его слишком реальным. Просто она. Девчонка с растрёпанными волосами и вечно задранным носом. Грязнокровка, как его учили говорить с детства. Грейнджер, как он привык думать в последние годы. Гермиона — имя, которое он ни разу не произнёс вслух, но которое выжигало язык каждый раз, когда он видел её в коридорах Хогвартса. Она ударила его на третьем курсе. Драко помнил этот момент в деталях, хотя прошло пять лет. Помнил запах осенней листвы и мокрой земли у хижины Хагрида. Помнил, как её кулак врезался в его челюсть — резко, неожиданно, совершенно по-магловски. Помнил, как клацнули зубы, как во рту взорвался металлический вкус крови, как голова дёрнулась в сторону, а перед глазами поплыли круги. Пэнси визжала. Крэбб и Гойл замерли, как два тролля, не понимая, что делать. А она стояла напротив — растрёпанная, с горящими глазами, грудь вздымается от ярости — и не боялась. Совершенно. Абсолютно. Будто не она только что ударила наследника Малфоев, будто не ей грозил гнев его отца, будто весь мир с его правилами не имел для неё значения. В тот день что-то сломалось. Не в ней — в нём. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, словно всё ещё чувствовал вкус крови. Пять лет. Пять лет он убеждал себя, что ненавидит её. Что хочет видеть её униженной, сломленной, растоптанной. Пять лет он врал себе так убедительно, что почти поверил. А потом она лежала на полу этой самой гостиной, и Беллатриса вырезала на её руке слово «Грязнокровка», и Драко стоял и смотрел, потому что если бы он сделал хоть шаг — их убили бы обоих. Он стоял и смотрел, как его фамильное клеймо впечатывается в её кожу, и что-то внутри него умирало. Медленно. Мучительно. Навсегда. Она дала показания в его пользу. После всего, что его семья с ней сделала. После пыток на этом самом полу. Она встала перед Визенгамотом и сказала, что Драко Малфой был такой же жертвой, как и все. Что он не выбирал этот путь. Что он заслуживает шанса. Драко не понимал, зачем она это сделала. Не понимал, почему она не плюнула в его сторону, не потребовала Азкабана, не отомстила. Это было бы логично. Справедливо. Он бы на её месте именно так и поступил. Но она поступила иначе. Потому что она всегда поступала иначе. Потому что она была... невозможной. Он оторвал взгляд от пустой стены и подошёл к окну. Сад зарос — павлины-альбиносы давно разбежались, живая изгородь потеряла форму, розы одичали. Но сквозь сорняки пробивались новые ростки. Зелёные, упрямые, живые. Драко прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он не знал, что будет дальше. Не знал, увидит ли её снова. Не знал, хватит ли у него смелости посмотреть ей в глаза, если увидит. Но впервые за долгое время ему хотелось узнать. В кармане завибрировал магловский телефон — дурацкая вещица, которую он купил после суда, чтобы чувствовать себя чуть менее оторванным от мира. Он достал его, глянул на экран. Ничего важного. Просто время — 19:47, среда. Драко убрал телефон обратно и отвернулся от окна. Где-то в Лондоне, в магловской квартире или в «Норе» Уизли, или в Министерстве магии, она жила своей жизнью. Ела ужин, читала книгу, смеялась с друзьями. Не думала о нём. Конечно, не думала. С чего бы ей думать о сыне Пожирателя смерти, который стоял и смотрел, пока её пытали? Но он думал о ней. Постоянно. Навязчиво. Как о незакрытой двери, которую нельзя ни открыть, ни запереть. «А знаешь почему мне хочется тебя?» — мысль прозвучала в голове голосом магловского певца из той дурацкой кофейни. Дерзко, без спросу, как сама Грейнджер. — «Ты самая невозможная. Самая ебанутая. Вокруг одни уёбки, которые делают вид, что войны не было, а ты настоящая. Ты ударила меня в тринадцать и даже не извинилась. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, почему не могу перестать о тебе думать». Он не произнёс это вслух. Даже здесь, в пустом доме, где никто не мог его услышать. Драко Малфой развернулся и пошёл к лестнице. Шаги гулко отдавались в тишине. Надо было разобрать вещи, написать матери, поесть. Надо было жить дальше. Но перед тем как подняться наверх, он остановился и бросил последний взгляд на пустую стену. Там, где раньше висел фамильный гобелен, теперь была только пыль и выцветшие обои. Чистый лист. Может быть, подумал он впервые за много месяцев, это и к лучшему. ————————————————————— Третий курс, до удара. Осень третьего курса пахла прелой листвой, сыростью и надвигающимися неприятностями. Драко проснулся раньше обычного — что-то толкнуло его в бок, вырвав из мутного сна. Он открыл глаза и уставился в зелёный балдахин над головой. Спальня третьекурсников Слизерина тонула в сером утреннем полумраке. Крэбб храпел, Гойл ворочался, Забини вообще спал лицом в подушку, и только Нотт уже сидел на кровати, протирая глаза. — Чего вскочил? — буркнул Теодор, не глядя на Драко. — Не твоё дело, — отрезал Драко и сел, свесив ноги с кровати. На тумбочке его ждало письмо. Он узнал печать отца ещё до того, как полностью проснулся, и внутри всё привычно сжалось. Люциус Малфой не писал просто так. Каждое его письмо было либо инструкцией, либо предупреждением, либо завуалированной угрозой. Драко сломал печать и развернул пергамент. «Драко, До меня дошли сведения, что Министерство направило в Хогвартс дементоров для охраны от беглого Блэка. Это возмутительное решение, и я уже выразил свой протест в соответствующих инстанциях. Однако твоя задача остаётся прежней: не вмешиваться в ситуацию с Блэком, держаться подальше от Поттера и его компании, и ни в коем случае не давать повода для сплетен. Также напоминаю, что твои успехи на уроках — это отражение достоинства нашей семьи. Профессор Снейп сообщил мне, что грязнокровка Грейнджер снова обходит тебя по зельеварению. Это недопустимо. Прими меры. Твой отец, Люциус Малфой» Драко смял пергамент в кулаке. Грейнджер. Снова она. Вечно она. Каждое чёртово письмо от отца так или иначе сводилось к ней — к тому, что какая-то маглорождённая выскочка смеет быть лучше его, чистокровного наследника. И ладно бы только в зельеварении. Она обходила его по всем предметам, кроме, может быть, полётов на мётлах, и то лишь потому, что боялась летать. Он швырнул скомканное письмо на тумбочку и потянулся за формой. — От отца? — спросил Нотт, наконец поднимаясь. — От кого же ещё, — процедил Драко. — Опять про Грейнджер. — А что Грейнджер? — То, что она выскочка и грязнокровка, а учится лучше меня. Отца это бесит. Нотт хмыкнул, но ничего не сказал. Драко знал, о чём он молчит. О том, что Грейнджер действительно умнее. Не потому что грязнокровка или маглорождённая — просто умнее. И это бесило Драко больше всего. Если бы она была тупицей, он мог бы презирать её спокойно, с чувством полного превосходства. Но она была лучшей на курсе, и каждая её победа была для него личным оскорблением. Он натянул мантию, поправил галстук и вышел из спальни, не дожидаясь остальных.

***

Большой зал гудел утренним шумом. Сотни голосов, звон посуды, шорох совиных крыльев под потолком. Драко прошёл к столу Слизерина и сел на своё обычное место — спиной к остальным столам, лицом к преподавательскому столу. Так его учил отец: не показывать, что тебе интересны другие. Смотреть только вперёд и слегка свысока. Но сегодня что-то было не так. Он поймал себя на том, что его взгляд снова и снова соскальзывает влево. Туда, где за столом Гриффиндора сидела она. Грейнджер. Волосы, как всегда, растрёпаны, нос уткнут в книгу (за завтраком! Какая же она заучка), губы беззвучно шевелятся — видимо, повторяет заклинание или зубрит параграф. Поттер что-то говорил ей, тыча вилкой в сторону Уизли, но она не слушала. Ей было плевать на разговоры, на еду, на всё вокруг. Только книга. «Смотри на неё, — прошелестел в голове голос отца. — Смотри и запоминай. Это твой враг. Она отнимает у тебя место под солнцем. Она — грязь, которая смеет быть лучше тебя». Драко смотрел. Она подняла голову, и на секунду их взгляды встретились. Карие глаза — тёплые, живые, внимательные — впились в него, и по спине Драко пробежал холодок. Он тут же нацепил привычную ухмылку, приподнял бровь, всем видом показывая: «Я смотрю на тебя как на грязь под ногами». Грейнджер поджала губы и отвернулась. Что-то сказала Поттеру, и тот бросил на Драко неприязненный взгляд. Драко усмехнулся и вернулся к завтраку. Внутри всё кипело. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она умнее. За то, что она маглорождённая и при этом лучше него. За то, что ей плевать на его презрение. За то, что она смотрит на него так, будто это он — пустое место. «Ненавижу», — повторил он про себя, как заклинание. Но почему-то весь завтрак думал только о ней.

***

Зельеварение в тот день было сущим адом. Снейп, как всегда, парил между рядами, раздавая колкости и унижения с одинаковой щедростью. Гриффиндорцам доставалось больше всех, и Драко это обычно радовало. Сегодня — особенно. — Лонгботтом, — процедил Снейп, останавливаясь у котла Невилла, — что это за болотная жижа? Я просил Оборотное зелье, а не помои с заднего двора. Невилл покраснел до корней волос и что-то пролепетал про неправильную температуру. Грейнджер, сидевшая рядом, тут же подалась вперёд, чтобы помочь, но Снейп резко осадил её: — Я не спрашивал вас, мисс Грейнджер. Ваше неумолимое желание выставлять себя напоказ когда-нибудь вас погубит. Драко хмыкнул, не скрывая удовольствия. Грейнджер вспыхнула, сжала губы в тонкую линию, но ничего не сказала. Только расправила плечи и продолжила работать над своим зельем. Идеальным зельем, разумеется. Потому что у неё всегда всё идеально. Он смотрел на неё исподтишка. Как она помешивает варево — точными, выверенными движениями. Как хмурит брови, сверяясь с учебником. Как кусает губу, когда что-то идёт не по плану (хотя у неё никогда ничего не шло не по плану). «Ненавижу», — снова напомнил он себе. В конце урока Снейп прошёлся по рядам, оценивая результат. У котла Грейнджер он задержался на секунду дольше обычного. — Приемлемо, — бросил он сквозь зубы и двинулся дальше. Для Снейпа это была высшая похвала. Драко стиснул зубы. Его собственное зелье было «неплохим», но не более. И он знал, что сегодня вечером отец каким-то образом узнает и об этом.

***

После обеда они столкнулись у хижины Хагрида. Драко шёл с Крэббом и Гойлом, лениво пиная камешки на дорожке. Урок ухода за магическими существами он терпеть не мог — грязь, вонь, тупые твари, тупой полувеликан-лесничий. Но сегодня всё было иначе. Сегодня Хагрид вывел гиппогрифа. Огромная тварь с орлиной головой и лошадиным телом стояла в загоне, хлопая крыльями и косясь на студентов. Драко сразу почувствовал презрение. Ещё одна грязная зверюга, которую Хагрид считает «милой». — Клювокрыл, — представил гиппогрифа Хагрид, сияя, как начищенный котёл. — Гордые создания, гиппогрифы. Обижать их нельзя — обидятся, заклюют. Драко фыркнул. Гордые? Эта кляча? Он шагнул вперёд, не слушая наставлений Хагрида о поклонах и уважении. — Эй, Малфой, не лезь! — крикнул Поттер, но Драко уже было плевать. Он подошёл к гиппогрифу, глядя ему прямо в глаза, и процедил: — Ну и уродливая же ты скотина. И Хагрид такой же урод. Гиппогриф взревел и взвился на дыбы. Копыто мелькнуло в воздухе, и Драко едва успел отшатнуться, падая на землю. Тварь промахнулась, но царапнула когтями по руке — мантия треснула, и по предплечью потекла кровь. — Малфой ранен! — завизжала Пэнси. Драко лежал на мокрой траве, держась за руку, и чувствовал, как ярость закипает внутри. Этот урод Хагрид, эта тупая тварь, этот чёртов урок — всё пошло к чертям. И тут он увидел её. Грейнджер стояла в стороне, рядом с Поттером и Уизли, и смотрела на него. Не с жалостью, не со злорадством — с холодным презрением. Будто он был жалким насекомым, которое само полезло под ноги и получило по заслугам. И Драко сорвался. — Что смотришь, грязнокровка? — выплюнул он, поднимаясь на ноги и игнорируя боль в руке. — Думаешь, это смешно? Думаешь, твой дружок Хагрид молодец? Да он ответит за это! Мой отец... Он не договорил. Потому что Грейнджер вдруг двинулась вперёд. Не быстро, не испуганно — решительно, как хищник, который наконец дождался момента. Поттер что-то крикнул, Уизли попытался её удержать, но она вырвалась. Драко увидел её глаза. Горящие. Дикие. Абсолютно бесстрашные. И в следующую секунду её кулак врезался в его челюсть. Боль была мгновенной и оглушительной. Голова дёрнулась в сторону, зубы клацнули, во рту взорвался металлический вкус крови. Драко пошатнулся, но устоял — Малфои не падают, Малфои не показывают слабость. Хотя колени предательски подогнулись, а перед глазами поплыли круги. Она стояла напротив — растрёпанная, с горящими щеками, грудь вздымается от ярости. И не боялась. Совершенно. Абсолютно. Будто не она только что ударила наследника Малфоев, будто не ей грозил гнев его отца, будто весь мир с его правилами не имел для неё значения. Вокруг визжала Пэнси. Крэбб и Гойл тупо хлопали глазами. Хагрид что-то орал про «немедленно в больничное крыло». Поттер и Уизли оттаскивали Грейнджер назад, и она позволила, но взгляд её всё ещё был прикован к Драко. И в этом взгляде не было торжества. Только холодная, спокойная ярость человека, который сделал то, что считал правильным. Драко провёл языком по внутренней стороне щеки. Кровь. Настоящая. Она действительно ударила его. По-настоящему. При всех. Он должен был прийти в ярость. Должен был выхватить палочку, проклясть её, уничтожить. Должен был немедленно написать отцу и потребовать её исключения. Но вместо этого он просто стоял и смотрел на неё. «Она меня ударила, — стучало в голове. — Она не испугалась. Не заплакала. Не побежала жаловаться. Она просто взяла и ударила. Как... как магл. Как равный». Что-то в груди Драко перевернулось. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Это не было восхищением — Малфои не восхищаются грязнокровками. Это не было уважением — Малфои не уважают тех, кто ниже их. Это было... что-то другое. Что-то опасное. Что-то, о чём нельзя думать. — Ты пожалеешь об этом, Грейнджер, — процедил он, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. Она ничего не ответила. Только вздёрнула подбородок и позволила Поттеру увести себя прочь. Драко смотрел ей вслед, пока её растрёпанные волосы не скрылись за поворотом дорожки. Челюсть ныла. Во рту был привкус крови. А внутри — непонятное, жгучее, совершенно неуместное чувство, которому он отказывался давать имя. «Она самая невозможная. Самая безумная. И я... я не знаю, что с этим делать». Пэнси суетилась вокруг, что-то щебетала про больничное крыло, про месть, про то, что Грейнджер выгонят. Драко не слушал. Он развернулся и пошёл к замку, не дожидаясь остальных. В ушах звенело. Не от удара — от тишины, которая наступила внутри него. Он не знал, что этот день изменит всё. Не знал, что спустя годы будет вспоминать этот удар как момент, когда что-то сдвинулось. Когда ненависть, которую он так старательно культивировал, дала первую трещину. Он просто шёл в больничное крыло, держась за челюсть, и думал о том, что Грейнджер — самая невозможная девчонка из всех, кого он встречал. И это пугало его до чёртиков. ————————————————————— Третий курс. Удар и его последствия В больничном крыле пахло антисептическими зельями и сушёными травами. Мадам Помфри, цокая языком, осмотрела его челюсть, провела над ней палочкой и заключила, что перелома нет, но ушиб знатный. Она влила в него какое-то мерзкое зелье от боли, от которого во рту стало горько и вязко, и велела посидеть полчаса. Драко сидел на краю койки, болтая ногами, и смотрел в окно. За стеклом сгущались осенние сумерки. Запретный лес чернел на горизонте зубчатой стеной. Где-то там, в замке, Грейнджер сейчас, наверное, ужинала со своими дружками, обсуждала случившееся, смеялась над ним. Или не смеялась. Он почему-то был уверен, что не смеялась. Она не выглядела так, будто ей было весело. Она выглядела так, будто её довели до точки кипения и она наконец взорвалась. И он, Драко Малфой, был тем, кто поднёс спичку. — Мистер Малфой, — голос мадам Помфри вырвал его из размышлений, — можете идти. И постарайтесь больше не доводить мисс Грейнджер до рукоприкладства. У неё, знаете ли, тяжёлый год — этот беглый убийца, дементоры... Будьте благоразумны. Драко фыркнул, спрыгнул с койки и вышел, не удостоив целительницу ответом. Тяжёлый год у неё! У Грейнджер тяжёлый год! А у него, значит, лёгкий? С отцом, который дышит в затылок, с ожиданиями, которые нужно оправдывать, с этой чёртовой Меткой, которой пока нет, но которая уже висит над ним дамокловым мечом? Он шёл по пустым коридорам в подземелья Слизерина и злился. Злился на Грейнджер за то, что ударила. Злился на себя за то, что позволил. Злился на весь мир за то, что этот мир был устроен так неправильно. Но под злостью — глубоко, на самом дне, куда он боялся заглядывать — теплилось что-то ещё. Что-то, похожее на... восхищение? Нет. Малфои не восхищаются грязнокровками. Это было что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия, даже если бы очень захотел.

***

В гостиной Слизерина было шумно. Третьекурсники, четвёртокурсники, даже старшие — все обсуждали происшествие у хижины Хагрида. Новости в Хогвартсе разлетались быстро, а новости о том, что грязнокровка врезала наследнику Малфоев — мгновенно. — Драко! — Пэнси Паркинсон метнулась к нему, как только он переступил порог. Её острое личико выражало смесь беспокойства и предвкушения скандала. — Как твоя челюсть? Эта грязнокровка ответит за всё, мой отец уже пишет жалобу в Попечительский совет, её исключат, вот увидишь! Драко отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. — Не надо никуда писать, Пэнси. — Что? — она опешила. — Но Драко, она ударила тебя! При всех! Это неслыханно! — Я сам разберусь, — отрезал он и прошёл к камину. В гостиной воцарилась тишина. Все смотрели на него — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с плохо скрытым злорадством (Забини, конечно). Драко чувствовал эти взгляды кожей, и каждый из них был как укол булавки. Он ненавидел быть в центре внимания, когда внимание было не восторженным, а жалостливым. — Ты в порядке? — спросил Теодор Нотт, отрываясь от книги. Он единственный не пялился, просто поднял глаза и ждал ответа. — В полном, — бросил Драко и сел в кресло у огня. Челюсть всё ещё ныла, несмотря на зелье. Он потрогал ушибленное место языком изнутри — припухлость, но не критично. Пройдёт. А вот что не проходило — это ощущение, что что-то изменилось. Что-то важное, непонятное, пугающее. Пэнси плюхнулась в соседнее кресло и уставилась на него с видом оскорблённой добродетели. — Ты странно себя ведёшь, — заявила она. — Она тебя ударила, а ты даже не хочешь мстить. Что с тобой? — Ничего, — огрызнулся Драко. — Просто не хочу, чтобы мой отец узнал, что меня побила девчонка. Это унизительно. Пэнси надулась, но, кажется, проглотила объяснение. Отец Драко был для неё авторитетом почти таким же непререкаемым, как для самого Драко. Если Драко говорил «отец не должен узнать» — это звучало весомо. Но сам Драко знал, что врёт. Дело было не в отце. Вернее, не только в нём. Дело было в том, что он не хотел, чтобы Грейнджер исключили. Не хотел, чтобы она исчезла из Хогвартса, из его поля зрения, из его жизни. И это было настолько неправильно, настолько противоречило всему, чему его учили, что он запретил себе об этом думать. Запретил. И тут же снова начал думать.

***

Ночь накрыла подземелья густой тишиной. Драко лежал в своей кровати, задернув полог, и смотрел в зелёный балдахин. Крэбб и Гойл давно храпели, Нотт дышал ровно и тихо, Забини что-то бормотал во сне на итальянском. Луна за окном подсвечивала воду в озере, и по потолку спальни бегали бледные дрожащие блики. Сон не шёл. Он прокручивал в голове момент удара снова и снова, как заезженную пластинку. Её глаза — горящие, дикие, бесстрашные. Её кулак, врезающийся в его челюсть. Вкус крови. Звон в ушах. И главное — ощущение, что в эту секунду она видела его. По-настоящему видела. Не как Малфоя, не как наследника, не как врага. Как человека, который заслужил этот удар. Никто никогда не бил его раньше. Никто не смел. Слуги боялись, ровесники заискивали, старшие смотрели свысока, но руку не поднимали. Даже отец — Люциус Малфой был холоден, язвителен, временами жесток в словах, но никогда не бил. Физическое насилие было ниже его достоинства, удел плебеев и маглов. А она — ударила. По-магловски. Кулаком. Как равный. Драко перевернулся на бок и уставился в стену. Зелье от боли переставало действовать, челюсть снова начинала ныть. Он потрогал ушибленное место — горячее, припухшее. Завтра будет синяк. Отлично. Просто отлично. Весь Хогвартс будет пялиться на него и знать, что его отметелила девчонка. «Но какая девчонка», — прошептал внутренний голос, и Драко замер. Что? Что это было? Он резко сел на кровати, сердце колотилось. Нет. Нет-нет-нет. Это не восхищение. Это не может быть восхищением. Она грязнокровка. Она враг. Она всё, что он должен презирать. Но почему тогда он не может перестать думать о ней? Почему её лицо стоит перед глазами? Почему он до сих пор чувствует вкус собственной крови и думает не о боли, а о том, как она смотрела на него? «Ты самая невозможная. Самая безумная», — мысль возникла сама, без спросу, как будто кто-то другой вложил её в его голову. Драко сжал виски ладонями. Он не знал, откуда взялись эти слова. Может, услышал где-то, может, придумал сам. Но они звучали в голове снова и снова, как заклинание, которое невозможно отменить. «Вокруг одни лицемеры и трусы. А ты — ударила. Ты настоящая. И я не знаю, что с этим делать». Он лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Сон не приходил. Перед внутренним взором снова и снова всплывало её лицо — растрёпанные волосы, горящие щёки, взгляд, полный ярости. Он ненавидел её. Обязательно ненавидел. Это была ненависть. Ведь правда?

***

Утро встретило его серым светом и противным моросящим дождём за окном. Драко поднялся раньше всех, оделся в тишине и вышел из спальни до того, как кто-либо успел с ним заговорить. Ему не хотелось ни вопросов, ни сочувствия, ни тем более насмешек. Он хотел одного — увидеть её. Эта мысль ударила его, как она сама вчера. Увидеть её. Зачем? Чтобы что? Посмотреть в глаза? Бросить колкость? Убедиться, что она всё ещё злится, или, наоборот, что уже забыла о случившемся? Он сам не знал. В Большом зале было полупусто — ранние пташки вроде Грейнджер уже сидели за столами, остальные только подтягивались. Драко занял своё обычное место спиной к гриффиндорскому столу и сделал вид, что изучает содержимое своей тарелки. Но каждую секунду он чувствовал её присутствие. Знал, что она там, слева, через проход. Мог бы повернуться — и увидеть. Но не поворачивался. Боялся, что она заметит его взгляд и поймёт что-то, чего он сам ещё не понимал. — Ты сегодня рано, — заметил подошедший Нотт, садясь рядом. — Челюсть болит? — Нет, — соврал Драко. Нотт хмыкнул и потянулся за тостом. Он был умён, этот Теодор, и Драко иногда казалось, что он видит больше, чем показывает. Но сейчас ему было плевать. Он прислушивался к звукам с гриффиндорского стола. Смех Уизли, голос Поттера, её голос — тихий, усталый. Она не смеялась. Он так и знал. — Слушай, — Нотт понизил голос, — про Грейнджер. Ты уверен, что не хочешь, чтобы её наказали? Потому что Пэнси уже разнесла по всей школе, что ты «благородно простил». Выглядит... странно. Драко стиснул вилку так, что побелели костяшки. — Мне плевать, как это выглядит. Я сам решу, что с ней делать. — Ну-ну, — протянул Нотт и откусил тост. — Только смотри, чтобы она не решила сначала. Драко ничего не ответил. Он наконец позволил себе повернуть голову — всего на секунду, под предлогом поиска кувшина с тыквенным соком. Его взгляд скользнул по гриффиндорскому столу и зацепился за неё. Она сидела, уткнувшись в книгу. Волосы, как всегда, растрёпаны, под глазами тени, губа закушена. Синяков нет, ссадин нет. А у него челюсть распухла. Несправедливо. И вдруг она подняла глаза. Их взгляды встретились — всего на миг, на одно короткое, обжигающее мгновение. В её глазах не было торжества. Не было жалости. Было что-то другое — усталое, настороженное, но не враждебное. Будто она смотрела на него и видела не просто Малфоя, а кого-то, кто заслужил этот удар, но, возможно, заслуживал и чего-то ещё. Драко отвернулся первым. Сердце колотилось где-то в горле. «Ты самая невозможная. Самая безумная. И я не знаю, что с этим делать». Он отодвинул тарелку, встал и вышел из Большого зала, не позавтракав.

***

День тянулся бесконечно. На трансфигурации МакГонагалл он не мог сосредоточиться — всё время косился на её затылок тремя партами левее. На чарах Флитвик хвалил её за идеально выполненное заклинание, и Драко сжимал челюсти, чувствуя, как ушибленное место отзывается тупой болью. На истории магии он просто проспал, уронив голову на сложенные руки. И только к вечеру, когда он снова оказался в гостиной Слизерина, его накрыло осознание. Он не хотел мстить. Он хотел... что? Чтобы она снова на него посмотрела. Чтобы снова ударила — пусть даже так. Чтобы хоть как-то, хоть через боль, но почувствовать это странное, пьянящее ощущение, когда она видит его. По-настоящему. Как человека. Драко сидел в кресле у камина, смотрел в огонь и впервые в жизни не понимал, кто он такой и чего хочет. Вся его жизнь была расписана отцом: чистокровная жена, место в Министерстве, продолжение рода, власть, богатство. В этой картине мира не было места для грязнокровки, которая бьёт по лицу и заставляет сердце биться быстрее. Но эта картина мира трещала по швам. И он не знал, что будет, когда она окончательно рухнет.

***

Поздно ночью, когда все уснули, Драко достал пергамент и перо. Он не собирался никому писать — просто сидел, крутил перо в пальцах и смотрел на чистый лист. В голове крутились слова. Те самые, странные, непрошеные. «А знаешь почему мне хочется тебя?» Он не знал. Честно не знал. Она была врагом. Она была грязнокровкой. Она была всем, что он должен презирать. Но она была настоящей. Единственной настоящей среди сотен масок, которые он видел каждый день. И это сводило его с ума. Драко смял пергамент и швырнул в камин. Бумага вспыхнула и осыпалась пеплом. Он смотрел на огонь, пока тот не догорел до углей, а потом лёг в кровать и провалился в беспокойный сон. Ему снилась она. Растрёпанные волосы, горящие глаза, кулак, летящий в его челюсть. И странное, щемящее чувство, что этот удар был началом чего-то, чего он ещё не понимал. Чего-то, от чего нельзя будет убежать. ————————————————————— Между третьим и четвёртым курсом Лето после третьего курса выдалось душным и тягучим, как патока. Драко провёл его в Малфой-мэноре, и каждый день был похож на предыдущий: завтрак в одиночестве (отец уезжал по делам, мать была холодно-вежлива и немногословна), прогулки по саду, где павлины-альбиносы лениво переступали по идеально подстриженным газонам, вечера в библиотеке, где он делал вид, что читает, а сам смотрел в окно и думал. О чём — он себе не признавался. Иногда он ловил себя на том, что перечитывает старые номера «Ежедневного пророка» в поисках хоть какого-то упоминания о ней. Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Имя, которое он ни разу не произнёс вслух, но которое крутилось в голове, как заезженная мелодия. В «Пророке» о ней не писали. Конечно, не писали — кому интересна какая-то маглорождённая третьекурсница? Зато писали о Поттере — как всегда, сплошные домыслы и восхваления. Драко просматривал эти статьи с привычным раздражением, но без прежней злобы. Поттер его больше не интересовал. Вернее, интересовал, но не сам по себе — а потому что она всегда была рядом с ним. Однажды, в середине июля, он наткнулся в «Пророке» на заметку о Кубке мира по квиддичу. Ирландия против Болгарии, финал, билеты раскупают за бешеные деньги. Отец, разумеется, уже достал билеты в ложу Министра — Малфои всегда получали лучшее. Драко должен был радоваться. Квиддич он любил, финал обещал быть зрелищным, а ложа Министра означала, что он увидит всех значимых людей магической Британии. Но думал он не о квиддиче. Он думал о том, будет ли она там. Грейнджер. С Поттером и Уизли. В обычных местах, не в ложе, конечно — куда ей, грязнокровке, до ложи Министра. Но она будет где-то там, среди толпы. И он сможет её увидеть. Хотя бы издалека. Эта мысль вызывала странное, щемящее чувство в груди. Он давил его, затаптывал, убеждал себя, что это просто любопытство. Что он хочет увидеть её, чтобы убедиться — она всё та же растрёпанная заучка, ничего особенного. Что тот удар ничего не изменил. Врал.

***

Кубок мира по квиддичу оказался грандиозным. Сотни тысяч волшебников со всего света, палатки всех цветов и размеров, магия, бурлящая в воздухе, как шампанское. Драко шёл рядом с отцом, расправив плечи и задрав подбородок, как учили. Люциус Малфой вёл себя так, будто весь этот праздник устроили лично для него — снисходительно кивал знакомым, обменивался рукопожатиями с нужными людьми, игнорировал всех, кто ниже по статусу. Драко повторял за ним, но взгляд его блуждал по толпе. Он искал её. Это было глупо. Тысячи людей, сотни палаток — найти кого-то здесь невозможно. Но он всё равно всматривался в лица, выхватывал из толпы каштановые волосы, замирал на секунду — и разочарованно выдыхал, понимая, что ошибся. — Драко, не глазей по сторонам, — холодно бросил Люциус, не оборачиваясь. — Ты Малфой, а не зевака с ярмарки. — Да, отец. Он опустил глаза и больше не смотрел. Но внутри всё кипело. А потом, уже после матча, когда в небе вспыхнула Чёрная Метка и началась паника, когда отец сжал его плечо и аппарировал их домой, даже не дав попрощаться с компанией — Драко лежал в своей постели в мэноре и думал только об одном. Она была там. Он не видел её, но знал — была. Где-то в этой толпе, среди криков и огней. Испугалась ли она? Успела ли убежать? Всё ли с ней в порядке? Он ненавидел себя за эти мысли. Но ничего не мог с ними поделать.

***

Четвёртый курс начался с сенсации. Турнир Трёх Волшебников. Драко сидел за столом Слизерина в Большом зале и слушал, как Дамблдор объявляет о возрождении древнего состязания. Вокруг шептались, предвкушали, строили догадки. Пэнси щебетала о том, что champion от Хогвартса обязательно будет слизеринцем. Крэбб и Гойл тупо хлопали глазами, не понимая половины слов. А Драко смотрел на гриффиндорский стол. Грейнджер сидела, как всегда, с книгой — даже сейчас, в разгар всеобщего возбуждения. Но когда Дамблдор упомянул о смертельной опасности турнира, она оторвалась от чтения и нахмурилась. Драко видел, как она что-то сказала Поттеру — быстро, взволнованно — и тот отмахнулся. Она беспокоилась о нём. О Поттере. Конечно. Внутри что-то неприятно кольнуло. Драко отвёл взгляд и сделал глоток тыквенного сока. Какая ему разница, о ком она беспокоится? Пусть хоть о всём Гриффиндоре разом. Ему-то что? Но разница была. И с каждым днём это становилось всё очевиднее.

***

Октябрь принёс две новости. Первая: Поттер каким-то непостижимым образом стал четвёртым чемпионом. Драко злорадствовал — значок «Поттер — вонючка» стал его любимым аксессуаром. Он носил его с гордостью, светил им при каждой встрече с гриффиндорцами и наслаждался их бессильной злобой. Вторая: в Хогвартс прибыли делегации Шармбатона и Дурмстранга. И с ними — Виктор Крам. Драко помнил Крама по финалу Кубка мира. Ловец сборной Болгарии, мрачный, широкоплечий, с вечно насупленными бровями. Настоящая звезда квиддича. Драко должен был восхищаться им — и восхищался, пока не заметил одну деталь. Крам смотрел на Грейнджер. Не так, как смотрят на случайную девчонку в библиотеке. По-другому. Пристально, оценивающе, с интересом. Драко заметил это в первый же день, когда дурмстранговцы проходили мимо гриффиндорского стола. Крам замедлил шаг, его взгляд зацепился за растрёпанные каштановые волосы, скользнул по лицу, по фигуре — и в тёмных глазах что-то мелькнуло. Драко сжал вилку так, что она погнулась. — Что с тобой? — спросила Пэнси, проследив за его взглядом. — А, Крам. Он великолепен, правда? Говорят, он ищет себе пару на Святочный бал. Может, пригласит кого-то из наших... — Мне плевать, — отрезал Драко и швырнул погнутую вилку на стол. Пэнси обиженно поджала губы, но промолчала. А Драко смотрел, как Крам проходит к столу Слизерина (дурмстранговцы сидели с ними, это было почётно), и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, горячее, совершенно иррациональное. «Это не ревность. Я не ревную. С чего бы мне ревновать к какой-то грязнокровке?» Но это была ревность. Чистая, концентрированная, отвратительная в своей честности.

***

Недели тянулись, а Крам всё чаще оказывался рядом с ней. В библиотеке. В коридорах. Во дворе. Драко видел это — он не следил специально, просто... замечал. Случайно. Разумеется, случайно. Однажды он увидел, как Крам подсел к ней за стол в библиотеке. Грейнджер подняла голову от фолианта, удивлённо моргнула — и вдруг покраснела. Покраснела! Она, которая никогда не краснела, которая смотрела на него, Драко, с холодным презрением, которая ударила его по лицу и глазом не моргнула — краснела перед каким-то болгарским ловцом. Драко развернулся и вышел из библиотеки, грохнув дверью так, что мадам Пинс зашипела ему вслед. В тот вечер он был особенно зол. Сорвался на Крэббе, нагрубил Пэнси, а когда Нотт попытался выяснить, в чём дело, послал и его. Теодор пожал плечами и отошёл — он умел не лезть, когда не просят. За это Драко его уважал. Ночью он снова не спал. Лежал, смотрел в балдахин и представлял, как Крам касается её руки. Как она улыбается ему. Как они танцуют на Святочном балу. «Моя грустная принцесса... какого чёрта ты с ним?» Мысль была чужой, неправильной, но до ужаса честной. Она не была его принцессой. Она вообще не была его. Она была врагом, грязнокровкой, девчонкой, которая ударила его и не извинилась. Но он хотел, чтобы она была его. Это осознание ударило его, как её кулак год назад. Внезапно. Больно. Честно. Драко резко сел на кровати и уставился в темноту. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Он хотел её. Хотел, чтобы она смотрела на него так же, как на Крама. Хотел, чтобы она краснела перед ним. Хотел, чтобы она... — Чёрт, — выдохнул он в пустоту. Никто не ответил. Крэбб храпел, Гойл ворочался, Нотт спал, как убитый. А Драко Малфой сидел в темноте и впервые в жизни честно признавался себе в том, что хотел не того, что положено. Он хотел её. Гермиону Грейнджер. Грязнокровку. Врага. Девчонку, которая ударила его по лицу и заставила почувствовать себя живым. И он понятия не имел, что с этим делать.

***

Дни до Святочного бала тянулись медленно, как патока. Драко пригласил Пэнси — не потому что хотел, а потому что так было положено. Она визжала от восторга, хвасталась перед подругами, обсуждала цвет платья и причёску. Драко слушал её вполуха и думал о том, кого пригласит Грейнджер. Крама, конечно. Кого же ещё. Он видел их вместе всё чаще. В коридорах, в Большом зале, даже у озера — она сидела на камне, читала вслух, а Крам слушал, наклонив голову, и смотрел на неё с таким выражением, от которого у Драко сводило челюсть. Однажды они столкнулись в дверях библиотеки. Грейнджер выходила с кипой книг, Драко заходил. Она не заметила его, и он, вместо того чтобы отойти, замер. Она врезалась в его плечо, книги посыпались на пол, и она подняла глаза. Их взгляды встретились. — Малфой, — выдохнула она. Не «прости», не «отойди», просто констатация факта. Будто его имя всё объясняло. — Грейнджер, — ответил он, и голос прозвучал хрипло. Она смотрела на него — без страха, без ненависти, с каким-то усталым любопытством. А он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Волосы растрёпаны, как всегда. На щеке — след от чернил. Губы приоткрыты. «Ты самая невозможная. Самая безумная. И я схожу по тебе с ума». Он не сказал этого. Просто наклонился, поднял несколько книг и сунул ей в руки, стараясь не коснуться пальцев. — Смотри, куда идёшь, — бросил он и прошёл мимо. Она ничего не ответила. Только проводила его взглядом — он чувствовал этот взгляд спиной, как прикосновение. И этот взгляд дал ему надежду. Глупую, безнадёжную, запретную. Но надежду. ————————————————————— Святочный бал Декабрь в Хогвартсе всегда был особенным. Коридоры украшали гирлянды из остролиста, с потолка Большого зала сыпался ненастоящий, но совершенно волшебный снег, а воздух пропитался запахом имбирного печенья, хвои и предвкушения. Но в этом году всё было иначе. В этом году Хогвартс готовился к Святочному балу — событию, о котором говорили все, от первокурсников до преподавателей. Драко Малфой стоял перед зеркалом в спальне Слизерина и поправлял галстук-бабочку. Чёрный парадный костюм сидел идеально — дорогой крой, серебряные запонки с фамильным гербом, манжеты, выглядывающие ровно на сантиметр. Волосы были уложены волосок к волоску, туфли начищены до зеркального блеска. Он выглядел как наследник древнего рода, которым и являлся. И чувствовал себя полным идиотом. — Ты великолепен, — Пэнси подошла сзади и положила подбородок ему на плечо, глядя в зеркало. Она была в тёмно-зелёном платье, которое подчёркивало её острое личико и делало похожей на дорогую фарфоровую куклу. — Все девчонки умрут от зависти. Драко дёрнул плечом, сбрасывая её подбородок. — Идём уже. Не хочу опаздывать. Пэнси надулась, но взяла его под руку, и они вышли из гостиной. В коридорах толпились студенты — все при параде, взволнованные, шумные. Драко шёл сквозь толпу, рассеянно кивая знакомым, и думал только об одном. Будет ли она там. Глупый вопрос. Конечно, будет. Весь Хогвартс будет. Но в каком платье? С кем придёт? С Крамом, разумеется. Он видел, как болгарский ловец мялся в коридоре, явно собираясь с духом, чтобы пригласить её. Видел, как она кивнула — сдержанно, но с лёгким румянцем на щеках. Румянец. Она краснела перед Крамом. Драко стиснул челюсть и ускорил шаг. Пэнси что-то щебетала про украшения в Большом зале, про то, кто с кем придёт, про сплетни о чемпионах. Он не слушал. Внутри всё было натянуто, как струна, готовая лопнуть от любого прикосновения.

***

Большой зал преобразился. Стены были задрапированы серебристым и голубым, столы исчезли, уступив место сотням маленьких круглых столиков с белоснежными скатертями и живыми цветами. В центре возвышалась сцена для музыкантов, а над головой, вместо привычного зачарованного потолка, мерцали тысячи настоящих свечей, парящих в воздухе. Снежинки, падающие откуда-то сверху, таяли, не долетая до пола. Драко вошёл, держа Пэнси под руку, и сразу почувствовал на себе взгляды. Девчонки смотрели с завистью, парни — с уважением или ревностью. Он привык к этому. С детства его учили, что Малфой всегда в центре внимания. Но сегодня ему было плевать на внимание. Он искал её. Чемпионы должны были открывать бал первым танцем. Поттер уже топтался в стороне с Патил — одна из близняшек, кажется, Падма — и выглядел так, будто его ведут на казнь. Крам стоял у стены, мрачный и широкоплечий, в тёмно-красном парадном мундире дурмстранговца. А рядом с ним... Драко забыл, как дышать. Она спускалась по лестнице. Гермиона Грейнджер шла, держась за перила, и каждое её движение было плавным, как течение воды. Платье струилось вокруг неё — небесно-голубое, цвета весеннего неба сразу после дождя, из ткани, которая мерцала при каждом шаге, словно в неё вплели лунный свет. Волосы, обычно растрёпанные и непокорные, были убраны в высокую гладкую причёску, открывающую изящную шею и линию плеч. Никаких украшений, кроме крошечных серёжек-капель. Никакой вычурности. Только она сама — и этого было достаточно, чтобы перехватывало горло. Она нервничала. Драко видел это по тому, как она чуть сильнее сжимала перила, как поджимала губы, как её взгляд метался по залу, ища опору. Но спину она держала прямо. Подбородок был вздёрнут. И в этом была вся она — испуганная, но не сломленная. Уязвимая, но гордая. «Господи, — подумал Драко, и мысль была даже не его, а какая-то вселенская, огромная, — она прекрасна». Он стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Пэнси что-то говорила, дёргала его за рукав, но он не слышал. Весь мир сузился до одной точки — до девушки в голубом платье, которая спускалась по лестнице, чтобы танцевать с другим. — Драко! — Пэнси пихнула его локтем. — Ты смотришь на грязнокровку! Он моргнул и с огромным усилием отвёл взгляд. — Я смотрю на Крама, — соврал он. — Интересно, кого он пригласил. Пэнси фыркнула, но, кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила. А Драко снова посмотрел на Гермиону — и в этот момент она подняла глаза. Их взгляды встретились. На одно короткое, обжигающее мгновение мир замер. Она смотрела на него — не с ненавистью, не с презрением, а с каким-то странным, удивлённым узнаванием. Будто впервые видела его по-настоящему. Будто только сейчас заметила, что под маской высокомерного чистокровного засранца есть что-то ещё. Драко почувствовал, как внутри всё сжимается. Она смотрела на него, и он не мог дышать. А потом её взгляд скользнул ниже — на его костюм, на серебряные запонки, на осанку — и на её щеках проступил лёгкий румянец. Она быстро отвернулась, взяла Крама под руку и что-то сказала ему. Крам кивнул, и они двинулись в центр зала, где уже собирались чемпионы для первого танца. Драко выдохнул. Он даже не заметил, что всё это время не дышал. «Она покраснела, — стучало в голове. — Она посмотрела на меня и покраснела. Не на Крама. На меня». Это ничего не значило. Может, ей просто стало неловко, что он поймал её взгляд. Может, она вспомнила, как ударила его, и почувствовала стыд. Может, что угодно. Но сердце Драко колотилось так, будто он только что поймал снитч в финале Кубка мира.

***

Первый танец был пыткой. Он стоял в стороне с Пэнси и смотрел, как Крам ведёт Гермиону в вальсе. Болгарин двигался неуклюже, как медведь, но она не обращала внимания — улыбалась, что-то говорила, и её глаза сияли. Она была счастлива. Или делала вид, что счастлива. Драко не мог понять, и это бесило его больше всего. — Они смотрятся нелепо, — шепнула Пэнси, проследив за его взглядом. — Она ему по плечо. И это платье... голубое. Кому вообще идёт голубое? — Заткнись, Пэнси, — процедил Драко сквозь зубы. Она опешила, открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на его взгляд и промолчала. Драко сам не знал, почему его так задели её слова. Платье было великолепно. Она была великолепна. И он ненавидел Пэнси за то, что она этого не видела. Ненавидел Крама за то, что тот держал её за талию. Ненавидел себя за то, что стоит здесь, а не там, рядом с ней. Танец закончился. Чемпионы раскланялись, и на площадку хлынули остальные пары. Драко машинально вывел Пэнси в круг, закружил её в вальсе, но мысли его были далеко. Он искал её глазами, находил, терял и снова находил. Голубое платье мелькало среди других нарядов, как кусочек неба в толпе. Один раз они оказались совсем близко — Крам вёл её мимо, и она чуть не задела Драко плечом. На секунду их взгляды снова встретились. Она посмотрела на него — уже без румянца, но с каким-то странным, изучающим выражением. Будто пыталась разгадать загадку. Драко не выдержал. — Неплохо для гряз... для Грейнджер, — вырвалось у него, и он тут же добавил громче, чтобы Пэнси слышала: — Хотя платье всё равно ужасное. Пэнси захихикала. Гермиона вспыхнула, её глаза потемнели от обиды, и она отвернулась, прижимаясь к Краму. А Драко остался стоять с чувством, что только что ударил самого себя. «Идиот. Ты полный идиот, Малфой». Он хотел, чтобы она улыбнулась ему. Хотел, чтобы посмотрела так же, как на Крама — с теплом, с интересом. А вместо этого снова всё испортил. Потому что не умел иначе. Потому что так его учили — бить первым, пока не ударили тебя. Но она уже ударила. Год назад. И с тех пор он не мог оправиться.

***

Вечер тянулся бесконечно. Драко танцевал с Пэнси, потом с Дафной Гринграсс, потом с Миллисентой Булстроуд, которая отдавила ему все ноги. Он пил сливочное пиво, ел закуски, отвечал на вопросы, смеялся над шутками. Делал всё, что полагается делать на балу. А сам не сводил глаз с голубого платья. Он видел, как Крам приносил ей напитки. Как она смеялась над чем-то, запрокидывая голову. Как поправляла причёску, когда думала, что никто не смотрит. Как однажды, оставшись одна на минуту (Крам отошёл к своим друзьям), она обвела зал взглядом — и на секунду задержалась на нём. Драко замер с бокалом в руке. Она смотрела на него. Не на кого-то другого. На него. И в её взгляде не было обиды за ту глупую колкость. Было что-то другое. Вопрос. Любопытство. Может быть, даже... сожаление? А потом вернулся Крам, и она отвернулась. Драко допил сливочное пиво одним глотком и поставил бокал на стол. — Я выйду подышать, — бросил он Пэнси и направился к выходу.

***

На террасе было холодно и пусто. Снег искрился в лунном свете, с озера тянуло ледяным ветром. Драко стоял, опершись на каменные перила, и смотрел в темноту. Где-то там, в замке, играла музыка, смеялись люди, кружились пары. А он стоял здесь, один, и чувствовал себя последним дураком. «Моя грустная принцесса, — подумал он, глядя на звёзды. — Какого чёрта ты с ним? Какого чёрта я не могу быть на его месте?» Он не знал ответа. Знал только, что это неправильно, невозможно, запретно. Что отец пришёл бы в ярость, если бы узнал. Что весь магический мир осудил бы его. Что сама Грейнджер, скорее всего, рассмеялась бы ему в лицо, если бы он сказал ей правду. Но правда была проста и ужасна. Он хотел её. С того самого дня, когда она ударила его по лицу. Хотел её глаза, её голос, её острый язык, её дурацкие книги, её растрёпанные волосы, которые сегодня были такими гладкими, что хотелось запустить в них пальцы и всё испортить. Хотел её всю — невозможную, безумную, настоящую. «Ты самая ебанутая, Грейнджер, — подумал он, и мысль была горькой, как полынь. — И я без тебя не могу». Дверь на террасу скрипнула. Драко обернулся. Она стояла в проёме — в своём голубом платье, раскрасневшаяся от танцев, с выбившейся прядью волос у виска. Одна. Без Крама. — Малфой, — сказала она, и это было не вопросом, не обвинением. Просто констатацией факта. — Грейнджер, — ответил он, и голос прозвучал хрипло. Она сделала шаг вперёд, и дверь за ней закрылась. Они остались вдвоём на заснеженной террасе, под луной и звёздами. Музыка из зала доносилась приглушённо, как из другого мира. — Почему ты сказал, что платье ужасное? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты же врёшь. Я видела, как ты смотрел на меня. Драко замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. — Я не... — Врёшь, — перебила она. — Я весь вечер чувствовала твой взгляд. Ты смотрел на меня так, будто... — она запнулась, подбирая слово. — Будто я что-то значу. Он молчал. Что он мог сказать? Что она значит всё? Что он сходит по ней с ума с третьего курса? Что ненавидит её и хочет её одновременно, и это разрывает его на части? — Ты ударила меня, — вырвалось у него. — Год назад. По челюсти. До крови. Гермиона моргнула. Она явно не ожидала такого ответа. — И что? — И ничего, — он отвёл взгляд, уставился на снег. — Просто... никто никогда меня не бил. А ты ударила. И даже не извинилась. В воздухе повисла тишина. Потом она тихо, почти неслышно, рассмеялась. — Ты заслужил, Малфой. — Знаю, — сказал он, и это прозвучало честнее всего, что он когда-либо говорил. Она смотрела на него — долго, изучающе. А потом вдруг подошла ближе. На расстояние вытянутой руки. От неё пахло чем-то цветочным и морозным воздухом. — Ты странный, — сказала она. — Я думала, ты меня ненавидишь. — Я тоже так думал, — признался он, не глядя на неё. И это было самое страшное признание в его жизни. Не в любви — в том, что он ошибался. В том, что вся его картина мира треснула в тот день, когда она ударила его, и с тех пор он безуспешно пытался склеить осколки. Она ничего не ответила. Просто постояла рядом, глядя на звёзды. А потом развернулась и пошла обратно к двери. — Грейнджер, — окликнул он. Она обернулась. — Платье... — он сглотнул. — Оно не ужасное. Оно... Ты выглядишь... Он не договорил. Слова застряли в горле. Но она, кажется, поняла. Потому что на её губах мелькнула тень улыбки — не торжествующей, не насмешливой, а какой-то тёплой, почти нежной. — Спокойной ночи, Малфой. И ушла. Драко остался на террасе один. Ветер трепал его волосы, снег падал на плечи, а он стоял и смотрел на закрытую дверь. Внутри что-то пело и болело одновременно. Он не знал, что будет дальше. Не знал, изменится ли что-то после этого разговора. Но впервые за долгое время ему казалось, что всё возможно. Даже невозможное. ———————————————————— Двойной финал Сцена 1: Драко Спальня Слизерина тонула в зелёном полумраке. Вода в озере за окном колыхалась, отбрасывая на стены дрожащие блики — бледные, призрачные, как мысли, от которых невозможно избавиться. Драко лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в балдахин. Парадный костюм висел на спинке стула — идеально отглаженный, готовый к следующему выходу в свет. Серебряные запонки поблёскивали в лунном свете. Всё как всегда. Всё правильно. Кроме одного. Она. Гермиона Грейнджер в голубом платье, с гладко убранными волосами и румянцем на щеках. Гермиона Грейнджер, которая вышла за ним на заснеженную террасу и спросила: «Почему ты врёшь?» Гермиона Грейнджер, которая посмотрела на него так, будто видела насквозь — и не отвернулась. Драко провёл ладонью по лицу и тихо, сквозь зубы, выругался. Он должен был сказать больше. Должен был признаться. Должен был схватить её за руку, притянуть к себе и доказать, что все его колкости — это просто щит, за которым он прячется с тринадцати лет. Но он не смог. Слова застряли в горле, как рыбья кость. Потому что Малфои не признаются в слабостях. А она была его слабостью. Самой большой, самой опасной, самой невозможной. Он перевернулся на бок и уставился в стену. Крэбб и Гойл давно храпели — этим двоим вообще было плевать на всё, что не касалось еды и драк. Нотт спал тихо, как всегда. Забини что-то бормотал на итальянском — наверное, видел во сне очередную девушку. Обычная ночь. Обычная спальня. Обычные люди. А он лежал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. «А знаешь почему мне хочется тебя?» Мысль была чужой и своей одновременно. Он не знал, откуда взялись эти слова — может, услышал где-то, может, придумал сам. Но они крутились в голове, как заезженная пластинка, и не было от них спасения. «Ты самая невозможная. Самая безумная. Вокруг одни лицемеры, которые делают вид, что войны не было, хотя она уже стучится в двери. А ты — настоящая. Ты ударила меня в тринадцать и даже не извинилась. Ты смотрела на меня сегодня так, будто я человек, а не фамильное проклятие. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, почему не могу перестать о тебе думать». Он закрыл глаза и увидел её. Голубое платье, струящееся, как вода. Выбившаяся прядь у виска. Губы, приоткрытые в полуулыбке. «Спокойной ночи, Малфой». Три слова, которые прозвучали как обещание. Или ему просто хотелось, чтобы прозвучали. Драко резко сел на кровати. Сердце колотилось. В висках стучало. Он понял — с кристальной, пугающей ясностью — что не сможет просто забыть её. Что будет искать её глазами в Большом зале, в коридорах, в библиотеке. Что будет считать дни до следующей случайной встречи. Что будет ненавидеть каждого, кто посмеет к ней прикоснуться. Он уже ненавидел Крама. До скрежета зубов. До желания вызвать его на дуэль и размазать по стенке, несмотря на то, что болгарин был старше и сильнее. Потому что Крам был там, где должен был быть он. Крам держал её за талию. Крам смотрел на неё так, будто имел право. А Драко стоял в стороне и отпускал дурацкие колкости, потому что не умел иначе. Он снова лёг, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Перед внутренним взором снова и снова всплывало её лицо — удивлённое, тёплое, почти нежное, когда он попытался сказать про платье и не смог. «Ты выглядишь...» Она поняла. Он знал, что она поняла. И это пугало больше всего. Потому что если она поняла, то теперь всё изменится. Она будет смотреть на него иначе. Ждать чего-то. А он не знал, сможет ли дать ей это. Не знал, хватит ли у него смелости пойти против всего, чему его учили. Но он хотел попробовать. Впервые в жизни он хотел попробовать быть не тем, кем его воспитали, а тем, кем он сам выбрал быть. И это было самое страшное и самое пьянящее чувство в его жизни.

***

Сцена 2: Гермиона Гриффиндорская башня давно угомонилась. Бал закончился час назад, но Гермиона всё ещё сидела на подоконнике в общей гостиной, обхватив колени руками, и смотрела на заснеженный школьный двор. Платье — голубое, небесно-голубое, то самое, в котором она чувствовала себя почти красивой — она уже сняла и повесила в шкаф. Теперь на ней была старая магловская толстовка и пижамные штаны. Волосы она распустила, и они снова торчали во все стороны, как напоминание о том, кто она на самом деле. Не принцесса из сказки. Просто Гермиона. Книжный червь, заучка, грязнокровка. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Виктор проводил её до входа в башню, поцеловал руку — так церемонно, по-старомодному, что она чуть не рассмеялась — и пожелал спокойной ночи. Он был милым. Внимательным. Знаменитым ловцом, который выбрал её из всех девчонок Хогвартса. Она должна была быть счастлива. Но она не была. Потому что весь вечер она чувствовала на себе другой взгляд. Серый, острый, прожигающий насквозь. Взгляд, который она знала с первого курса — насмешливый, высокомерный, полный презрения. Но сегодня в нём было что-то другое. Что-то, от чего по спине бежали мурашки, а сердце начинало биться быстрее. Драко Малфой. Она повторила это имя про себя — тихо, как заклинание. Драко Малфой, наследник древнего чистокровного рода, сын Пожирателя смерти, мальчишка, который с первого дня в Хогвартсе сделал своей миссией унижать её. Который называл её грязнокровкой, смеялся над её волосами, над её зубами, над её любовью к учёбе… Она оборвала мысль. Сегодня он смотрел на неё иначе. И она не могла выкинуть этот взгляд из головы. А потом был разговор на террасе. Она сама не знала, зачем пошла за ним. Просто увидела, как он вышел — один, с прямой спиной и каменным лицом, — и что-то внутри неё дёрнулось. Захотелось понять. Захотелось спросить. «Ты врёшь. Я видела, как ты смотрел на меня». Она не планировала этого говорить. Слова вырвались сами. И когда он ответил — не колкостью, не насмешкой, а странным, хриплым признанием про удар на третьем курсе — она растерялась. Он помнил. Он помнил тот удар так же ярко, как она сама. Может, даже ярче. «Никто никогда меня не бил. А ты ударила. И даже не извинилась». Она должна была торжествовать. Должна была сказать что-то язвительное, поставить его на место. Но вместо этого она почувствовала... что? Жалость? Нет, не жалость. Что-то другое. Что-то, похожее на понимание. Он был сломан. Так же, как она. Просто по-другому. Гермиона открыла глаза и посмотрела на звёзды. Где-то там, в подземельях Слизерина, он сейчас, наверное, тоже не спал. Думал о ней? Или она всё придумала, и он уже забыл об их разговоре? Она не знала. Но в груди теплилось странное, незнакомое чувство. Будто что-то сдвинулось. Будто между ними протянулась тонкая, невидимая нить, которой раньше не было. Или была, но она отказывалась её замечать. — Ты чего не спишь? Гермиона вздрогнула и обернулась. На лестнице стояла Джинни Уизли — растрёпанная, в пижаме, с любопытным прищуром. — Не хочется, — пожала плечами Гермиона. Джинни подошла, села рядом и проследила за её взглядом в окно. — Там ничего нет, — заметила она. — Только снег и лес. — Я знаю. — Тогда на что ты смотришь? Гермиона помолчала. Потом тихо, почти шёпотом, ответила: — Думаю о том, что люди не всегда такие, какими кажутся. Джинни хмыкнула, но ничего не сказала. Она умела не лезть, когда не просят. Просто посидела рядом, а потом потрепала Гермиону по плечу и ушла спать. А Гермиона осталась. Сидела, обхватив колени, и думала о серых глазах, которые смотрели на неё сегодня так, будто она была не грязнокровкой, а кем-то... важным. «Ты выглядишь...» Он не договорил. Но она поняла. И это понимание пугало её до чёртиков. Потому что если Малфой мог смотреть на неё так, значит, мир был устроен гораздо сложнее, чем она привыкла думать. Значит, даже за самой тёмной маской могло скрываться что-то живое. И значит, она сама была не такой уж правильной, если её сердце забилось быстрее от этого взгляда.