Часть 13. Остров изгнания

Решение отправить меня на остров Эсме созрело в тихом отчаянии. Недели, прошедшие после визита Кая, были похожи на жизнь под дамокловым мечом. Я старалась. Я охотилась с семьей, слушала наставления Карлайла о контроле, пыталась медитировать, как советовала Элис, чтобы «увидеть узор своей собственной силы». Но черная Жажда, позорная тайна, жила во мне, как второй пульс. И Джаспер чувствовал ее отголоски каждый раз, когда волна стыда накатывала на меня после слишком яркой мысли о теплой крови. Он ничего не говорил, но его взгляд, полный печального понимания, был хуже любого обвинения. А еще были глаза Кая. Не его физическое присутствие — он сдержал слово, стражи исчезли. Но его ожидание висело в каждом ежемесячном отчете, который я отправляла ему сухими, лаконичными электронными письмами. Он отвечал еще лаконичнее: «Получено. Продолжайте наблюдение». Эта холодная переписка была постоянным напоминанием: время тикает. И тогда Карлайл и Эсми предложили радикальное, но единственно верное решение. Остров. — Это место создано для покоя, Даниэль, — объясняла Эсми, ее голос был мягким, как шелк. Мы сидели в стеклянной гостиной, за окном бушевал привычный форкский ливень. — Там нет людей. Никаких соблазнов. Только океан, солнце и тишина. Ты сможешь услышать себя. Без фонового шума цивилизации, без… давления. — Это бегство, — мрачно констатировал Эдвард, но даже он понимал необходимость. — Но иногда отступление — единственный способ перегруппироваться. Больше всех противилась Белла. Она видела в этом наказание, изгнание. Но самым страшным было объяснить это Ренесми. Девочке, чья душа была странным и прекрасным сплавом человеческой теплоты и вампирской восприимчивости, я стала чем-то особенным с первых дней. Возможно, потому что я была «новой», как и она сама когда-то. Возможно, мой тихий, не давящий дар был ей созвучен. Она называла меня «Тетя Дэни» и могла часами сидеть со мной, показывая свои акварели или слушая, как я читаю ей старые книги. Ее любовь была абсолютной и доверчивой, лучом солнца в моем личном тумане. Когда мы сказали ей, что мне нужно уехать «в отпуск», ее огромные карие глаза наполнились такой мгновенной, живой болью, что у меня, у существа с каменным сердцем, что-то сжалось внутри. — Но почему? — спросила она, ее маленькая ручка вцепилась в мою. Ее прикосновение было теплым, живым, таким хрупким. — Ты сделала что-то плохое? — Нет, солнышко, — прошептала я, опускаясь перед ней на колени. — Я просто… должна научиться чему-то очень важному. Такой особенный урок. А для него нужно быть одной. — Я могу поехать с тобой! Я буду тихой! Я помогу! — в ее голосе зазвучала паника. — Там только для больших, — мягко сказал Джейкоб, подходя и кладя свою огромную ладонь ей на голову. Его глаза встретились с моими, и в них я увидел не ревность или недоверие, а редкое для него сочувствие. Он понимал необходимость борьбы с собственными демонами. — Она скоро вернется. Станет еще круче. Но Ренесми не утешили слова. Вечер перед отъездом она провела, зарывшись в мой бок, почти не говоря ни слова, лишь изредка всхлипывая. Она подарила мне свою любимую ракушку — розовую, с перламутровым переливом внутри, которую нашел для нее Джейкоб. — Чтобы ты не забывала звук дома, — прошептала она, зажав ракушку мне в ладонь. — Если приложишь к уху, там океан. Но наш. Утром, когда лимузин Карлайла уже ждал, чтобы отвезти нас в аэропорт Сиэтла (откуда частный самолет Эсми летел в Рио), произошло самое тяжелое. Ренесми вырвалась из объятий Беллы и бросилась ко мне, обвив мою шею так крепко, как только могли ее полувампирские ручки. — Обещай, что вернешься, — ее шепот был горячим у меня в ухе. — Обещай, тетя Дэни. Обещай, что не станешь другой. Я не могла обещать. Я не знала, кем стану. Но я обняла ее в ответ, вдыхая запах детского шампуня, дикого меда (от Джейкоба) и чего-то неуловимого, что было только ее, — запах уникальной, хрупкой жизни. — Я обещаю помнить, — сказала я честно. — Всегда. Когда машина тронулась, я смотрела в заднее стекло. Она стояла, прижавшись к Джейкобу, маленькая фигурка в розовом платье, и махала, пока мы не скрылись за поворотом. Образ ее дрожащей нижней губы и полных слез глаз остался со мной ярче любой фотографии. Путешествие было сюрреалистичным. Частный самолет, роскошный и беззвучный. Бескрайняя синева Атлантики. И наконец — вид с воздуха. Остров Эсме был не просто клочком земли. Это был изумруд, брошенный в бирюзовую гладь океана. Пышная, почти ядовито-зеленая чаща тропического леса в центре, обрамленная полосой белоснежного, как молотая кость, песка. И один-единственный дом — просторная, воздушная вилла в стиле модернизм, сделанная из стекла, стали и светлого дерева, будто вырастающая из скалы на самом краю утеса. Тишина здесь была иной. Не тишиной напряжения, как в Форксе, а полной, глубокой, нарушаемой только криками чаек, шелестом пальм и вечным, мерным грохотом прибоя. Воздух был густым, влажным, напоенным запахами соли, цветущего жасмина и влажной земли. Первые дни я просто существовала. Я бродила по бесконечному пляжу, где мои босые ноги оставляли следы на идеальном песке. Ныряла в теплые, кристально-чистые лагуны, наблюдая, как солнечные лучи играют на коралловых садах на глубине. Охота была элементарной — рыба, морские черепахи, случайные птицы. Их кровь была соленой, прохладной, другой. Она утоляла жажду, но не задевала ту черную струну внутри. Здесь не было искушения. Не было выбора. И в этой принудительной чистоте начал рассеиваться туман в моей голове. Я начала экспериментировать. Осторожно. Вдали от всех. Сидя на скале над океаном, я пыталась направить свой дар не на живое существо, а на… мир вокруг. Я смотрела на хаотичный танец чаек над водой и внутренне предлагала им идею: «Вон там, у той скалы, больше рыбы». Я не приказывала. Я просто делала эту мысль невероятно ясной, логичной, очевидной. И с замиранием сердца наблюдала, как стая плавно меняет курс, следуя за новой, подсказанной мной идеей. Я пробовала на растениях, убеждая лиану пустить побег в другом направлении. На песчаных крабах, делая один путь по пляжу более «привлекательным», чем другой. Мой дар работал. Тихо, без насилия. Он не ломал волю — он предлагал наиболее рациональный, самый «правильный» вариант, с которым соглашалась базовая природа существа. И вместе с пониманием приходил ужас. Кай был прав. Это было не убеждение. Это была коррекция реальности. Подсказка на таком фундаментальном уровне, что отказ от нее казался абсурдом. Однажды ночью, во время тропической грозы, когда молнии разрывали небо, а дождь обрушивался на стеклянную крышу водопадом, я взяла ракушку Ренесми. Приложила ее к уху. И услышала не океан. В реве стихии тоненьким, чистым ручейком пробивалась память: ее смех, шепот: «Обещай…», запах ее волос. Тоска ударила с новой силой. Но теперь это была не просто эмоция. Это было ощущение. Ощущение связи, которая тянулась через континенты и океаны, тонкая, как паутина, но невероятно прочная. И в этот миг я поняла, почему мой дар так пугал Кая. Потому что самые сильные убеждения рождаются не из страха или силы, а из любви и тоски. Чтобы заставить кого-то что-то сделать, нужно сначала понять, что для него истинно, что важно. Я посмотрела на бушующий океан и впервые не почувствовала себя изгнанницей. Я чувствовала себя ученицей. Суровым, одиноким, но учеником, постигающим устройство страшного и прекрасного инструмента, которым она стала. Я подошла к компьютеру, чтобы отправить очередной отчет Каю. Набрала обычные сухие строки: «Контроль стабилен. Охотятся на морскую фауну. Инцидентов нет». Но затем остановилась. Стерла. И начала писать заново: «Кайус. Здесь, в этой изоляции, я начинаю видеть контуры моего дара. Он не управляет. Он… предлагает гармонию. Самый легкий путь в согласии с природой вещей. Вопрос не в том, как его контролировать. Вопрос в том, какую гармонию я выбираю предложить. И кому. Мы оба понимаем разницу. Д.» Я отправила письмо. Ответ пришел не через неделю, а через час. В нем было всего две строчки: «Интересная парадигма. Продолжайте наблюдение. К.» В его скупых словах я не прочитала одобрения. Но прочитала внимание. И этого пока было достаточно. Я откинулась на спинку кресла, сжимая в руке теплую ракушку, и слушала, как утихает гроза. Впереди были еще долгие месяцы уединения. Но зерно понимания, маленькое и хрупкое, как подарок ребенка, уже дало корень. И с ним прорастала не только сила, но и ответственность. И тоска по дому, которая была теперь не слабостью, а компасом, указывающим, для чего эта сила может быть нужна.