Флешбеки

Прошло много лет. Пейзаж Средиземья был иным, чем предсказывали легенды: Войны Гнева не случилось, ибо сам источник Тьмы исчез из мира прежде, чем успел окончательно его погубить. Оставшись без своего господина, орки, балроги и прочие прихвостни Ангабанда превратились в разрозненные, мечущиеся стаи. Нолдор и синдар — без помощи Валар, без разрушительного прихода Воинства Запада — сами вычистили северные земли. Мир затих, залечивая раны, но для эльфов — время не стирает воспоминаний. Только теперь, когда последний орочий вожак был повержен, они сидели вдвоем а закрытых покоях, куда не допускались даже самые верные слуги — в глубоких сумерках, когда тени удлиняются, напоминая о геометрии Куба. На столе темнело вино, а в тяжелых ларцах, запечатанных множеством заклятий, покоились Сильмарили — Камни, которые они так и не решились носить открыто. Финдекано медленно вращал кубок, глядя, как багровое вино ловит отблески камина. Маэдрос сидел напротив, его исцеленная правая рука неподвижно лежала на столе. Тишина была густой, как древесная смола. — Знаешь, — первым нарушил молчание Финдекано, и его голос, ставший за века ниже и суше, прозвучал неожиданно твердо. — Я до сих пор чувствую тот холод... Холод захватов, когда они фиксировали Его. И ту пустоту в голове, когда Куб ждал моего «Да». Маэдрос поднял взгляд. В его глазах, переживших Тангородрим и Куб, отразился тот же ледяной блеск. — Пять часов, Финно, — тихо ответил он. — Триста минут, когда время превратилось в густую, липкую грязь. Я помню твои слезы на его коже. И я помню, как мой собственный разум предавал меня, шепча, что это «спасение». — Мы ведь действительно это сделали, Майтимо. — ответил Финьо. — Мы вывернули друг друга наизнанку. Мы стали палачами собственной любви, лишь бы не дать Ему торжествовать. Дуализм… — он пригубил вино. — С одной стороны, меня до сих пор трясет от того, как легко нас «поимели» этически. Как наши лучшие порывы превратили в дыбу. — Но с другой стороны, — Маэдрос криво усмехнулся, и в этой ухмылке промелькнуло то самое циничное торжество. — Но вспомни его лицо, Финно. — НАМИ интеллектуально поимели Моргота. Мы видели крах Бога. Не просто поражение в битве — мы видели его интеллектуальное ничтожество. Они замолчали, и в этой тишине снова возник образ: Мелькор, величайший из Айнур, съежившийся в своем черном балахоне, заклейменный как бездарный неудачник. — «Неумеха в этических парадоксах», — процитировал Финдекано, и его плечи затряслись в беззвучном смехе. — Ты помнишь его лицо? Он ведь мнил себя Творцом Тьмы, а оказался просто жалким ничтожеством, фоном для нашего с тобой падения. Мы — статисты, Майтимо, но мы — статисты, которые своим позором раздавили его гордыню. Финдекано коротко, хрипло рассмеялся, отпивая вина. — Да… Знаешь, Майтимо, это ведь самое страшное, что можно сделать с Темным Властелином — признать его дилетантом. Мы были дыбой, на которой его величие рассыпалось в прах. И за это… за этот триумф над его духом… я готов был бы прожить те пять часов снова. Почти готов. Они пили вино в тишине, зная, что за порогом их ждет мир, который ошибочно считает их святыми, и им было бесконечно жаль свою растоптанную чистоту. В мире больше не было Моргота, но в этом мире остались два эльфа, которые знали, какая бездна и какое ядовитое величие скрываются за их светом. — Мы стали другими, — тоскливо сказал Финдекано. — Куб забрал у нас право на простое «добро». Он показал нам, что мы можем быть чудовищами ради любви. Хотя он же взамен дал нам увидеть, что наш Враг — всего лишь ничтожный неудачник, возомнивший себя творцом. Наш смех над его позором — это единственное, что стоило этой грязи. — О таком никогда нельзя рассказывать, — тихо сказал Маэдрос, накрывая руку друга своей ладонью. И, за все эоны последующих веков, они только дважды нарушили этот уговор.