Глава 7. В которой Гарри выявляет у Распределяющей Шляпы синдром самозванца

Лодки выплыли из темноты, и Хогвартс вырос перед ними как огромный зверь, прилёгший отдохнуть на скалу. Окна горели ровными рядами, башни уходили в небо, и Гарри, задрав голову, почувствовал, как заныли шейные позвонки, ведь высота была такая, что взгляд соскальзывал вниз, не находя опоры. — Ничего себе, — выдохнул Рон, и все молча согласились. Они вошли в замок, и первое, что бросилось в глаза, была лестница. Она двигалась. Неспешно, с достоинством эскалатора, словно бы приличные каменные лестницы и должны всегда двигаться. Холл освещался факелами, повсюду стояли статуи и рыцари в старинных доспехах. "Пространственная аномалия, — записал Гарри, прижимаясь к перилам, чтобы его не снесло потоком первокурсников. — Архитектура, которая отказывается быть статичной. Символически — отказ от фиксированной реальности в пользу текучей, изменчивой. Хороший тест на толерантность к неопределённости. Те, кто ищут твёрдой почвы под ногами, будут страдать. Те, кто умеют плыть по течению, процветать". — Гарри, ты чего застыл? — дёрнула его за рукав Гермиона. — Там профессор Макгонагалл ждёт! Он кивнул и пошёл, но на каждом шагу останавливался, чтобы записать что-то новое. Портреты на стенах шевелились, перешёптывались, и один толстый рыцарь в ржавых доспехах проводил их взглядом с таким выражением, будто оценивал, сколько из них доживут до ужина. Привидения начали появляться ещё в коридорах: сначала проплыл толстый монах в сером балахоне, потом промчалась рыдающая девица с цепями на шее, а в самом конце коридора, прямо перед дверями в Большой зал, из стены вынырнула фигура в окровавленном жабо и с головой под мышкой. — Осторожно! — завопил кто-то из девочек. Гарри не вздрогнул. Он смотрел на привидение, склонив голову набок, как орнитолог, обнаруживший новый вид попугая. "Привидения. Интересно, — думал он, — это явление, которое маглы считают галлюцинацией или мистификацией, здесь часть повседневности. Психологически это материализованная память о смерти. Они не живые, но и не мёртвые. Вечные носители незавершённого гештальта.". — Профессор, — спросил он у Макгонагалл, которая строго оглядывала первокурсников, — эти привидения, они с кем-то разговаривают? Или только пугают? Макгонагалл посмотрела на него поверх очков. — Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон весьма разговорчив, он даже иногда присутствует на уроках. Остальные... по настроению. — То есть они выбирают, с кем вступать в контакт, — уточнил Гарри. — Это говорит о сохранной психике. Интересно, их состояние — это форма диссоциации? Или они просто... застряли? — Все в Большой зал, — сказала Макгонагалл, и в её голосе послышалось что-то похожее на мольбу. Они вошли, и Гарри на секунду забыл про блокнот. Тысячи свечей парили под потолком, который был не потолком, а чёрным небом, усыпанным звёздами, и в этом небе что-то неуловимо дрожало, как будто пространство дышало. "Архитектура как сновидение, — написал он, и буквы получились неровными, потому что рука дрожала. — Потолок как отрицание границы между внутренним и внешним. Звёзды — символ вечности, вписанный в пространство обучения. Если это школа, то она учит не только заклинаниям, но и тому, что мир больше, чем ты можешь представить". — Гарри, ты будешь писать или распределяться? — прошептала Гермиона. — И то, и другое. Первыми пошли вызванные по алфавиту. Гарри смотрел, как шляпа на старом табурете разевала рот и выкрикивала названия факультетов, а лица детей под ней становились то радостными, то растерянными. Гермиона ушла на "Г", и шляпа, подумав минуту, рявкнула "Гриффиндор!", а она, сияя, побежала к столу, где Уизли-близнецы уже махали ей руками. — Гарри Поттер! — вызвала Макгонагалл, и тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Это он, тот герой, — прошептал кто-то сзади. — У него шрам, видите? — Поттер... знаменитый Гарри Поттер... Гарри пошёл к табурету спокойно, чувствуя на себе сотни взглядов, но не ускоряя шаг. Он вспомнил, как Генри Фрейд-младший однажды сказал ему: "Когда меня критикуют, я могу себя защитить, но против похвал я бессилен". Сейчас Гарри понял, что это значило. Критику можно отбить, доказать, объяснить, а похвалу — нечем. Она входит в тебя, как заклинание без контрзаклинания, и ты начинаешь в неё верить. Даже если знаешь, что она не про тебя, а про созданный образ. Он сел, и шляпа накрыла его голову с головы до ушей, сползла на глаза, пахнув старым сукном. — Ну-ну, — раздался в его голове голос, сухой и чуть насмешливый. — Ещё один. Интересный экземпляр. Умный, это видно. Смелый? Пожалуй. Амбициозный? О да. Но главное... — Стоп, — сказал Гарри мысленно. — Я не хочу, чтобы вы меня распределяли. Шляпа замерла. — Что значит не хочу? Я распределяю всех. Это моя работа. — Я не против работы, я против того, чтобы кто-то решал за меня, куда мне идти. Я сам выберу. Гриффиндор. Тишина. Потом шляпа сказала холодно: — Если каждый будет выбирать сам, зачем тогда я нужна? — Вы нужны, — мягко сказал Гарри. — Но не как тот, кто решает. А как тот, кто помогает понять себя. Вы видите то, что я в себе не замечаю. Вы говорите: "Ты можешь быть смелым, но у тебя есть и амбиции". Это ценно, но окончательное решение — моё. — Значит, я просто... советчик? — В голосе шляпы послышалась горечь. — После тысячи лет? Я распределяла Армандо Диппета, распределяла Дамблдора, распределяла твоих родителей. А теперь я — просто консультант? — Вы — уважаемый консультант, — поправил Гарри. — Самый опытный в мире. Никто не знает столько, сколько вы. Но знаете, в чём ваша главная проблема? — В чём? — Вы думаете, что ваша ценность в вашем решении, что если вы не скажете "Гриффиндор" или "Слизерин", вы станете ненужной. Это неправда, ваша ценность — в вашем видении. Вы видите то, что скрыто. Это дар, и если вы поделитесь им, а человек выберет сам, вы не потеряете смысл. Вы обретёте его заново. Шляпа молчала. Гарри ждал. — Ты прав, — сказала она тихо. — Я боюсь, что без моего вердикта я просто кусок старой ткани. Что меня поставят на полку и забудут. Шляпа вздохнула, и в её голосе появилось что-то, чего Гарри не слышал раньше: стыд. — Знаешь, Поттер, я ведь иногда ошибаюсь. Бывают ленивые пуффендуйцы, которые просто не хотят работать. Бывают когтевранцы, которые умны в учёбе, но глупы в жизни. Бывают слизеринцы без капли амбиций, просто трусы, которым повезло с родословной. И гриффиндорцы, которые смелы только когда пьяны или когда за ними толпа. Я их распределяла. А потом смотрела и думала: "Зачем? Зачем я отправила этого лентяя в Пуффендуй? Он позорит дом". Или: "Эта девчонка из Когтеврана не может связать двух слов, но я сказала "Когтевран", потому что её мать была там". Я боялась признаться, боялась, что тогда меня выбросят. Но теперь... теперь я вижу, что страх ошибки парализовал меня. Я стала распределять шаблонно, лишь бы не рисковать. Гарри слушал. Ему казалось, что ткань шляпы стала влажной, или это просто показалось? — Спасибо, что сказали, — сказал он. — Признать ошибку это самое трудное. Теперь вы можете их исправлять. Не перераспределяя, а просто... предупреждая. "Этот пуффендуец склонен лениться, помогите ему". "Эта когтевранка не тянет программу, дайте ей дополнительное внимание". Вы не судья, вы диагност. И это не менее почётно. Шляпа долго молчала. Потом её поля чуть расслабились. — Ты странный, Поттер. Но, кажется, ты прав. Я слишком долго брала на себя чужую ответственность. Ладно, я не буду тебя распределять. Скажи, куда ты хочешь? — Гриффиндор, — сказал Гарри твёрдо. Шляпа удивилась: — Но ты же умён, очень умён. Ты мог бы стать великим в Когтевране. Там ценят таких, как ты. Почему не туда? — Потому что я не хочу быть умным ради умности, — ответил Гарри. — Когтевран это библиотека, знания ради знаний, а мне нужно применять то, что я знаю. Рисковать, вмешиваться, защищать. Я не боюсь ошибиться, я боюсь ничего не делать. Гриффиндор это про действие, так что мой выбор осознан. — Хорошо, — сказала шляпа. — Гриффиндор. Но запомни: ты мог бы быть великим в любом факультете, а ты выбрал тот, где твой дар принесёт больше пользы. Это достойно уважения. Гарри кивнул. — Спасибо. А теперь кричите. Меня уже заждались. Шляпа чуть качнулась на его голове, как будто кивнула. — ГРИФФИНДОР! — крикнула она на весь зал. Гарри снял шляпу, улыбнулся и пошёл к столу Гриффиндора. Он не обернулся, но чувствовал, что шляпа смотрит ему вслед. За столом Гарри достал блокнот и записал: "Шляпа. Синдром самозванца — боится оказаться ненужной, если перестанет принимать решения. Терапия: переопределение роли с "судьи" на "советчика". Результат: согласие, снижение тревоги. Вывод: даже магические артефакты страдают от страха потери смысла. Им тоже нужна терапия". — Ты чего, с ней разговаривал? — спросил Рон, который тоже скоро присоединился к факультету краснознамённых. — Да. Очень умное существо. Жаль, что её никто не спрашивает, как она сама. Драко, сидевший за слизеринским столом, поймал его взгляд и едва заметно кивнул. Гарри кивнул в ответ. На другом конце стола близнецы что-то кричали и размахивали руками. Гарри обратил свой взор на преподавательский стол. Там было множество интереснейших персонажей! К тому же, директор как раз поднялся с золотого трона (не кресла, не стула, а именно трона, с высокой спинкой и бархатной обивкой, похожего на трон короля, который правит не страной, а чужими судьбами). — Добро пожаловать в новый учебный год, — сказал Дамблдор, и его голос разнёсся по залу, хотя он не говорил громко. — Несколько слов напутствия. А именно: "Олух. Остаток. Пузырь. Уловка". Он сел. Ученики зааплодировали, хотя никто ничего не понял. Гарри не аплодировал. Он достал блокнот. — Что это было? — спросил Рон. — Не знаю, — ответил Гарри. — Но сейчас узнаю. Он начал писать: "Речь Дамблдора на пиру. Психоаналитическая интерпретация. 1. Олух — устаревшее диалектное "дурак", "простак". Дамблдор назвал нас дураками? Или себя? Или это игра слов, свободные ассоциации? Но он сказал это намеренно. Зачем? 2. Остаток — то, что остаётся после того, как ушло главное. После войны — остаток поколения. После любви — остаток памяти. Дамблдор говорит о себе? Он остаток великой эпохи? Или он предупреждает нас, что мы остатки того, что должно было быть уничтожено? 3. Пузырь. Защитная оболочка, то, что лопается от одного прикосновения. Дамблдор говорит о Хогвартсе? О нашей безопасности? О том, что мы живём в пузыре, который может лопнуть в любой момент? Или о себе, о своей улыбке, за которой хитрость? 4. Уловка. Обман, манипуляция. То, чем Дамблдор занимается? Он признаётся нам в том, что его доброта уловка? Его мудрость уловка? Даже эти слова уловка, чтобы мы думали, что в них есть смысл. Общий вывод: Дамблдор не хотел ничего сказать. Он хотел, чтобы мы думали, что он что-то сказал. Это его метод — создавать загадки, чтобы мы искали смысл там, где его нет, потому что если мы заняты разгадыванием загадок, мы не задаём более важных вопросов." Гарри закрыл блокнот и посмотрел на Дамблдора. "Чем безупречнее человек снаружи, — вспомнил Гарри слова Карла Густава Юнга, — тем больше демонов у него внутри". Директор сидел на своём троне, улыбался и кивал аплодирующим ученикам. "Олух, — подумал Гарри. — Остаток. Пузырь. Уловка. Спасибо, профессор. Я услышал". ------------------------------ Есть Бусти для ранней выкладки глав и эксклюзивных материалов По бесплатной подписке там также доступны ориджиналы — мои собственные истории, а также иллюстрации и даже ожившие арты-визуализации книжных моментов и видеотрейлеры к книгам. Ссылка в соответствии с требованиями портала в моём профиле и в примечаниях к работе.