Глава 1. Становись в круг

      Он терял её несколько раз.       После Сайлентгроу это было почти незаметно. Почти без плотной удавки на шее. Тогда он чувствовал, как стремительно по её венам бежит яд и с лёгкостью перехватывал его одним касанием. Одри лежала бледной восковой куклой на простынях, и Микаэль чувствовал лишь едва ощутимую тревогу. Такую робкую, такую невинную. Этому чувству так просто было сломать хребет и растереть в порошок пальцами, ведь оно бы подчинилось любой его воле. Безропотно. Но Микаэль оставил его из искреннего любопытства. Так, просто, даже не задумываясь дольше положенного. Как оставляют хрупкий росток, практически неспособный выжить в безжизненной почве. Ему было даже приятно вспомнить, каково это — тревожиться о ком-то, а не о деле.       Это было почти что легко — вытянуть токсин из её клеток, забрать вечную головную боль и заставить сердце биться ровне. Её и своё: чтобы лишние сантименты не отвлекали от сути.       Лишние сантименты стали самой сутью в вечер, который в памяти навсегда выкрасился алым. Одри, уничтоженная деревня и кровь. Кровь. Кровь… Микаэль прижимал её к себе, давясь бессилием и ненавистью. Последней было столько, что смело можно было тонуть. Можно было захлёбываться, потому что кровь Одри пропитывала рукава его пиджака с такой скоростью, что Микаэль был уверен: захочет — не забудет этот въевшийся в подкорку металлический запах.       И каково же было его удивление, когда он забыл. Смотрел на неё, распластанную на снегу в долине, и не чувствовал ничего, кроме спокойной уверенности в собственных силах. Он сможет. Он справится. Гордый, праведный Микаэль. Это было самым хрестоматийным повторением каждого из их опыта. Снова яд. Снова кровь. И было так же легко, как и в первый раз — расколоться надвое, чтобы заковать половину себя в вечных льдах рядом с ней. Потому что что вообще могло иметь смысл, когда она перестала дышать?       Сколькими ещё он должен был пожертвовать, чтобы искупить вину? И если Одри было уготовано стать очередной платой за решения, то чаша его терпения давно была опрокинута.       Микаэль глубоко вздохнул и откинул тяжелую голову на спинку кресла, упираясь затылком в прохладную кожу. Он почувствовал её приближение за несколько секунд до того, как раздался робкий стук в дверь. Её энергия всегда походила на плотный сгусток нервов вперемешку с цветочной сладостью. Такая несовместимая смесь чувств.       — Войдите, — откликнулся он после третьего стука и положил ладони на стол, предусмотрительно прикрыв кольцо на левой руке.       — Микаэль? — Одри шагнула в кабинет, быстро оценивая комнату, словно ждала подвоха даже от стен. — Меня зовут Одри. Мы с вами разговаривали по телефону.       Микаэль чувствовал на себе её взгляд, пока держал в руках лист гербовой бумаги. Он выжигал сетчатку витиеватым заголовком. Свидетельство о браке. Одри настояла на земном документе «на память». Тогда Микаэль не понимал его смысла. Сейчас предпочёл бы не понимать.       — Всё верно, Одри. Присаживайтесь.       — Благодарю.       Три шага. Микаэль отсчитал ровно три её шага по ковру кабинета, прежде чем позволил себе поднять глаза. Ему хватило пары секунд — не больше, — чтобы оценить растерянность и сквозное неузнавание, из которого состояла девушка, чтобы понять, что сегодня он потерял её в четвёртый раз.       И почему он всегда должен был её терять?       Одри опустилась в кресло напротив и вежливо улыбнулась ему. Это было такое странное чувство: видеть её, живую и здоровую, и делать вид, что никогда её раньше не знал.       — Признаться честно, я удивлён вашему резюме. Не заскучаете на новом месте?       Кажется, так он говорил ей в прошлый раз? Выуживать из памяти собственные слова было куда проще, чем не касаться её.       — Думаю, более спокойная работа сейчас как раз то, что мне нужно, — Одри вежливо улыбнулась, и он заметил, как её взгляд метнулся на его сложенные на столе руки и вернулся к лицу. — Микаэль?..       — Да?       Он видел это с самого начала. Немой вопрос, намертво прилипший к её блеску для губ. Неуверенность, сжавшую плечи. Наверное, это было в каком-то смысле жестоко — откладывать суть, проверяя, захочет ли она шагнуть к нему добровольно. Ведь её мысли всегда были такие громкие. Микаэлю достаточно было одного взгляда в зелёные радужки, чтобы отчётливо услышать их в своей голове.       И сейчас Одри явно не решалась спросить. Явно о том, что тянулось между ними вязким золотом. Микаэль убеждал себя, что делает это ради кристальной честности, и вовсе не из одичавшего собственничества, — убрал ладонь с руки, на которой было надето обручальное кольцо.       Глаза Одри вспыхнули таким удивлением, что уголки его губ дёрнулись вверх.       — Микаэль, я знаю, это прозвучит странно, но… — Одри поднялась с кресла, показывая ему точно такое же кольцо на левой руке. — Ходят слухи, что мы женаты.       Микаэль поднялся за ней следом, улыбаясь её неловкости. Наверное, ему стоило как-то смягчить удар. Сделать то, что он проделывал примерно с сотню: первую часть информации подать дозированно, вторую скрыть. Но сейчас не хотелось говорить ничего, кроме чистой правды.       — Не нахожу в этом ничего странного, ведь это правда. Вы действительно моя жена, Одри. — Он прикоснулся к тёплому кольцу, прежде чем добавил: — А я ваш муж.       Тишина. Стук каблука о паркет.       — Вы шутите.       — Ничуть.       — Этого не может… — Одри усмехнулась, будто эти слова были неудачной шуткой. И шуткой был весь этот день. — Я никогда не была замужем.       Микаэль обернулся к рабочему столу. Окинув взглядом поверхность, остановился на их документе и потянул на себя. У него был один шанс заставить Одри поверить. Два от силы. И инструментом служила простая бюрократическая печать.       — Боюсь, что в силу некоторых потрясений, вы потеряли память. И некоторые события теперь действительно не имеют для вас смысла, — он сделал паузу. — Кажется, вы называете это амнезией.       — Но как такое может быть? — Одри удивленно моргнула. — Ведь я вижу вас впервые…       Он видел, как надежда Одри на ошибку впитывалась в каждую строчку свидетельства и неизбежно разбивалась о государственную печать, и понимал, что должен был сказать. Хотел этого или нет.       — Я понимаю вас. И понимаю, как тяжело столкнуться с тем, что не поддаётся осмыслению.       Микаэль сделал короткое движение, поддаваясь порыву прикоснуться к её плечу, и вовремя себя одернул. Но этого оказалось достаточно, чтобы Одри сделала полшага назад. Её взгляд ударил наотмашь в солнечное сплетение. Настороженный. Почти испуганный. Микаэль до жжения в костяшках сжал пальцы в кулак и отступил. От женщины, которая когда-то целовала его у алтаря в подвенечном платье.       — Микаэль, я не знаю, что с моей памятью. Но если это правда…       — Одри. — Его голос прозвучал строго, заставляя её замолкнуть на полуслове. — Если вы не вспомните, этот документ перестанет иметь силу, — он посмотрел на свидетельство и добавил: — Я не стану держать вас против воли. И не хочу, чтобы вы были мне чем-то обязаны.       — Хорошо, — Одри кивнула, до хруста сжимая пальцами бланк.       Тишина оседала в кабинете, напрочь закупоривая сонную артерию. Но всё ещё недостаточно сильная, чтобы заглушить мысли.       — Если решите остаться, то наш юрист Давид составит вам компанию, — Микаэль задумчиво постучал кончиками пальцев по столу, сворачивая в будничное русло. Будто та полуправда была уже не про них. — И вы сможете определиться с нашим дальнейшим сотрудничеством.       — Ах, да, — Одри отмерла, словно вспомнила, что изначально пришла на собеседование. — Тогда я найду отель поблизости…       Микаэль наблюдал, как девушка засобиралась, впрочем, не слишком торопясь уходить. Её движения были ломанными, словно она пыталась удержать на вытянутых руках информацию, что пыталась её раздавить. Что обязательно попытается раздавить и его, когда она уйдет.       — В этом нет нужды, — спокойно произнёс он. — Все сотрудники живут в этом доме. Вы можете выбрать любую комнату, если вас не потревожит такое соседство.       Микаэль встретился с её глазами, слыша каждое сомнение, каждый из десятков вопросов, кишащих в голове. Он уже успел забыть, когда это всё началось. Его неумолимая тяга к ней. Наверное, где-то между предлогами Одри остаться в его кабинете и глубоким вырезом её платья во время танца, на который он вполне осознанно бросил взгляд.       — Микаэль, — она позвала его, опуская взгляд на бланк в руках. — Я бы хотела оставить свидетельство у себя. На время, — она поторопилась оправдаться. — Надеюсь, это не будет проблемой?       — Нет, не будет.       Он вернулся за стол, в поисках мультифоры, любого предлога, чтобы перестать на неё так неотрывно смотреть и слышать мысли, исполненные недоверия. Ему так сильно хотелось сжать её в объятиях, чтобы она вспомнила и всё это чистилище осталось позади. Так легко и наивно.       Микаэль уже хотел нажать на сигнал вызова, как дверь распахнулась сама по себе.       — Ну что, моя самая лучшая напарница снова в команде?       Голос Давида оказался слишком искрящимся для воронки, образовавшейся на месте кабинета. И, видимо, парень понял это сам, замечая топкое молчание и документ, который Одри всё ещё сжимала в руках. Микаэль перехватил его взгляд; его выдержка уже шла рябью от стремительного потока вины.       — Давид, это, как ты помнишь, Одри. Но она пока что не помнит нас.       — Никогда ещё второе знакомство не доставляло столько радости, — Давид коротко кивнул девушке и подмигнул в ответ на её вопросительный взгляд.       — Покажешь Одри дом? — Микаэль облокотился на стол, находя опору. — Завтра буду ждать вас в кабинете. Я надеюсь, вы решите остаться, — он внимательно посмотрел на Одри.       Так было правильно. Повторять почти заготовленный сценарий, обходя острые углы. Это то, о чём они договаривались, верно? Тогда откуда здесь появлялась эта чёртова вина.       — Разумеется, она решит остаться, — широко улыбаясь откликнулся Давид, открывая перед девушкой дверь. — Мы так весело проведём время, что у сомнений не останется выбора. Так?       Одри вышла из кабинета, и только в коридоре обернулась на Микаэля, кивнув ему на прощание. Его взгляд застыл на ней каплей воска, покуда не закрылась дверь.

***

      — Так, стало быть, ты, ведьмочка, совсем ничего не помнишь?       — Ведьмочка? — Одри иронично улыбнулась прозвищу, которое показалось ей смутно знакомым.       — А разве я не прав? — Давид лучезарно улыбнулся и закрыл за ними дверь кабинета.       Одри наконец-то выдохнула: с грудной клетки свалился непомерно тяжёлый камень. Присутствие Микаэля усложняло и без того странный день, но Давид принёс с собой реальность, которая ещё не успела пропитаться ожиданиями. Он вошёл в стремительно густеющее пространство ураганным ветром, и Одри чувствовала, как лёгкие сами собой расправляются, вбирая эту дикую свободу. Так жадно, будто кто-то сдёрнул плотную маску с её лица, пока она задыхалась примерно последний десяток лет.       Поймав на себе взгляд Давида, она улыбнулась, ощущая, как плечи опускаются на полдюйма.       — Не совсем, но… Ваше агентство точно нет. И всех вас тоже.       Одри с любопытством разглядывала старомодное, чуть ли не антикварное убранство дома, продвигаясь по длинному коридору за Давидом. Расписные вазы стояли на не менее вычурных деревянных столиках. Ей смутно казалось, что она помнила это отполированное дерево на ощупь, но не то чтобы это было какой-то уникальной тактильной памятью. Одри действительно впервые видела «Астрею». И людей, с которыми, судя по всему, делила кров.       — Лично я не прочь познакомиться заново, — Давид шёл чуть впереди, развернувшись к ней вполоборота, и его кудри подпрыгивали в такт шагам, ловя свет из высокого окна. — Если наш начальник тебя утомил разговорами, то не пугайся, не все тут у нас такие унылые.       — Микаэль утверждал, что он мой муж… — Одри покрутила кольцо, срывая его с кожи, словно оно успело врасти в неё за тот бесконечный разговор. Нагретое телом золото ощущалось чужим, как молния платья между лопаток, которую застегнул кто-то другой. — Так что скука — последнее, что я сейчас испытываю.       Давид обернулся, и привычная лёгкость на его лице сменилась улыбкой. Такой понимающей, что Одри вмиг почувствовала, как от неё прямо сейчас ускользает что-то важное. С каждой секундой, проведенной в «Астрее», оно терялось и навсегда растворялось в вечности. Скусывая губу в кровь, Одри понимала, что это «нечто» было настолько ценное, что теперь пустота, образовавшаяся на месте потери, заглатывала её целиком.       Давид молча засунул руки в карманы брюк, ничуть не смущаясь повисшей паузы, и Одри вдруг поняла: он явно знал больше, чем говорил. Настолько, чтобы не задавать лишних вопросов.       — Вот это скорость, ведьмочка, — Давид хмыкнул, и задумчивость мгновенно слетела с его лица, оставаясь невидимой тенью ностальгии в уголках глаз. — Не успела устроиться на работу, а уже окольцевала начальника. Уважаю такое повышение в первый же день.       — Хочешь сказать, за это полагается премия? — она вопросительно изогнула бровь.       — Уверен, Микаэль что-то придумает.       Одри фыркнула. Смех вышел коротким и неожиданным для неё самой. Обстоятельства совершенно не располагали к веселью, но с Давидом было до не приличия легко, что рассмеяться в его компании было самой естественной вещью на свете. Рядом с ним её амнезия переставала быть катастрофой и становилась просто временной трудностью. Досадной, но не смертельной.       — Вот видишь, ты уже смеешься. В каминной от твоей печали не останется и следа, поверь.       Давид толкнул тяжелую дубовую дверь и жестом пригласил её пройти внутрь.       — Осторожно, ступенька.       Одри в последний раз обернулась на кабинет Микаэля, оставшийся в пустом коридоре. На тёмной двери блестел рассеянный дневной свет и падал на ручку, намереваясь открыть. Одри поёжилась и отвернулась. Нет. Последнее, что она сейчас хотела — это снова встретиться с его неестественно спокойными глазами. Светло-голубыми, пробирающими холодом насквозь.       В каминной лениво тлели угли, опаляя свечением мягкие диванчики. У дальней стены тянулась барная стойка, и Одри сразу заметила сгорбленную фигуру, сидящую за ней. Крупный темнокожий мужчина нависал над столешницей, задумчиво крутя в пальцах стакан.       — А вы неплохо тут устроились, — усмехнулась Одри, кивая на меховой ковер, который явно тянул на её месячное жалование.       «Бывшее жалование», — она мысленно поправила себя. Давид повернулся к ней и невинно вскинул брови, не сбавляя движения.       — Работа у нас рискованная. А за риск принято платить.       — Уж о риске я знаю не понаслышке.       Одри буквально почувствовала отдачу пресс-папье в ладони, которое обрушила на голову напавшего на неё пациента. Это было не совсем то, чем стоило бы хвастаться психиатру, но… Но.       — Да неужели? — обрадовался Давид, и Одри второй раз за день показалось, что она произнесла мысли вслух. — Тогда ты обязана рискнуть и попробовать мой фирменный коктейль. Я называю его «Шёпот грешницы».       Давид уже обошёл стойку и пробежал пальцами по ряду бутылок, останавливаясь на самой начатой.       — Всех от него так и тянет раздеться. Так что будь осторожна — бросает в жар.       Он покачал бутылкой в воздухе, приглашая её вместе сыграть эту партию. Рубиновая жидкость ловила тёплые искры ламп, искушая ответить «да».       — Да неужели? — Одри вернула его же вопрос и устроилась на барном стуле, поправляя подол юбки. — А не боишься, что твой «Шёпот» бросит в жар тебя?       — Я ничего не боюсь. — Давид прищурился в улыбке. — Кассиэль?       Он коротко кивнул темнокожему парню, что всё это время молчаливо наблюдал за их разговором, и тот хмуро кивнул в ответ. Одри улыбнулась уголком губ, чувствуя, что, наконец, позволяет себе расслабиться. Это было такое приятное чувство, — будто она всю жизнь заигрывала с барменами в полупустых каминных и чувствовала себя в этом абсолютно в своей тарелке.       Давид хозяйничал за стойкой, наполняя шейкер льдом, и Одри облокотилась на столешницу, стараясь занять поменьше места, чтобы не беспокоить, по всей видимости, ещё одного коллегу. Кассиэль даже не повернул головы, но девушка чувствовала кожей, как воздух вокруг него холодел на пару градусов сильнее с каждой порцией алкоголя, которые Давид щедро добавлял в шейкер.       — Привет? — её голос прозвучал вопросительно, срывая слабое звено со сдерживающей парня цепи.       — Она и так ничего не помнит, а ты решил её спаивать, — Кассиэль мрачно прокомментировал решение Давида, бросив быстрый взгляд Одри, как будто вовсе опасался смотреть.       — Я умоляю, скучный вечер в этих унылых стенах память ей не вернёт.       Давид достал бутылку с густым сиропом, который вспыхивал на свету алыми волнами и стелился черничной кромкой по дну. Одри наблюдала, как он раскладывал по стаканам звонкий лёд, собирая коктейль в единое целое. Подсветка бара играла в стёклах бутылок, преломляясь цветными бликами на стенах и ровном профиле Давида. И было в этих бликах что-то до боли знакомое. Это чувство было таким же цветным, как отсвет гирлянды в бренди. Уютное, почти забытое ощущение своего дома. Одри буквально чувствовала неровность бокала под пальцами, а рядом — людей, с которыми не нужно было притворяться кем-то ещё. Она знала этот бар. Одри была уверена, что смеялась, молчала и спорила здесь десятки раз. И сотни раз слушала, как звонко бьётся лёд о стенки шейкера.       Так же, как сейчас.       — Стало быть, и с тобой мы знакомы?       Одри повернулась к Кассиэлю, и вопрос сорвался с губ сам собой чуть резче, чем она хотела. С вызовом, который она не собиралась вкладывать, но вряд ли бы кто-то принялся её судить. Парень закатил глаза и тяжело вздохнул. В этом жесте было столько усталости, что любой другой на месте Одри, наверное, обиделся. Но она почему-то нет.       — Только не говори, что тебе придётся всё объяснять заново.       Кассиэль повернулся к ней всем корпусом, и его тёмные глаза уставились прямо на её лицо. Он смотрел так, как смотрят на котёнка, который в сотый раз опрокинул миску с молоком — раздражённо и умоляюще одновременно, будто хотел сказать: «Ты это сейчас серьезно?». Будто злился на саму ситуацию, в которой все они оказались.       — Не ты ли рассуждал о моей потере памяти?       — Так его, ведьмочка, — Давид подал голос из-за стойки, подбрасывая в воздух шейкер. Льдинки внутри него ударялись о стенки кристальным звоном: чистым и высоким. — Смирись, Кассиэль. Сам больше всех хотел отмотать время назад. Считай, получил, что хотел.       — То, что я хотел, сейчас не имеет значения, — Кассиэль нахмурился. Напряжение, которое он пытался скрыть, выливалось в крепкий хват стакана. — Микаэль не одобрит ваши посиделки.       — Поэтому мы у него разрешения и не спрашиваем, — Давид стукнул шейкером о столешницу и подобрал двумя пальцами стаканы. Они звякнули стеклянными рёбрами друг о друга. — Микаэль сейчас ничего не одобряет. Впервые за сотню лет нашёл себе красавицу жену, и та его забыла.       Он улыбнулся и подмигнул Одри. Его зрачки сверкнули в янтарном свете бара, и она почувствовала, как уголки её собственных губ поползли вверх. Безнадёжно заразительно.       — Так уж и за сотню лет? — она постучала ноготками по столешнице и подалась вперёд, смотря на мужчину с напускным недоверием.       — Фигурально, — Давид мотнул головой, и его кудряшки весело заплясали по кромке лба. — Хотя как знать. Я бы поставил на три сотни лет воздержания. А ты, Кассиэль?       Парень недовольно поднялся со стула, проскрипев ножками по паркету. Он распрямился над барной стойкой настоящей горой, и Одри поразилась тому, сколько в нём было сдерживаемой силы.       — Я ухожу. Проверю сад. — Кассиэль допил остатки воды и твёрдо поставил стакан на стойку. — Напьётесь — лично поставлю решётку на бар.       Он обернулся к Одри, отыскивая хотя бы крошечный островок ответственности, к которому можно было воззвать.       Безуспешно.       — Только один стаканчик «грешного» напитка Давида — не больше. Обещаю!       Одри примирительно вскинула ладонь, посылая Кассиэлю очаровательную улыбку — одну из тех, что должны обезоруживать даже самых стойких, но у парня словно был иммунитет к её уловкам.       — Тц, — Кассиэль недовольно покачал головой, понимая, что взывать было не к кому, и вышел в сад, бесшумно закрывая за собой дверь.       — Не обращай внимания, он всегда такой, — Давид подтолкнул ей напиток. Он светился на дне стакана крупными льдинками, закованными в пурпурный ликёр. — Попробуешь?       Одри обхватила пальцами низкий стакан и поднесла к губам. В нос ударил аромат черничного алкоголя, и густая жидкость обожгла горло.       — Ничего себе… Кхм… — она закашлялась от неожиданной крепости.       — Ну что, расскажешь какими судьбами, Одри? — Давид сократил дистанцию и отпил коктейль, ни разу не поморщившись. — Или может хочешь о чём-то спросить? О чём-то неудобном?       Она покрутила стакан, слушая, как тихо лязгает лёд о плотное стекло. Подсветка бара растекалась по запястьям багряным пятном, заканчиваясь в обручальном кольце. Одри не нравилось чувство погони за ответами. Это ощущалось почти как в детстве: судьба играла в салки, приберегая для победителя бумажный стаканчик с ядом в осаждённой силовиками церкви.       — Думаешь, это правда? — она скептично подняла бровь, не договаривая вопрос. Это и не требовалось, настолько очевидно тема висела в воздухе.       — Из всех вопросов ты, ведьмочка, выбрала самый неприличный?       Давид ответил на удивление тихо, придержал кромку стакана у самых губ и сделал большой глоток, прежде чем добавить:       — Будь это подделка, регистратору бы дорого обошлась его маленькая шалость с печатью. Я в этом кое-что знаю.       — Ах да! Ты же у нас юрист, — Давид молча поднял бокал и Одри улыбнулась, нервно пожав плечом.       Свидетельство. Точно. Она почти успела забыть об этом неудобном факте, разрушающем теорию лжи. Не то чтобы свидетельство о браке было сложно подделать, но Микаэль не производил впечатление человека, который стал бы марать руки ради сомнительной выгоды. У Одри было до смешного мало финансовых сбережений. И ещё меньше — ценных вещей. Целая жизнь, умещающаяся в ручную кладь.       Она подняла голову, услышав ироничное цоканье Давида:       — Ц-ц-ц, — он покачал головой. — Пока мы не поддались всеобщему унынию, предлагаю поговорить о другом.       — Не так уж просто найти свободную тему, когда на тебя свалился внезапный брак, — Одри улыбнулась и отпила коктейль, ягодные нотки впивались в рецепторы, отлично разбавляя мысли.       — Понимаю, — Давид тихо усмехнулся. — Но вряд ли я тот, кто должен тебе об этом рассказывать. К тому же, ты у нас психиатр. Скажи, — он пристально посмотрел ей в глаза: — бывает такое, что человек ничего не забыл, а просто... не хочет вспоминать? Как тебе такой взгляд на вещи?       Одри наблюдала за тем, как подсветка бара преломляется в его зрачках. Давид знал больше, чем говорил. Или мог сказать. Это знание читалось в его глазах.       — Теоретически такое возможно, но… — Одри задумалась, рассматривая тлеющие угли в камине. — Диссоциации должны быть в анамнезе. Или потеря памяти произошла в ответ на травмирующее событие.       — Но ни то, ни другое не относится к тебе, верно, ведьмочка? — Давид игриво прищурился, явно наводя её на какую-то мысль, но Одри не могла ухватить её за хвост.       — Верно…       Верно же? Уголёк в камине развалился надвое, выбрасывая в воздух сноп искр. Они взмыли, на мгновение зависнув в воздухе, и погасли, не оставив после себя и следа.       — Твоя задумчивость очаровательна и я мог бы любоваться тобой до самого утра, — Давид убрал их опустевшие стаканы и поманил её за собой. — Но как ты смотришь на то, чтобы украсть себе самую лучшую комнату в этом доме?       Одри поднялась с барного стула только сейчас замечая, что за окном сгустились сумерки. И что сама она смертельно устала.       — Прекрасная идея, — она подавила зевок. День, начавшийся так рано, стремительно подходил к концу, но её мозг настолько устал различать странности, что остатки глюкозы предпочитал тратить на поддержание приятного разговора.       Они прошли по знакомому коридору и поднялись на второй этаж. Давид открыл первую дверь, и комната показалась Одри знакомой. Не удивительно, если все утверждали, что она уже была здесь.       — Не это ли была моя комната? — Одри медленно прошла внутрь, чувствуя, что совершенно не хочет никуда уходить.       — А как ты думаешь? — губы Давида растянулись в широкой улыбке, совершенно не скрывающей правильность её догадки.       — Кажется, твой коктейль способен возвращать память, — Одри усмехнулась, искренне радуясь, что начинает вспоминать.       Давид вскинул брови и поднял ладони с наигранной покорностью:       — Тогда я пожалуй, пойду, пока он не явил свой эффект, — он понизил голос. — А то ещё в нашем Микаэле взыграет ревность.       — Ты же говорил, что ничего не боишься, — рассмеялась Одри, чувствуя, как стремительно меняется атмосфера, растворяя в черничном алкоголе все тревоги.       — Так и есть. Но переходить дорогу начальству слишком расточительно. — Давид многозначно похлопал по карману. — Располагайся, Одри. Увидимся утром.       Он отсалютовал двумя пальцами на прощание и закрыл за собой дверь.       — Увидимся утром.       Одри облегченно упала на кровать и распластала руки. Чувство, такое забытое и запоздалое, накрыло её мягким покрывалом. В этом странном доме, посреди недосказанности, оно ощущалось почти настоящим. Тем, что Одри искала так давно, и по иронии нашла в «Астрее». Она закрыла глаза, проваливаясь в глубокий сон, наконец-то чувствуя себя дома.

***

      Густая трава гасила тяжёлую поступь, исключая любую возможность обнаружения приближающихся шагов. Сад пустовал, как и пустовал сам дом, зияющий черными проёмами окон, которые не так уж давно лишились стёкол. В лиловых сумерках заливался соловей, напоминая, что всё это было, в общем-то, реально.       Разрушенный дом, почерневшие в пожаре стены, бригады, разбирающие завал, и разгромленный сад.       Мужчина неслышно прошёл по дальней кромке стихийных зарослей, где раньше стояла статуя женщины в полный рост. Сейчас постамент был пуст, только под ним лежали светлые каменные обломки.       Он поднялся по ступенькам чёрного хода, беззвучно отворяя еле державшуюся дверь и незаметно проскользнул внутрь. Паркет был сплошь и рядом засыпан пеплом и истоптан ботинками, будто дом даже не собирались восстанавливать. Мужчина обвёл взглядом покрытые сажей стены и, впрочем, невольно согласился с подобным решением. Восстанавливать здесь было нечего.       Кроме одной детали, ради которой он вернулся сюда.       Он посмотрел на второй этаж. Лестница дома кое-как уцелела, и сверху была возня. Кто-то подходил к спуску. Мужчина спрятался в тени винтовых ступенек, скрывая себя от лишних глаз. Он мог бы сразу ворваться в нужную ему комнату и взять то, что должен был взять, но… что-то толкнуло поступить по-человечески. Возможно, слишком человечная просьба, по которой он вернулся сюда.       Мужчина поднялся на второй этаж, задерживая ладонь на ручке покрывшейся копотью двери. Он знал, что комната за ней успела выгореть дотла, но всё равно задержался на пару секунд на пороге. За стеной послышались шаги и двое работяг вышли в коридор, бросая покорёженные балки прямо на пол. Мужчина тихо отошёл к двери, теряясь в тени.       — Чёрт возьми, сколько ещё нам разбирать это пепелище? И зачем? — он сплюнул прямо на пол и утёр мокрый лоб рукавом робы. — Проще снести этот дом, и дело с концом.       — Проще-то проще, Фрэнк, — прозвучал уставший мужской голос, и через несколько секунд второй силуэт подтянулся в коридор. — Только дали задание разбирать. Видать, важные господа тут жили. Гляди, что нашёл.       На пол, к обломкам дерева, упала раскрытая тетрадь, испещрённая рисунками крыльев и надписями, содержащими слово «Зверь». Стоявший в тени мужчина криво ухмыльнулся, намётанным глазом узнавая в подобных надписях личный дневник.       — Небось какие-то художники жили.       — Или больные, — тот, кого назвали Фрэнком, повторил это голосом человека, уставшего твердить очевидное. — У них подвал был полным ловушек. Вторая бригада еле ноги унесла. Ладно, — он снова сплюнул на пол, отпинывая к остаткам стен выгоревший мусор, — пора закругляться.       Шаркающие шаги удалялись в длинном коридоре, и окончательно стихли на первом этаже. Мужчина повременил пару минут, прежде чем повернул дверную ручку и вошёл в спальню.       Как он и ожидал, за дверью едва ли угадывались очертания бывшей комнаты. Уютной, впрочем, насколько он мог знать, хотя совсем был не должен. Он прошёл по краю стены, отодвигая носами туфель обломки дерева и переливающуюся даже в полумраке ткань, заставляя себя не думать о её предыстории.       Подошёл ближе к груде, где по памяти стояла кровать, и наклонился, всматриваясь в темноту. Он мог бы сравнить себя со спятившим от горя хозяином дома, пытавшимся отыскать хоть крохи ценного, чтобы заложить на рынке в отчаянной попытке отбить потери. Но в отличие от такого бедолаги мужчина прекрасно знал, что делает.       Он опустил руку на пепел, так и оставшийся лежать волнами, словно выгоревший плед, и его правильные черты лица разукрасила усмешка. Под пальцами тихо пульсировало тепло. Мужчина наклонился к источнику, и мягко произнёс, точно зная, что будет услышан:       — Ну и что ты снова здесь забыла, хитрая ты лиса?