опоздание

В школе №14 осеннее утро встретило учеников привычной суетой. В коридорах пахло дешевой тушенкой из столовой и хлоркой. На двери учительской всё еще висело объявление, напечатанное на обычном листе А4: «С 1 сентября в нашей школе начинает работу новый учитель истории - Пётр Олегович Гуменник. Желаем успехов!» Лист уже успел пожелтеть по краям, но никто его не снимал. Никто из учеников 10-го «Б» не придал этому значения. Ну, новый учитель. Подумаешь. У них их и так каждый год меняли, как перчатки. Историчка Марья Ивановна ушла на пенсию, кто-то пришел на её место. Обычное дело. Сплетничали только первые пару дней: «Он молодой», «У него волосы длинные», «Говорят, из Питера приехал». А потом забыли. Уроки истории как были скучными, так и остались. Илья Малинин проспал звонок. Будильник на телефоне противно запиликал в 7:30. Но Илья лишь перевернулся на другой бок, укрывшись драным одеялом с головой, и провалился обратно в тяжелое, липкое забытье. В комнате воняло перегаром. Вчерашним, застоявшимся, въевшимся в обои и старый диван. Родители заявились под вечер - оба пьяные, шумные, злые. Мать сразу начала орать, что они «нищие», а отец требовал денег, толкая Илью в плечо. Илья молча сунул им две тысячи - последние, что откладывал на еду и хотя бы на минимальные продукты - и закрылся в своей комнате. Дверь он подпер стулом, потому что в прошлый раз отец ломился. Сидел на полу, слушал, как мать матом ругается с отцом на кухне, как гремят тарелки, а потом хлопает входная дверь. Они ушли. Или уснули прямо на полу в коридоре. Ему было всё равно. В съемной однушке на окраине, где стены были оклеены газетами вместо обоев, а старая чугунная батареля еле грела, не было места для уюта. Холодильник гудел, как больной. Внутри - половина буханки хлеба, плавленый сырок и пустая бутылка кефира. В ванной не работала горячая вода уже третью неделю. Илье было шестнадцать. Он носил дешевые джинсы с затертыми коленями и серую толстовку на молнии, из-под которой выбивались белые, как снег, кудри. Лицо у него было красивое - тонкие черты, бледная кожа, сине-серые глаза, которые когда-то, говорят, светились, а теперь смотрели с усталой безнадежностью. Он почти не улыбался. Разве что по привычке - криво, одним уголком губ, чтобы отстали. Он умылся ледяной водой из-под крана, натянул ту же толстовку, сунул в рюкзак одну тетрадку - какая разница, всё равно он ничего не пишет - и вышел на улицу. На улице было серо. Ранняя осень в этом городе означала вечный мелкий дождь, лужи, в которых отражались голые ветки, и ветер, пробирающий до костей. Илья сунул руки в карманы и пошел в сторону школы, даже не думая торопиться. Всё равно опоздал. Всё равно похуй. У школьных ворот, на лавочке под кривой березой, его ждал Вадим. Вадим Дорохов был лучшим другом Ильи - если слово «лучший» вообще имело смысл для человека, который никому не доверял. Они дружили с пятого класса, с тех пор, как Вадим вступился за Илью перед старшеками, которые отжимали у него деньги. Вадим был крепким, коренастым, с коротким ежиком русых волос и вечно улыбчивым лицом, на котором даже осенью умудрялись появляться веснушки. Он был из нормальной семьи - папа водитель автобуса, мама медсестра, по вечерам они вместе смотрели сериалы и пили чай с печеньем. Илье иногда хотелось задушить Вадима за то, что он такой… правильный. Но в то же время именно Вадим был единственным человеком, который звонил ему вечером просто спросить, поел ли он. — Ну у тебя и видок, — сказал Вадим, оглядывая друга. — Опять не спал? — Спал, — буркнул Илья, останавливаясь рядом и доставая сигарету. — Спал так, что теперь хочу спать еще больше. — Родители? — А кто же еще. Илья прикурил дешевую сигарету - «Винстон» синий, - и глубоко затянулся, закрыв глаза. Дым обжёг легкие. Хорошо. — Ты знаешь, что первый урок уже кончился? — спросил Вадим, поглядывая на часы. — Догадываюсь. — Илья, ты и так почти не ходишь. Тебя выгонят. — И что? — Илья выдохнул дым в сторону дождя. — Выгонят - ну и хуй с ними. Одно рабство сменю другим. Вадим вздохнул. Этот разговор они вели уже раз двадцать. Бесполезно. — Ладно, давай хоть на второй зайдем. У нас новая история, говорят, нормальный мужик. Молодой. Может, тебя заинтересует. Илья фыркнул. — История. Мертвые дядьки и даты. Кого это ебет? — Того, кто сдавать экзамены будет. — А я не буду. Вадим промолчал. Он знал, что Илья блефует - иногда, ночью, в переписке, Илья писал, что хочет «вырваться из этого говна», что поступит куда-нибудь, что уедет, что всё изменит. А днём - снова этот панцирь. Снова «похуй». Вадим привык. Он просто похлопал друга по плечу, затушил его сигарету (потому что прямо у школы нельзя, Илья, ты чё, совсем?) и потянул в здание. В коридорах второго этажа уже шли уроки. Тишина, только из-за закрытых дверей доносились приглушенные голоса. Илья и Вадим поднялись на третий, к кабинету истории. Вадим осторожно приоткрыл дверь, заглянул внутрь. — Извините, мы опоздали, можно?.. — Нельзя, — раздался спокойный, ровный голос, от которого Вадим почему-то сразу захотел стать маленьким и незаметным. Но Илья уже толкнул дверь плечом - шире, вошёл на полшага вперёд, лениво оглядел класс, учителя у доски и выдал, растягивая слова: — О, простите, мы, кажется, не туда. А где тут у вас столовая? Класс замер. У доски стоял мужчина. Волосы - тёмные, длинные, до плеч, аккуратно зачёсанные назад, открывали высокий лоб. Одет в чёрную водолазку с длинным рукавом и строгие брюки. Никакой лишней мимики, никакой улыбки. Он смотрел на опоздавших так, будто они прервали его речь перед ООН. — Ты кто? — спросил он, не повышая голоса. — Малинин, — Илья ухмыльнулся, стараясь выглядеть увереннее, чем был. Он чувствовал, как все одноклассники пялятся на него — кто с ужасом, кто с предвкушением скандала. — А вы, простите, наш новый сторож? Потому что у нас на первом этаже дверь скрипит, я бы на вашем месте занялся. В классе кто-то хихикнул. Гуменник не улыбнулся. Он медленно, очень медленно закрыл журнал, который держал в руках, и сделал шаг к Илье. Потом ещё один. Илья не отступил - принципиально, хотя внутри всё сжалось. Учитель был выше, старше и смотрел так, будто знает про Илью всё - про пустой холодильник, про пьяных родителей, про то, как Илья вчера не выдержал и разревелся в подушку. И всё это ему не нравилось. — Я Пётр Олегович Гуменник, — сказал он тихо. Так тихо, что класс замолчал окончательно, даже шепотки прекратились. — Я ваш новый учитель истории. И я не помню, чтобы приглашал на свой урок посторонних. У тебя есть уважительная причина опоздать, Малинин? — Ага, — Илья кивнул, стараясь не отводить взгляд. — Я не выспался. — Не выспался, — повторил Гуменник, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. Тогда, раз ты такой отдохнувший, ответь на простой вопрос. В каком году произошла Куликовская битва? Илья пожал плечами. Он знал ответ - даже он, прогульщик, помнил эту дату со школы, она вбивалась во все учебники. Но сказать? Промолчать? Сделать вызов? — А какая разница? — сказал он с вызовом. — Всё равно все умерли. В классе стало очень тихо. Вадим за его спиной тихо застонал. Гуменник не взорвался. Не закричал. Он просто стоял и смотрел на Илью с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «брезгливое любопытство». Как будто нашёл на полу дохлого таракана и размышлял, наступать или обойти. — Выйди, — сказал он наконец. — Что? — Ты слышал. Выйди из моего класса. Оба выйди. После уроков зайдёшь ко мне с дневником. Оба. А пока - не тратьте моё время. Илья открыл рот, чтобы огрызнуться - что-то про «сами вышли», про то, что он вообще не обязан тут сидеть, про то, что история - это для дебилов. Но слова застряли в горле. Не от страха - Илья не боялся ни учителей, ни директора, ни даже участкового, который пару раз приходил на «семейные разборки». А от чего-то другого. От странного, непривычного ощущения, что этот человек действительно видит его - и не собирается терпеть. Он развернулся, громко хлопнув дверью, и пошёл по коридору. Вадим вылетел за ним следом. — Ты чокнулся? — прошипел Вадим, догоняя. — Совсем чокнулся? Он же новый, мы его вообще не знаем, вдруг он реально злой? — А мне насрать, — бросил Илья, но голос дрогнул. — Пусть отчисляет. Или родителей вызовет. А родителям насрать. Он спустился на первый этаж, сел на подоконник широкого окна в холле - прямо под плакатом «Курить - здоровью вредить!» - и достал сигарету. — Ты прямо в школе курить собрался? — Вадим оглянулся на пустой коридор. — А кто увидит? — Илья прикурил, глубоко затянулся. Руки слегка тряслись. Он сам не понял, почему. — Все на уроках. — Учителя ходят. — Ну и пусть ходят. Он выпустил дым в потолок. Вадим сел рядом, тяжело вздохнул. — Слушай, а этот новый… странный какой-то. Волосы длинные, как у девчонки. И взгляд такой… как будто людей не любит. — Как и я, — усмехнулся Илья. — Мы с ним поладим. — Я бы на твоем месте не шутил. У меня от него мурашки. — У тебя от всех мурашки, ты у нас неженка. Вадим толкнул его плечом. Илья толкнул в ответ, почти улыбнувшись. Почти. Они сидели так минут десять, пока не прозвенел звонок с урока. Коридор наполнился шумом - хлопали двери, кто-то орал, кто-то смеялся. Илья затушил сигарету о подоконник и спрятал бычок в карман, чтобы не оставлять следов. И в этот момент из лестничного пролёта вышел Гуменник. Он направлялся в учительскую, но, увидев Илью, остановился. На мгновение. Взгляд скользнул по затушенной сигарете, по серой толстовке, по нахальному лицу. Илья поднял голову. Улыбнулся той самой кривой ухмылкой. — Пётр Олегович, а вы не подскажете, когда следующая перемена? А то я без вас скучаю. Гуменник не ответил. Он прошёл мимо, чеканно ступая по линолеуму, и скрылся за дверью учительской. Но за секунду до того, как дверь закрылась, Илья успел заметить в его глазах что-то странное. Не гнев. Не раздражение. Что-то более глубокое и тёмное. Интересно, — подумал Илья, вставая с подоконника. Очень интересно. Он ещё не знал, что эта случайная встреча перевернёт его жизнь - сначала подарит ему надежду, а потом уничтожит всё, что осталось. — Пойдём, что ли, на биологию? — спросил Вадим, теребя лямку рюкзака. — У нас Зинаида Петровна, она злится, если опаздываем. — Пойдём, — неожиданно легко согласился Илья. Вадим удивлённо моргнул, но спорить не стал. И они пошли по коридору - двое подростков, один из которых уже давно перестал верить в добро, а другой всё ещё надеялся его вытащить. В классе Илья сел за последнюю парту, у окна, и уставился в мокрое стекло, за которым моросил дождь. Он думал о новом учителе. О его спокойной жестокости. О том, как тот погасил его сигату - без слов, просто взяв из рук, как у нашкодившего щенка. Почему-то от этого воспоминания стало тепло в груди. Непривычно. Тревожно. Илья не знал, что это первый снежок перед лавиной