Вернутся к фанфику
⠀
11 апреля 2026, 00:00— Тенма-сан, Ваша помощь и поддержка станут нам неоценимой опорой. Полагаю, мне и говорить не стоит о щедрой награде. Наш союз будет выгоден двум сторонам. Представьте только, сколько мы сможем выжать из северной границы города, если встанем плечом к плечу…
Слова звучат особенно отчётливо в небольшой комнате. Толстые стены и отсутствие окон лишь служат к созданию картинной и картонной «будки переговоров» из дешёвого фильма.
Руи скашивает глаза на стопку бумаг перед главой и отводит взгляд в сторону, расправив плечи. Разговор он слушает вполуха, знает, что ничего дельного из него не унести. А оттого он, из праздной скуки, берётся за второе по интересности дело: изучение тех, с кем ему не посчастливилось оказаться в этом месте.
— И в чём заключается эта «щедрая награда»? Удивите меня, — негромкий ровный голос прокатывается по комнате и вбивает мужчину в состояние ступора. Голос, лишённый эмоций, способных предать истинные мысли своего обладателя.
За столом повисает мёртвая тишина. Мужчина запинается и опускает глаза, нервно постукивая пальцами по деревянной поверхности. Забавно, как он старается смотреть куда угодно, но не на Цукасу. Что оказывается труднее, чем можно представить.
— В чём дело? На данный момент я не могу найти даже близко подходящего предлога вмешиваться в ваши отношения с другой группировкой. Моё решение останется неизменным, пока я не услышу достойный аргумент.
— Н-но ведь я уже говорил, мы в долгу не останемся. Сорок процентов с пути Ваши. Это значительно больше того, что Вам предложил Кайто-сан.
Руи тихо усмехается. Выражение лица по ту сторону стола, растерянное и на грани с паникой, кажется ему безобразно смешным. За эту вольность он, правда, зарабатывает крайне выразительный и недовольный взгляд, в котором явно читается: «Прикуси язык». Чему Руи охотно подчиняется. Как бы сильно ему ни хотелось лицезреть яркую эмоцию на лице возлюбленного главы, испытывать судьбу сейчас он не собирается.
— Меня не интересует выручка с этого места, — всё тем же голосом продолжает Тенма и неспешно поднимается из-за стола, позволяя Камиширо накинуть плащ на плечи. — Если на этом всё, не вижу повода для дальнейших встреч.
— Тенма-сан! Прошу Вас… Если Вы дадите нам ещё несколько дней, мы обязательно придём к соглашению!
Мужчина подскакивает следом и бросается к Цукасе, с оглушительным звуком уронив стул. Грохот эхом отскакивает от стен, сопровождая быстрое, доведённое до автоматизма движение. Дуло пистолета упирается в грудь, вжимаясь в небрежно заправленную, полосатую ткань рубашки, а на губах расцветает лукавая улыбка.
— Научитесь принимать отказы, — мурчит Руи, кладя палец на спусковой крючок. Страх в чужих глазах подначивает в нём что-то тёмное, граничащее с удовольствием. — Поверьте, сбережёт Вам несколько лет жизни.
— Пошёл вон! Не с тобой разговариваю!
— Хм-м, непонятливый попался. Тенма-сан, что прикажете сделать?
— Прекрати тратить время впустую. Пошли.
Руи усмехается и кивает, пряча пистолет обратно в кобуру. Пальцы, однако, задерживаются у рукоятки в предупредительном жесте.
— Вам повезло, что господин сегодня в приподнятом настроении. Благодарите бога, которому молитесь.
— Тупая безвольная псина, — ядовито шипит мужчина в след.
Камиширо не считает нужным отреагировать. Не видит смысла, он слышал в свою сторону вещи гораздо хуже. Он лишь ведёт плечами и пытается отвернуться — как вдруг мимо что-то проносится. Резко, тёмной, едва заметной стрелой. Лишь спустя несколько секунд мозг угадывает в пятне Цукасу.
Замах — и кулак с чавкающим хрустом впечатывается в чужое лицо, заставляя мужчину застонать от боли и закрыть ладонями лицо, шатко отступая назад. Сквозь мясистые пальцы проступает алая кровь, заливая загорелую кожу.
Цукаса выпрямляется, потрясая ушибленной рукой в воздухе, и глухо выдыхает через нос.
— На этом переговоры можно считать закрытыми, — сухо констатирует он и отворачивается.
Руи сглатывает вязкую слюну и с трудом собирает по кусочкам только что произошедшее. Обстоятельства, правда, его тугодумия не терпят и подгоняют под спину. Камиширо подхватывает с пола дорогое пальто и, аккуратно расправив его, широким шагом спешит следом за главой.
Ему до сих пор тяжело в это поверить. За все годы в услужении Тенмы он ни разу не видел физического проявления агрессии с его стороны. Даже короткий опрос привёл к весьма простому заключению: молодой господин не любил пачкать руки и предпочитал отдавать приказы из-за кулис, управлял занесённой рукой, но не был ей хозяином — которое явно противоречило увиденному парой минут назад. Взгляд падает на чужую спину, очерчивая её силуэт вдоль позвоночника с (не)научным интересом.
— Камиширо, — не оборачиваясь, зовёт глава.
Что-то внутри щёлкает, затмевая собой остальные мысли, и Камиширо покорно увязывается следом, шагая на хоть и почтительном, но достаточно близком расстоянии.
О выражении лица Тенмы остаётся только гадать. Злится ли он? Наверное, да. Руи пытается представить в чужих глазах яростную искру и находит образ в своей голове крайне интригующим.
Воображение, хитро подмигнув, берёт его за руку и ведёт дальше, рисуя мягкую, ласковую улыбку и лёгкий румянец на щеках. А вот это уже, без малого… красиво. Очень. Сердце делает кульбит и начинает биться чаще, взволнованнее.
Естественно, эта улыбка предназначена подручному главы — и никому ещё. А что? Фантазия принадлежит Руи, улыбка, соответственно, тоже. Кто ему слово поперёк вставит? Кто запретит?
Немного странно, должно быть, представлять влюблённый взгляд своего начальника (особенно спустя пару минут после того, как он сломал другому человеку нос. За Камиширо, конечно, но всё-таки сломал), но Руи, словно ищейка, чувствует в этом двойное дно. А докапываться до правды, любой правды, его прямая обязанность.
Руи услужливо открывает перед Цукасой дверь, даруя ему обворожительную улыбку, и огибает автомобиль, садясь рядом. Наглый жест с его стороны, но не запрещённый.
— Цукаса-ку-у-ун, — нарочито медленно тянет Руи, краем глаза наблюдая за главой, едва машина плавно трогается с места. Тот сидит, подперев ладонью щёку и с привычной скукой взирая на проносящиеся мимо фонарные столбы.
За панибратское отношение любой другой на месте Камиширо давно бы получил пулю в лоб. Никто никогда не смел выходить за рамки робкого и уважительного «Тенма-сан» — до появления в рядах Руи. Он не просто вышел за эти рамки — ещё и пнул их на выходе и бросился бежать вперёд. Его цель была проста до безобразия: охота за смертью. Своей или чужой — вопрос оставался открытым долгое время. Вывести главу из себя, подлить масла в огонь и насладиться великолепным шоу. Даже если это станет последним, что он увидит в своей жизни.
Но… что-то пошло не так. Глава смерил его апатичным взглядом, сверкнувшим чем-то непонятным на долю мгновения, и отвернулся. Пропустил мимо ушей по непонятной Руи причине.
И так завязалась их игра. «Цукаса-кун» звучало в разных интонациях: пропитанное желчью, надменное, злое, колючее, ленивое и, наконец, полное терпкого обожания и доверия. Руи и сам-то не понял, когда презрение превратилось во что-то другое, а когда до него всё-таки дошло — было уже слишком поздно.
— М-м? — мычит Тенма.
Камиширо чувствует на себе цепкий взгляд, будоражащий. Он свидетельствует, что глава слушает внимательно, пусть и не показывает вида.
— Почему ты отказался от предложения?
— Почему… — повторяет глава. В его голосе вопрос не звучит, будто он пробует слово на вкус. Что-то в его тоне манит Руи, заставляет подсесть поближе, превращая профессионально-отсранённое расстояние в интимную близость. Бедро едва касается чужого, пуская мурашки по коже, скрытой плотным слоем ткани. — А ты как думаешь?
— Я? — деланно удивляется Руи, чуть склонив голову. Палец упирается в грудь в комичном жесте, вызывающим лёгкую, едва заметную улыбку в уголках губ Тенмы. Это больше, чем получают другие, и меньше, чем нужно — хочется — самому Камиширо. — Разве могу я делать умозаключения по поводу решений нашего многоуважаемого и любимого главы?
— Ты за тем и спрашивал.
— Ничего от тебя не скроешь, — вздыхает Камиширо и закидывает ногу на ногу, разглядывая потолок салона. Торопиться ему некуда, путь до штаба занимает по меньшей мере сорок минут. На размышления уходит всего пара секунд, Руи гордится тем, насколько много ему позволено знать о жизни и мыслях Цукасы. — Первостепенной причиной я бы поставил твои отношения с семьёй Аояги.
— Первостепенной? Значит, по твоему мнению, причин несколько?
— Конечно. Северная часть города целиком и полностью принадлежит им, а я сомневаюсь, что в твоих интересах вступать в открытую конфронтацию с младшим наследником.
— Хм-м-м, хорошо, — одобрительно тянет Цукаса. Внутренности стягиваются в тугой комок, пока Руи приходится почти волевым усилием сдерживать самодовольную улыбку. Когда одобрение главы стало значить так много? — Почему именно с младшим?
— Старший господин Аояги, Харумичи, вознамерился передать империю ему. К сожалению, не могу говорить о причинах и додумывать не собираюсь, однако же мне доподлинно известно, что ты провёл несколько лет в компании младшего господина Аояги и считаешь его хорошим другом.
— Тебя бы с руками оторвали за такую информацию, — не преминет вставить Цукаса. Бёдра прилегают друг другу полноценно, сокращая расстояние до непозволительного, но ни один, ни другой не торопится отодвинуться. — За сколько бы ты продал мою подноготную, Камиширо?
Негромкая музыка мягко обволакивает их, плавное движение авто по уже пустующей дороге погружает мозг в состояние незаметного транса.
Руи вглядывается в тёмные, чуть поддетые нездоровым блеском глаза, и улыбается краешком губ.
— Ни за сколько.
— Сдашь меня бесплатно?
— Пролью кровь до последней капли, но не выдам ни словечка.
— Что же побуждает такую бескорыстную преданность? Чему обязан? — Цукаса цепляется за слова.
Руи знал, что зацепится, и оттого хватает возможность. Его погоня за реакцией продолжается, но причины и конечная цель изменились до неузнаваемости по пути.
— Очаровательным глазам. И возможностью увидеть твою улыбку. Цукаса-кун, мне кажется, я заслужил хотя бы одну, не-е-ет? — канючит он.
Цукаса окидывает его нечитаемым взглядом, погружаясь в полное догадок и немой борьбы молчание, прежде чем тихо выдохнуть. Рука медленным, выверенным жестом смахивает волосы со лба, когда с губ срывается:
— Посмотрим, — что в глазах Руи уже выглядит, как победа.
Он поджимает губы, сдерживая счастливую улыбку, — и быстро терпит сокрушительное поражение, скрывая часть лица за ладонью. Этот день нужно пометить в календаре.
— Какое самодовольство.
— А ты мне за это и платишь: чтобы я много знал и самодвольничал.
— Правда? Вот это новости, — Тенма сухо усмехается и дёргает плечом. Руки устраиваются на животе, пальцы сплетаются в крепкий замок, но сидеть вплотную к своему близкому помощнику он совершенно не прочь. — Что ещё?
Руи понимает, к чему клонит Цукаса, и, перебрав в голове ещё парочку причин, продолжает:
— Во-вторых, они задействованы в торговле наркотиками и людьми, пускай к последнему прилагают руку только косвенно. Я знаю, что твоя семья никогда не марала руки о подобное и ты тоже не собираешься.
— Так. Полагаю, у тебя есть и третья причина?
— …есть, — неохотно признаёт Руи, впервые с начала разговора испытывая нервозность. Эта тема никогда не была для него чем-то особенно приятным. Больное место, так и не сумевшее толком затянуться. Оно до сих пор глухо ныло и напоминало, с чего начались эти отношения. — Мори являлся одним из спонсоров и соорганизатором аукциона пять лет назад.
— Верно. Однако же, — Цукаса немного медлит, поджав губы. Пальцы задумчиво барабанят по бедру, длинные тени пробегают по бледному лицу, — ты поставил эту причину в конец. Почему?
— Думаешь, я приводил их в каком-то определённом порядке?
— Не думаю. Знаю.
— О?
— Близкие отношения с Тойей — эмоциональный фактор, сильный. Моя неприязнь к наркотикам — принципы и то, на чём держится организация. Пойди я против них, это бы подорвало мой авторитет. Холодный расчёт. Но ты… — Цукаса вновь замолкает. Улыбка сползает с лица Камиширо, ему не нравится и не хочется чувствовать себя нагим в глазах этого человека — и в то же время что-то мелкое и мелочное в душе кричит и требует, чтобы он приоткрыл ещё одну частичку себя. Отдал и доверил, наплевав на последствия. А само присутствие этого импульса внутри себя не нравится Руи вдвойне. — Про себя ты не хотел упоминать вовсе. В чём причина?
— Я не озвучиваю то, в чём не могу быть уверен.
— Вот как? Позволь развеять твои сомнения. Как думаешь, что я приобрёл в тот день на аукционе?
Руи глупо смаргивает. Так глупо и растерянно, что очки соскальзывают с переносицы, повиснув на самом кончике носа, а губы едва размыкаются. В голове воцаряется звенящая пустота. Если так выглядит «развеивание сомнений» в глазах главы, понятия у него, признаться, странные и извращённые. Потому что яснее вот ничего не становится. Ни на каплю.
— Прости?
— О, ты надеялся на прямой ответ? — подыгрывает Цукаса. — Но ведь твоему острому уму будет бесконечно скучно, узнай он правду сразу.
— Цукаса-кун в настроении затягивать бедного, несчастного меня в запутанные игры? Что же мне делать, что же мне делать?
— Думать, Камиширо, думать. Мне казалось, в этом и заключается твоя работа.
— Допустим, — почти нараспев тянет Руи и подпирает вторую щёку ладонью, прекрасно понимая, как выглядит со стороны. Уголок губ главы дёргается. — А что, если я ошибусь и приду к неверному умозаключению?
— Ответ останется при мне.
— Какая холодная несправедливость.
— Не в моих привычках награждать за просчёты.
— Подразумевает ли это награду в противном случае?
— Соревнование без награды не возымеет большого эффекта. Потеряет свой дух, тебе так не кажется?
— Ну хорошо, — мурчит Руи, чуть склонив голову вбок. В одном Цукаса прав: возможность получения награды действительно затрагивает что-то глубинное внутри. — И я могу попросить всё, что захочу?
— В пределах разумного. И в зависимости от того, настолько точным будет твой ответ.
— Цукаса-кун ставит мне невозможные условия-я.
— Невозможные? Мне казалось, такого слова попросту нет в твоём словаре.
Руи тихо усмехается и позволяет терпкому молчанию разлиться между ними. Что ж, стоит отдать главе должное, теперь он прав сразу в двух вещах одновременно: чем непосильнее задача, тем горячее его интерес.
***
Однако, к большому удивлению Руи, машина прибывает на место назначения значительно позже. Авто мягко тормозит напротив небольшого загородного дома у кромки леса — редкое убежище Тенмы, когда в голове собиралось слишком много мыслей.
Руи открывает ему дверь и галантно подаёт руку, бережно сжимая ладонь. Прикосновение отзывается мандражом. Каждый раз.
— Решил устроить выходной? — шутливым тоном интересуется Камиширо, провожая главу до самой двери. Это рубеж, заходить за который ему попросту не положено, как бы сильно ни хотелось.
— Скорее, подумать, — бросает Цукаса не оборачиваясь и звенит с ключами, ловко отпирая замок.
Руи переступает с ноги на ногу и вежливо улыбается, старательно изображая отсутствие всякого интереса к личному пространству Тенмы. Надеется, что получается крайне убедительно.
— Что ж, в таком случае, не смею лишать нашего драгоценного главы времени наедине с собой.
— Зайди, — вдруг раздаётся спереди. Дверь остаётся распахнута, и взгляд ловит остановившегося в проёме Цукасу. Ни одна черта лица не предаёт, что творится внутри его головы, однако впервые за долгое время (если и вовсе не за время их знакомства), Руи готов поспорить, что слышит в чужом голосе просьбу, а не приказ.
— Ты ставишь меня в крайне невыгодное положение, Цукаса-кун, — вздыхает он, стараясь не выдать волнения.
— Отчего же?
— Разве я могу тебе отказать?
— Только потому, что я твой босс? Или есть другая причина?
— Боюсь, первый вариант тебя совершенно не устроит.
— С чего ты это взял? — парирует Тенма, скрестив руки на груди. Лёгкая улыбка закрадывается в уголок губ, когда он вскидывает бровь. — Если твоё согласие подвязано исключительно статусом наших отношений, в таком случае спешу обрадовать: у тебя есть возможность отказаться. Я не собираюсь удерживать тебя здесь насильно, моё приглашение исключительно… личного характера.
Короткий смешок слетает с губ.
— Ты только что сделал это приглашение ещё более неотразимым, Цукаса-кун. В моём кодексе чести приглашения личного характера нужно принимать под стать.
Он делает несколько шагов следом, позволяя закрыть за спиной дверь. Глаза с трудом привыкают к темноте, различая очертания мебели в коридоре, прежде чем негромкий щелчок заливает помещение светом.
— Кодекс чести? Не знал, что он у тебя есть, — откликается Цукаса, напоминая о своём присутствии.
Руи мгновенно берёт себя в руки и оборачивается, снимая пальто с плеч главы и аккуратно вешая его на крючок.
— Ах, такие жестокие слова. Они ранят меня в самое сердце. Как же мне быть дальше?
— Придётся как-то пережить эту напасть.
Камиширо хитро улыбается и увязывается следом, с жадным любопытством осматривая окружение.
Внутри дом оказывается не таким маленьким, как казалось снаружи. Полупустые, аскетичные комнаты, почти полное отсутствие личных вещей или фотографий, как-либо связывающих это место с его владельцем.
Руи даже чувствует укол сожаления: всё-таки в его глазах эта возможность могла позволить, в первую очередь, узнать о главе немного больше. А получилось так, что вопросов в голове рождается всё больше и больше.
— Ты голоден? — вдруг спрашивает Цукаса, остановившись перед одной из дверей.
Руи смаргивает, прогоняя прочь пока бесполезные размышления — он обязательно вернётся к ним позже, — и качает головой.
— Хорошо.
Однако есть кое-что, что всё-таки позволяет Камиширо заглянуть во внутренний мир этого человека. В соседней комнате оказывается небольшое фортепьяно, расположенное у панорамного окна, выходящего на лес. Во всём остальном помещение кажется безобразно голым и безликим, но одно наличие музыкального зала является крайне любопытной зацепкой для Руи.
— Не думал, что ты играешь, — предлагает он вместо роя сбивчивых догадок, постепенно выстраивающихся в стройный ряд.
— Играю — громкое слово, — тянет Тенма, усаживаясь на банкетку. Ладонь мягко похлопывает по кожаной сидушке, приглашая устроиться рядом. — Перебираю клавиши, пока думаю.
— Видимо, подумать есть о чём, — подхватывает Камиширо, стягивая пиджак и присаживаясь перед фортепьяно. Инструмент видно, что старый, хотя и хорошо ухоженный. — Что же тебя так угнетает?
Цукаса долго молчит. Как-то выразительно, поглядывая то в окно, то на клап. Тонкие губы сжимаются в ниточку, пальцы барабанят по деревянной поверхности, прежде чем подцепить крышку и обнажить ряд белоснежных клавиш.
— В семье завелась крыса.
Первые ноты мелодии, смутно знакомой, но всё равно какой-то иной, заполняют пространство.
Камиширо рвано выдыхает и поворачивается к главе, сосредоточенно смотрящего перед собой.
— Крыса? Когда ты узнал?
— Что кто-то работает за моей спиной? Давно. Сегодня мои догадки превратились в уверенность. — Мелодия замирает на мгновение, прежде чем продолжиться. Темп становится быстрее, только в него закрадываются будто бы нервные нотки. — Мори упомянул сделку с Кайто-саном…
— …о которой он знать попросту не мог, — подхватывает Руи, выстраивая в голове пазл.
— Бери ещё выше. Это сужает круг подозреваемых до шести человек.
— Присутствующих в тот день на переговорах.
— Верно. Я всячески исключаю возможность предательства со стороны Кайто-сана. Остаётся пятеро.
— Ты подозреваешь меня? — в лоб спрашивает Руи, отбросив всякую тень притворства. Вывод напрашивается сам собой, хотя, признаться, всё равно задевает за живое. Из всех присутствующих именно у Камиширо могли быть мотивы пойти против главы. По крайней мере в глазах последнего.
— Подозревал, — после короткого молчания признаётся Цукаса. В этот раз он разворачивается корпусом и ловит чужой взгляд без утайки. Будоражит ли это или оскорбляет — вопрос остаётся открытым. — До нашего разговора в машине.
— Что изменилось?
— Я решил поверить, что у тебя нет мотива идти против меня.
— Решил поверить? — сипло смеётся Руи. Чаша со словами «я оскорблён» начинает перевешивать, едва там оказывается почти мальчишеская обида.
— Кхм, я… Я хочу верить, что у тебя нет мотива идти против меня, — исправляется Тенма, отводя взгляд в сторону. — В противном случае я бы не пригласил тебя к себе домой.
— Почём мне знать? Может, это часть твоего хитрого плана, глава? Почувствовав власть и вседозволенность, я открою тебе детали своего предательства, а после — бам! — и меня скрутят и тут же казнят.
— Быть может, тебе стоит перестать смотреть боевики, — вздыхает Цукаса и растирает свободной рукой переносицу, прежде чем вернуться к игре. — Я бы не стал так с тобой поступать.
— Почему?
— Я тебе доверяю.
— И всё равно подозревал меня?
— Да. Прости.
Слова ударяют в самое нутро и напрочь разбивают эти дурацкие, возникшие из ниоткуда весы. Руи смаргивает — раз, два и даже три больше для эффекта, — прежде чем прийти в себя окончательно.
«Доверие»? Что за… что за глупость… Цукаса ещё и извиняется перед ним. Так быть не должно.
— Я не…
«Заслуживаю» — простое и честное слово, застрявшее и сгинувшее в глотке. Это действительно так: он желает доверия главы больше всего на свете — и вместе с тем боится до безумия.
— Кем бы ты хотел стать? — неожиданно спрашивает Цукаса, напрочь разрубая ниточку к прежней теме.
Пальцы замирают над клавишами, обрывая мелодию. Руи ловит на себе чужой взгляд и стоически выдерживает его. Вопрос повисает в тишине просторной комнаты и растворяется в прохладном ночном воздухе.
Атмосфера сгущается, становясь почти искристой. Близость осознаётся и осмысливается вновь.
Им приходилось сидеть плечом к плечу десятки, сотни, а то и тысячи раз. Казалось бы, простое действие, должное потерять прежний взрыв эмоций давным-давно. Они должны были притупиться, встать рядом с чем-то бытовым и естественным.
Но каждый раз, когда глава… Цукаса оказывается рядом, когда заглядывает в глаза и позволяет эту близость, голова Руи идёт кругом. Фантомные руки, прежде сжимавшие чужую шею до хруста, торжество, пухнущее в груди при виде медленно угасающего огня в глазах, его страх и ужас, доводящие до экстаза, теперь боготворят и ласкают фигуру перед собой. Камиширо стоит перед ним на коленях и добровольно принимает любые знаки внимания, упиваясь интимностью момента.
— Решил податься в философствования? Не замечал за тобой, — усмехается он.
— Раз уж наш разговор зашёл про доверие, почему бы не начать с чего-то отвлечённого?
— И спрашиваешь ты это?..
— Из личного интереса.
— Ах, Цукаса-кун, как грубо и нагло так пользоваться кодексами чести! За этим должно последовать неминуемое наказание.
— Наказание, Камиширо? Позволь узнать, какое?
— Двое могут играть в эту игру, — поучительно хмыкает Руи, намеренно растягивая слоги. Лукавый взгляд скользит по чужому лицу, прежде чем вильнуть в сторону. — Ты поставил передо мной вопрос в машине. Я отвечаю тебе тем же: кем бы я мог стать, оказавшись в других жизненных условиях?
— Хочешь послушать мои догадки? Уверен, что они тебя не расстроят?
— Хочу верить, что наш дорогой глава знает меня достаточно хорошо.
— А если я ошибусь?
— Хм-м, действительно, и такой вариант стоит брать в расчёт. В таком случае… — Руи замолкает, делая вид, что размышляет. — Я хочу услышать от тебя ответ первым.
— Кем бы я стал?
— Да.
— Актёром театра.
— Актёром?
— А что? Неужели не похож? — И тут происходит что-то совсем из ряда фантастики. Приложив руку ко лбу и вскинув другую в воздух, Цукаса принимает эффектную позу и замирает так на несколько секунду. Комичный эффект подчёркивает и закрепляет совершенно безразличное выражение лица из существующих. — А так?
С губ срывается сдавленное фырканье — и мгновенно перерастает в громкий смех, эхом раскатывающийся по стенам комнаты. В уголках глаз проступают крупные слёзы, смачивая ресницы, а прекратить смеяться всё не получается.
— Прости… Прости, Цукаса-кун, ты… — сдавленно хрипит Руи, утирая нижнее веко согнутой фалангой. — Я и подумать не мог…
— Что я выберу такую профессию? — подхватывает он и опускает руки.
Руи наконец приподнимает голову и ловит на себе тёплый, почти умилённый взгляд вопреки здравому смыслу. Почему вопреки? Глава не может так смотреть. Тем более на него. Тем более сейчас.
Остатки смеха умирают в горле, улыбка медленно сползает с лица. Атмосфера вновь резко меняется, смешивая повисшую тишину с топким молчанием. Шорох ткани свидетельствует о соскользнувшем на пол пиджаке, но ни один из мужчин не шевелится, не предпринимает попытки его поднять.
Цукаса задумчиво проводит подушечкой пальца по клавише, извлекая глухой, едва слышный звук, и закрывает клап.
— И всё же… — вдруг продолжает он, позволив предыдущему вопросу раствориться в воздухе. Меж бровей пролегает едва заметные морщинки, рука сжимается в кулак — хотя голос и звучит ровно, что-то внутри не даёт ему покоя. — Будь у тебя свобода выбора, кем бы ты стал?
Быть может, его секундная заминка обусловлена осмотрительной заботой? Поднимать тему «что если» в присутствии Руи он избегал и редко говорил о чём-то, что не касалось рабочих вопросов. Порой их разговоры выходили за рамки, затрагивали фильмы, искусство или театр, да, но Цукаса никогда не позволял себе обсуждение альтернативных сценариев.
Да и для Камиширо такая жизнь была константой. Другой он попросту не знал.
— Я… — Он замолкает, позволяя вареву мыслей растечься по мозгу. Проникнуть в самые глубокие и мелкие зазоры, выволочь то, что позорно пряталось подальше от света дня. Кем бы он хотел быть? Позволял ли он себе даже мечтать о подобном? Губы сжимаются в тонкую линию. Прежде в его системе координат не было будущего. Завтра становилось сегодня, а после вчера. Не было ни недели вперёд, ни месяца, ни тем более года. Его время ускользало подобно бечёвке, сдирающей нежную кожу на ладонях. Затем появился Цукаса. Холодный, немногословный глава, подаривший причину жить куда более полную, чем животное стремление выжить. Любопытство и обширность познаний Камиширо превратились из слабости в оружие, а после и предмет для гордости. Появилось завтра. Неделя. Месяц. Год. Появилось доверие, смех, желание вызвать чужую улыбку и заслужить одобрение. Зародилось желание делать, творить, думать и чувствовать много больше и дальше закоренелого чувства ненависти и отвращения ко всему, что попадалось на глаза. Наконец получилось мечтать. И сейчас, столкнувшись лоб в лоб с этим вопросом о свободе, внутри царит не безбашенное отчаяние, скребущее обломанными ногтями по стенкам пустого сосуда-оболочки, а спокойное и мелодичное смирение. У него не будет этой жизни — но она ему больше не нужна. — Я бы стал твоим режиссёром.
— О? — Цукаса выглядит приятно удивлённым. В голос заскальзывают живые нотки — и оттого незнакомые, волнующие. Руи хочет слышать их чаще, больше. Ему это необходимо. — Думаешь, я бы позволил взять над собой верх? Руководить так, как вздумается тебе одному?
— Не позволишь? Ну и ну, Цукаса-кун, я бы берёг мою самую драгоценную звёздочку, — подыгрывает Руи. Перед глазами явственно встаёт образ их несуществующей труппы: яркие костюмы, ручные декорации и маленькая, но родная сцена. — Только представь: я пишу сценарий с мыслями о тебе. Беру за руку и довожу до пределов твоего потенциала — а после веду ещё дальше.
— Иногда мне кажется, что я позволяю тебе слишком многое.
— О-о? Слишком многое? Или недостаточно?
— Любой другой на моём месте давно лишил тебя вертлявого языка.
— Любой другой на твоём месте лишился бы толкового и совершенно очаровательного собеседника с широким кругозором! Цукаса-ку-у-ун, — тянет Камиширо, подсаживаясь ближе и прижимаясь к чужому боку. С губ срывается нарочито громкий, почти театральный вздох, — ты ведь даже не знаешь, на что способен мой язык. Разве можно так себя ограничивать? Кто же будет развлекать тебя в свободное от работы время?
— Я-то не знаю, на что способен твой язык? — деланно удивляется Цукаса, скосив на него глаза. — Боюсь даже представить, чем ещё ты можешь меня удивить, Камиширо.
— Я — настоящий человек-загадка. Позволишь ли приоткрыть эту завесу тайны и показать, на что я способен?
— Хорошо, Камиширо-сан, — всё-таки уступает Тенма, прикрыв веки. То ли из интереса, то ли изрядно подустав от пустой перепалки, ни к чему особо не ведущей, — рассчитываю на Вас. Каково будет Ваше первое указание?
— Ах, моя драгоценная звезда, у меня есть задание как раз тебе по плечу!
— Внимаю.
— Зови меня по имени.
— По имени?
Руи сглатывает. Он понимает, что всё происходящее — лишь милость Цукасы и лёгкая игра. Заблуждаться и принимать желаемое за действительное — так глупо и неправильно. И всё-таки…
— Какой же из тебя актёр театра, если ты не можешь выполнить просьбу своего режиссёра, Цукаса-кун? Это очень и очень непрофессионально.
…он хочет пойти ва-банк. Взгляд останавливается на лице напротив, жадно высматривая реакцию. Откажет? Пресечёт попытки? Или вообще осадит, положив конец тому, что давно должно было закончиться?
Цукаса никогда не звал его по имени, Руи не просил. И как-то так сложилось и закостенело: «Руи», произнесённое в прошлом самыми разными голосами и тональностями, стало чем-то ненужным и отвратным. То, что тащить в новую жизнь совершенно не хотелось.
Но… если оно получит другой окрас, новое дыхание спустя много лет, какие последствия повлечёт это решение? Страшные для несчастного сердца Камиширо, это уж точно.
Тенма тихо выдыхает, однако глаз не отводит. Ему приходится немного приподнимать голову, выдерживая взгляд, только смотрит он стоически, прямо. Без вызова, скорее, просто взвешивая «за» и «против». И каждая секунда этого суда для Руи — как удар тихого молоточка по нервам. Незаметно поначалу, но выматывающе в конце.
Наконец…
— Руи… — негромко обращается Цукаса, разомкнув губы.
Как оно звучит… Сердце действительно сжимается в тугой комок, волнение проходит по всему телу лёгкой дрожью предвкушения, и, не сдержав порыва, Руи подаётся вперёд и непростительно требует:
— Ещё.
Цукаса вновь приоткрывает рот — его горячее дыхание опаляет лицо, так близко они сидят. Будь Руи немного смелее, он бы позволил ладони коснуться чужой щеки. Он бы подцепил подбородок двумя пальцами и наклонил вбок, наглядно показав, как выглядит по-настоящему непозволительная близость.
Но субординация есть субординация. Даже если местами она существует в их отношениях лишь на словах.
— Руи.
Два слова перечёркивают всё, что было до.
Увлекаться так сильно непозволительно. Это не просто ошибка, а гарантированная смерть. Это ненужное чувство, запретное, порочное… но именно оно бесповоротно вплетено в жизнь Камиширо.
Именно по этой причине, забывшись и потерявшись в моменте, Руи поднимает руку и бережно касается чужой скулы. Позволяет главе замереть, незаметно вздрогнув и окинув едва удивлённым взглядом — да только недостаточно, чтобы решить, словно для него это неожиданный поворот событий, — и пользуется моментом, накрывая щёку ладонью.
— Цукаса… — едва слышно шепчет он пересохшими губами.
Сердце бьётся так часто, что начинает становиться дурно. Голова кружится, перед глазами мутнеет. Неужели… ему позволено? Неужели, то невозможное, о чём он запрещал себе даже мечтать, вот-вот случится?..
Хватает губами чужое дыхание, горячее, рваное, подцепляет безымянным пальцем под челюсть и почти приказным жестом приподнимает голову. Ресницы дрожат, веки, словно тяжёлый занавес, плавно опускаются.
— Тебе пора домой, — раздаётся приказ. Не дрогнувшим, отрешённым голосом.
Наваждение исчезает как по щелчку пальцев. Губы раскрываются в лёгком протесте, желании добиться и доказать обратное, но пойманный взгляд, суровая решительность в нём пресекают дальнейшие возмущения.
Сглотнув, Руи кивает и, отодвинувшись, почти стыдливо поднимается с банкетки, подхватывает соскользнувший на пол пиджак и коротко кланяется.
— Доброй ночи, Цукаса-кун.
— Спокойной ночи.
Он с замиранием сердца надеется услышать продолжение, ухватить ещё раз собственное имя, сорванное с чужих губ. Но фантазии — дело любопытное, пускай и не всегда осуществимое.
Несколько повиснувших секунд жирно подчёркивают, что продолжения их маленькой игры больше не будет. И то, что имело шанс случиться, так и останется недостижимым моментом.
От обиды хочется выть. Руи опускает глаза, тихо выдыхая, и кладёт руку на дверь. Сложись их отношения чуть иначе, не бойся он преступить тонкую черту… Будь его желание увидеть действительно яркую, бурную реакцию Цукасы чуть сильнее и настойчивее, он бы развернулся здесь и сейчас, сократил расстояние и впился в чужие губы в грубом, несдержанном поцелуе. Перехватил бы за запястье занесённую оттолкнуть руку, прижал ладонь к затылку, продлевая желанный момент, сминал и кусал чужие губы, ловя каждый сдавленный стон. Он бы сменил их динамику целиком и полностью, отодвинулся, разглядывая тяжело дышащего, румяного и уже ничего не соображающего Цукасу, взирающего в ответ помутнённым, скрытым за влажной пеленой взглядом.
Одной этой фантазии хватает, чтобы отозваться чем-то глубинным и отчаянным внутри Руи. Он прекрасно знает — сам, правда, не может ручаться, куда уходит корнями эта уверенность, — что едва первый шок пройдёт, как Цукаса потянется к нему снова. Высвободит руку грубым движением, перехватит за грудки и утянет в требовательный, жадный поцелуй снова. Превратит его в жаркую борьбу, проиграть в которой Руи только рад.
Какая жалость, что это лишь фантазия. Камиширо смахивает наваждение и толкает дверь, как вдруг…
— Камиширо.
Тело инстинктивно застывает на месте, пока внутри ликует дурацкое, почти юношеское чувство. Руи даже немного стыдно, с какой радостью он оборачивается и смотрит на главу.
Тот до сих пор сидит к нему спиной в полутьме комнаты, выводя правой рукой какие-то странные узоры на деревянном клапане.
«Задумчивый», — рождается мысль.
«Красивый…» — перехватывает её другая.
— Цукаса-кун?
— Мы вернёмся к этому… — Он ненадолго замолкает, словно подбирая слова. — Разговору позже.
— Когда? — едва сдерживаясь, требует Камиширо. Именно что требует, в который раз преступая рамки этих странных, неестественных отношений. Как нелепо оправдывать ими одно, но нагло плевать на те же границы в других вопросах.
— А это уже зависит от тебя, — слова повисают в воздухе неоднозначным грузом, напоминая о поставленном ранее вопросе. Одно это подбивает к весьма интригующим и лишающим сна размышлениям.
— Награда, о которой ты говорил… — всё же несмело начинает Руи. Цукаса ведь не может иметь в виду то, о чём он думает. Не может же?..
— Увидим, — перебивает тот. — Если ты найдёшь меня.
— Тебя? Или ответ?
— Спокойной ночи, Руи.
Теперь Камиширо понимает наверняка, что разговор окончен. Сбитый с толку странной формулировкой и не менее странным поведением главы, он кланяется ещё раз, хоть и знает, что Цукаса на него не смотрит, и покидает комнату в совершенно разрозненных чувствах.
Ночь обещает быть долгой.
***
И не только ночь, как показывает наступление следующего утра.
Приятная сонливость, ещё не переросшая в тягостное измождение отсутствием сна, снимает как рукой, когда глава не появляется в зале.
Руи проверяет часы, затем телефон в попытке понять, что могло послужить причиной заминки или опоздания извечно пунктуального Тенмы. Однако встречает его абсолютное молчание.
Звонок обрывается, уходя на голосовую почту.
Внутри зарождается очень и очень нехорошее предчувствие.
…оно растёт поминутно. Главы нет ни дома, ни в штабе, партнёры лишь разводят руками. Ни один не видел его со вчерашнего дня.
Перед глазами начинает плыть. Внутри всё сжимается от тревоги и животного ужаса. Потерять Цукасу — резко, без предупреждения — он не может. Не хочет его терять.
Расследование падает в его и Нене руки — доверенные лица, вторые во главе после Цукасы.
Счёт идёт на часы. Минуты.
Пальцы нервно барабанят по столу, взгляд бешено скользит по экрану. Записи звонков, переписки, футажи с камер наблюдения… Всё это копится внутри черепной коробки и пухнет, нарастая головной болью.
Никто не говорит глупых фраз, вроде «Мы обязательно его найдём». Бесполезно, пусто и, что самое главное… скорее всего, это неправда.
Руи чувствует, как где-то вдалеке зреет нервный срыв. То, что когда-то казалось вожделенной наградой, сейчас заставляет сложить руки и вознести немую молитву. Просить о том, о чём никогда не просил даже для себя.
…ему внемлют.
Отори-младшая врывается в тёмную комнату и, сбивчиво изъясняясь, бросает на стол несколько распечаток. Последний кусочек пазла встаёт на место. Странный разговор накануне наконец обретает смысл, и крыса оказывается на свету.
А дальше — как в тумане. Руи бросается вперёд, не отдавая отчёт в своих действиях, сквозь кровавую пелену прорывается внутрь и мчит по коридору, думая лишь об одном.
Успеть. Успеть. Нужно успеть.
***
Почти бездумно он всаживает всю обойму в кого-то и переступает через тело, не одарив его даже взглядом. Хрип скрывается за скрежетом петель.
Комната — подобие уродливой сцены. Извращённое видение главного актёра, участника жестокой, беспощадной постановки. Единственная лампа заливает резким кольцом самый центр помещения, обступая стул. Пол залит кровью, въевшейся в плитку и свежей. Нетрудно догадаться, кому она принадлежит.
Руи сглатывает и делает шаг внутрь. Замирает, судорожно выдыхая — всхлипывая. Тот, что предстаёт его глазам, навсегда останется запечатлено на сетчатке. Навсегда останется в его сознании, прокрадываясь и вплетаясь в кошмары.
— Цукаса…
Он никогда не видел его таким. Беспомощным. Сломанным. Тело, напряжённое в страхе, лёгкая дрожь в конечностях. Запёкшаяся кровь на губах, смазанная на щеках небрежными разводами. Грязные, спутанные волосы. Тяжёлое дыхание, замершее на короткий миг, разорванный скрипом двери.
Цукаса приподнимает голову, подставив под взор налитые на скулах синяки, прежде чем повесить её. Чёлка падает на глаза, смирение затмевает страх. Он не издаёт ни звука, прекрасно понимая, что ждёт его дальше.
Нутро леденеет. Руи делает ещё несколько шагов — и тут же срывается на бег, мгновенно оказываясь рядом с ним. Его прикосновения, пускай и осторожные, бережные, лишь заставляют дёрнуться.
— Цукаса, — шепчет он, развязывая влажный лоскут ткани. — Я здесь. Всё хорошо… Всё хорошо.
Заплывший глаз. Уставший, вымученный взгляд. Цукаса — его драгоценная звезда, его всё — не должен выглядеть так.
Его бьёт жуткая лихорадка, и, судя по всему, он совершенно не соображает, что происходит. Цукаса вновь поднимает голову, с трудом разлепив губы, но вместо внятных слов с них срывается негромкое мычание, переходящее в болезненный стон.
— Всё хорошо, — судорожно повторяет Руи, избавляясь от грубой верёвки. Он старается не смотреть на истёртые в кровь запястья, старается не смотреть на опухшее, синеющее предплечье, виднеющееся из-под рукава перепачканного свитера. — Всё хорошо…
Даже если всё совсем не хорошо. Даже если сам Камиширо в это попросту не верит.
Он бережно поднимает Цукасу на руки и покидает это страшное место, провожающее его эхом шагов. Вдалеке раздаются выстрелы и крики — очередной аккомпанемент конца этой истории.
Конечности главы безвольно болтаются в воздухе, он дрожит, будто осиновый лист, а с губ срывается едва различимый лепет.
И лишь в безопасности автомобиля Руи наконец различает, что Цукаса снова и снова зовёт его по имени. И не отпускает его ни на секунду, показывая удивительное для «живого мертвеца» рвение.
***
Он остаётся в спальне. Как цепная собака, прикованный к стулу возле постели медленно восстанавливающегося главы. Спина затекает, и ноют плечи, жажда размять ноги и подышать свежим воздухом сильна, но недостаточно, чтобы Руи оставил свой пост. Напряжённый взгляд не покидает спящего, чуть хмурого лица Цукасы. Мрачные мысли разъедают мозг.
Им предстоит разговор. Длинный, тяжёлый.
Он знал. Знал, и ничего не сказал. Сердце Камиширо, разбитое на осколки, теперь истирают в крошку. Становится ли от этого менее больно? Ни капли.
Разговоры про крысу. «Если ты найдёшь меня».
Руи крепко стискивает зубы, ощущая, как пульсирует вена. А столько трёпа про доверие было, он даже позволил себе обмануться. Поверить, что Цукаса во что-то его ставит.
И вместе с тем Руи всё равно продолжает сидеть. Бережно держит за уцелевшую руку. Коротко дремлет, устроив голову на краю кровати. Считает каждую минуту.
И вот, наконец…
Светлые ресницы вздрагивают. Цукаса приоткрывает веко, сконфуженно смаргивая, и переводит взгляд на Камиширо.
— Руи… — тихо выдавливает он.
— Я здесь, Тенма-сан.
Обида всё равно не отпускает.
— Выглядишь… ужасно.
— Могу ответить тем же.
Тенма лишь ведёт плечами, отворачиваясь к окну, и безразлично кидает:
— Вызови врача. Хочу с ним поговорить.
***
— Помоги мне сесть, — так начинается их очередной разговор.
Один из множества, признаться честно. Всё их общение сводится к «принеси-подай», что явно не устраивает Тенму. Но каждый его колкий выпад, каждая попытка раззадорить Руи и выбить хоть какую-то реакцию (как иронична бывает жизнь), оканчивается неудачей.
Мысли в голове копятся. Копятся раздражение и не имеющая выхода ярость. Но Камиширо упрямо молчит, откладывает этот долгий и тяжёлый разговор на потом. Когда настанет это «потом», он не знает. И, наверное, знать не особенно хочет.
Руи беспрекословно исполняет просьбу, бережно усаживая главу и поправляя подушку за его спиной, прежде чем вернуться на стул. Острый взгляд ни на секунду не покидает Цукасу, когда тот, неловко обхватив стакан с чаем, подносит его к губам и делает несколько больших глотков.
— Знаешь, необязательно пилить меня взглядом.
— Я не пилю.
— Сверлишь? Прожигаешь? — не унимается Тенма. — Боюсь, я не большой фанат игры в синонимы. Выбери себе по душе сам.
— Благодарю за заботу, Тенма-сан, — через силу выдавливает Руи. Вот сейчас недостаток сна начинает разъедать ему мозг и мешает сосредоточиться. Держать действия и слова под контролем получается с огромным трудом. Таким, что проще сказать «не получается вовсе».
— Даже никакой остроты в ответ?
— Нет.
— Хм-м, поразительно.
Чего от него добивается глава — остаётся лишь гадать. А заниматься этим Камиширо совершенно не хочет. Устал.
— Тебе пора домой, — наконец, сломив долгое молчание, подводит Цукаса и с трудом поворачивает голову. Светлые прядки падают на плотные, чистые повязки, наложенные сегодня утром, — такие же белые, как болезненная, сухая, как пергамент, кожа.
— Мне и здесь хорошо, благодарю, Тенма-сан, — коротко отвечает Руи, скрещивая руки на груди. Ему омерзительна вся эта ситуация: собственная реакция, неспособность взять под контроль страх, капля за каплей превращающийся в каленую свирепость.
— Я вижу, у тебя что-то на языке крутится. Слушаю.
— Вам кажется.
— О-о? Правда? То-то же ты ко мне на "Тенма-сан" начал обращаться, — в голосе слышна насмешка, лишённая, однако же, яда. Да только это заводит ещё больше — до дергающегося глаза. — Кто бы мог подумать, что для элементарного проявления уважения мне всего лишь нужно побывать на грани жизни и смерти. Возьму на замет…
Этого достаточно. В голове щёлкает что-то сродни переключателю, обрывая, как сорняки, остатки выдержки.
— Не смей так говорить! — рявкает Руи. Пугает сам себя, он не позволял себе подобного ни разу в жизни. Голые эмоции — верная смерть, добровольный козырь в руках врага. Но чувств в груди слишком много: боль, обида, желчь, непонимание и неприятие, ужас и извращённое облегчение. Держать их при себе он больше не в состоянии. — Не смей даже заикаться о!..
— О собственной смерти? Почему?
— Почему? Ты совсем с ума сошёл? Что, если бы ты умер? Что тогда?! — срываясь, несдержанно кричит Руи. В порыве подскакивает со стула, с глухим стуком роняя его на пол.
Цукаса отвечает равнодушием. Легонько покачав загипсованной рукой, он вздыхает и упирается затылком в подушку.
— Не устраивай сцен.
— Это не!..
— Ты устраиваешь сцену, Камиширо, — чеканит Тенма вновь, смерив его взглядом. Холодным, расчётливым. Тем, который Руи быстро научился ненавидеть. Тем, что возводил между ними стену подчинённого и руководителя. — Возьми себя в руки.
— Тебя едва не запытали! Ты вообще связь с головой имеешь?!
— Не наг…
— Не наглей? — криво ухмыляется Руи. — Так ты теперь будешь со мной разговаривать? А дальше что? Отошлёшь? Отстранишь? Убьёшь за неуважение и отсутствие субординации?
— … ты ведь знаешь, что я этого не сделаю, — сдаётся Цукаса. — И смысла обсуждать «что, если» попросту…
— Нет? — подхватывает Камиширо и в несколько шагов оказывается у постели, нависая над Тенмой. Тот едва приподнимает голову, вскинув брови, но больше не перебивает: — Ты хоть на секунду поставил под сомнение свой «гениальный» план? Подумал, что бы мы делали, если бы не успели? Если бы не поняли, не связали два события воедино? Что, если бы документы не попали в руки Отори вовремя?
Их взгляды встречаются. Руи крепко стискивает зубы, смаргивая подступающие слёзы. Сердце бешено колотится в груди, пока невозможность достучаться до этого упрямого, глупого человека клином выбивает здравый смысл.
— Я бы умер, — ровным голосом отвечает Цукаса. Взгляд его немного смягчается, а внутри, в самой глубине глаз, мелькает что-то, что в любой другой ситуации Камиширо мог бы расценить, как сожаление. — Ты бы получил свою свободу. Контракт обязывает тебя работать только на меня. Следующий глава не будет иметь над тобой власти.
Руи прикрывает веки, растирая переносицу двумя пальцами. Осознание, как близко Цукаса был к порогу смерти, вновь охватывает его леденящим душу ужасом. Но ещё больше осаждает и убивает его покорное смирение со всем… этим.
— Я не хочу, чтобы ты умирал, — шепчет он почти через силу. — Ни сейчас, ни потом.
— Все люди смертны, Руи, и я не исключение.
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Признаться, не очень. С самого первого дня ты желал моей смерти. С той минуты, как твой поводок оказался в моих руках, ты смотрел на меня с ненавистью. Обещал убить собственными руками. Что изменилось? Почему ты не радуешься, видя меня таким? Почему не сокрушаешься, осознав, что твой единственный шанс на ближайшие годы прогорел?
— Я-я не…
— Ты меняешь мне повязки, приносишь еду, помогаешь переодеться и следишь за приёмом лекарств. Всё это вместо того, чтобы задушить меня подушкой или пустить пулю в сердце. Знаешь ведь, что я не смогу сопротивляться, даже если захочу, — продолжает чеканить Цукаса, выпрямившись. Взгляд пригвождает к месту, закручивает внутри тошнотворное чувство. Руи помнит, как они смотрели друг на друга тем вечером. Помнит тень улыбки, помнит мягкость прикосновений, терпкую благодарность и тихий смех, вызванный пластырем со звёздочками, наклеенный когда-то очень и очень давно. Ничего этого больше нет. Словно и не существовало никогда. — Это называется «преданность». А тебе она совершенно чужда.
— Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чём…
— «Говоришь»? — вновь перебивает Тенма. Его постоянные вклинивания начинают не на шутку раздражать. — Позволю себе не согласиться. Камиширо Руи никто не нужен. Камиширо Руи скорее умрёт, чем подчинится. Разве это не твои слова?
— Это было пять лет назад, — рычит Руи. Низко, почти гортанно, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки. Он не испытывал такой ярости… давно. Не испытывал бы ещё столько же, будь у него выбор. Не к этому человеку. Не сейчас.
— И мой вопрос остаётся тем же. Что изменилось? — Он вновь ввязывается в немую борьбу, чуть подрагивающими пальцами поправляя рукав. — Почему я не вижу радости и торжества в твоих глазах?
— Хватит.
— Боишься последствий? Могу облегчить тебе ношу, подстроим самоубийство. Пусть это будет последним моим подарком.
— Я сказал — хватит!
Пистолет покидает кобуру в быстром, продиктованным секундным импульсом движении. Руи сужает глаза, испепеляя взглядом человека, доселе ни разу не бывшего на другой стороне оружия.
Цукаса тихо вздыхает и качает головой, будто происходящее никак его не касается.
— Вижу, моё предложение всё-таки тебя заинтриговало?
— А если я выстрелю? — шипит Руи, стискивая прорезиненную рукоять. Дуло упирается в чужой лоб, едва заводя голову назад. Рука дрожит. Боже, как она дрожит. — Если твои расчёты верны. Если я тебя ненавижу, что будешь делать тогда?
— Полагаю, лежать в луже собственной крови, — пожимает плечами Цукаса. — Едва ли мне будет дело до твоих терзаний.
— Но…
— Но ты не выстрелишь. — Пальцы мягко обхватывают дуло и отводят его в сторону. Руи уже не сопротивляется, позволяя пистолету покинуть ладонь. Мужчина отводит взгляд в сторону, стыдливо кусая нижнюю губу. Грудную клетку сдавливает, невозможность посмотреть на главу убивает. Он окончательно запутался. — Руи.
Его имя имеет почти магический эффект. Камиширо поднимает голову и стоически выдерживает взгляд. Чтобы тот ни значил. К чему бы ни вела едва уловимая, скрытая белесым полотном нежность. Он не хочет заблуждаться. Он не может заблуждаться.
…но так, так хочется.
— А теперь сделай то, что должен сделать.
А… что именно он должен сделать?
Мысль повисает в пространстве, и не успевает он толком обмозговать её, как тело движется без его ведома. Резко, без малейшего предупреждения, Руи сокращает расстояние и припадает к чужим губам. Ладони упираются в матрас, пальцы сминают одеяло, пока длится это короткое прикосновение.
Но стоит ему отстраниться, стоит лишь подумать о том, насколько большую ошибку он допустил, как сквозь полуопущенные веки Руи замечает: Цукаса тянется следом и жаждет продолжить. Одного этого хватает.
Колено упирается в кровать. Левая рука накрывает затылок и притягивает вновь. Чужой язык скользит по нижней губе, и Камиширо не в силах сопротивляться. Никогда не был. Сдавленно выдохнув, он позволяет углубить поцелуй. Зарывается пальцами в пряди, оттягивает их и до сих пор с трудом соображает, что целуется с боссом. С главой, мать его, семьи.
…но как податливо его тело. Как дерзка здоровая рука, скользнувшая под край свитера и оглаживающая бок, заставляя дрожать. Как покладист Цукаса, подстраиваясь и отступая. Как требователен и обезоруживающ его взгляд, когда он, тяжело дыша и не разрывая зрительного контакта, просит:
— Ещё.
Руи готов целовать его до тех пор, пока Земля не встретит свой конец. До тех пор, пока их дыхания не смешаются и не превратятся в единое целое. До тех пор, пока Цукаса не прикажет ему остановиться… но Камиширо уже и сам не уверен, что готов подчиниться.
— Руи, — между поцелуями выдыхает Тенма, вновь и вновь приникая к нему с тем же остервенением. Дыхание сбитое, судорожное и жаркое, но ни один из них не обращает на это внимание.
— Прикажи мне… — Руи сглатывает, едва отодвинувшись. Так, что их губы едва касаются друг друга. Так, что каждое слово неумолимо приводит к прикосновению. Будоражащему, полного соблазнительного запрета. — Прикажи мне остановиться.
Ещё минута, секунда — он больше себе не хозяин. Пока это не зашло ещё дальше. Пока у них есть шанс сделать вид, что оба этого не хотят.
— Нет.
— Ты пожалеешь об этом.
— Замолчи, — перебивает Цукаса. Удивительно, каким категоричным он мог выглядеть даже с румянцем на щеках и вожделением в глазах, — и поцелуй меня снова.
— Это приказ?
— Да.
Кровь мгновенно отливает от головы. Коротко выдохнув, он вновь соединяет их губы. Целует жадно, грубо и властно, проталкивая язык в чужой рот. Испивает каждый тихий стон, оглаживает талию и спускается ниже, сжимая бедро и выбивая ещё. И чем больше он слышит, тем меньше хочет останавливаться.
Руи устраивается рядом, в который раз ломая выстроенные давным-давно границы. Чувствует, как Цукаса несдержанно льнёт к нему — совершенно вопиющий поступок со стороны главы, — но не возражает. Боже, ни за что бы не стал возражать.
Чужое тепло быстро охватывает ледяную кожу и тонкими иголочками проходится вдоль мест прикосновений.
Новое положение волнует. Чего уж там, резкое смещение их отношений волнует. Едва ли Цукаса ожидал, что в ответ на «Делай что должен» Руи поступит именно так. Сам Руи, на самом-то деле, этого не ожидал. Но поцелуй, как и разговор, — всё-таки случился, так что бегать и что-то там исправлять как-то не хочется. Поздно, не к месту, да и Тенма, судя по всему (к огромной радости Камиширо, чего уж там), был не то что не против — даже всеми руками за. Тому подтверждение искусанные губы, до сих пор хранящие на себе привкус какой-то травяной мази и фруктового чая. Сочетание странное, но не неприятное. Именно им будет очертан этот день.
…но голод имеет свойство утихать. Жаркие, влажные поцелуи перерастают в ленивые и короткие.
Руи прикрывает глаза, сглатывая и борясь с ощущением нереальности случившегося. Но Цукаса здесь, рядом. Живой и до странного разговорчивый.
— Ты нашёл ответ на мой вопрос?
— Как-то не до этого было, — театрально вздыхает Руи и утыкается носом в макушку. Его вдруг охватывает какое-то совершенно небывалое спокойствие, то, что накрывает с головой и утаскивает за руку в объятия усталости. Он позволяет Цукасе устроиться на груди удобнее и закрывает глаза. Сердце до сих пор бьётся гулко, и выровнять дыхание получается с большим трудом. — Искали нашего непутёвого главу.
— Вот как? Видимо, ему совершенно не сидится на месте.
— Хотелось бы, чтобы сиделось. Уважаемый Тенма-сан, Вы должны мне за моральный ущерб. И оплату посещения парикмахера, закрасить седину.
— Я приму твои замечания к сведению, Руи.
Цукаса прижимается чуть теснее. Видно, как гипс сильно мешает ему принять то положение, что устраивало их двоих, но ни один, ни второй не стремятся прервать этот контакт.
Руи тихо выдыхает и, прижавшись губами к чужому лбу, поправляет одеяло на Тенме.
— Какая трепетная забота.
— Кому-то же надо, — пожимает свободным плечом Руи и возводит глаза к потолку. Ему до сих пор с трудом верится в происходящее, но… чувствовать Цукасу на себе, иметь возможность держать его в объятиях и… и, наверное, целовать, когда вздумается — его величайший дар. Оглядываясь назад, Камиширо ловит себя на искренней, хотя и немного постыдной мысли: быть может, именно к этому он и шёл всю жизнь. Обманывал себя, бегал из одного угол в другой и играл в театр одного актёра, пока не пришёл к этому дню. Страшному, безусловно, но всё же донельзя счастливому. — Значит, ответ на вопрос так и останется при тебе?
— Нет, — коротко отвечает Тенма после недолгого молчания. — Я расскажу.
— Неужели? Уважаемый глава, разве так дела делаются? Дали слово — и теперь забираете обратно? А как же сопернический дух? А чувство достижения?
— Аккуратнее, Камиширо. Уверен, что моей доброты и терпения хватит на твоё паясничество?
— Хотелось бы верить, что мои харизма и очарование плотно засели в твоём сердце. А если я мило похлопаю ресничками, так и вообще всё на свете простить можно, да? Тебе только что открылся невероятный новый мир, Цукаса-кун. Представь только, что я могу сделать для...
— Напомни мне, пожалуйста, почему я до сих пор держу тебя на позиции своей правой руки?
— С тобой совершенно не…
— Доверие, — вдруг обрывает Цукаса совершенно серьёзным тоном. Слово повисает в воздухе грузом, определяя дальнейший курс их отношений. Руи замолкает, так и не заметив, когда именно улыбка покинула его лицо. Смеяться больше не хочется от слова «совсем». — В тот день, на аукционе, мне казалось, что я приобретаю кладезь информации. Человека, который будет обязан мне до гробовой доски. А вместо этого я получил куда больше, чем загадывал.
Одним из первых уроков, выученных Руи, стала простая истина: не доверяй никому, кроме себя. У тебя есть ты, и никто больше. Этими же словами говорил молодой глава семьи. Смотрел холодно, коротко и всегда куда-то мимо, хотя апатичный взгляд гвоздил к месту.
«Доверие» никогда не описывало их отношения. Взаимовыгода? Да. Чёрная ненависть? Безусловно. Терпимость? В лучшем случае.
Так почему Руи чуть сползает вниз, ровняясь с Цукасой на подушке, и вновь приникает к нему в поцелуе? Почему знает, что отдаст за этого человека жизнь? Почему держит его бережно, будто в его объятиях оказалась величайшая драгоценность?
И почему он, человек, поклявшийся никогда не привязываться к остальным, озлобленный и одинокий, вдруг перестал представлять свою жизнь без него?
Доверие и привязанность… как они дошли до этой точки?
— Никогда так больше не делай, — шепчет Камиширо в самые губы и выцеловывает каждый вздох, ловя и упиваясь им. — Не смей.
Цукаса тихо смеётся и прикрывает веки, прижимаясь лбом к чужому. Дышать ему до сих пор трудно — будь тому причиной недавние увечья или Руи, дорвавшийся до поцелуев, как оголодавшее зверьё, — и голос звучит хрипло, едва узнаваемо в шёпоте:
— Разве могу я ослушаться прямых указов моего драгоценного режиссёра? — но так бесконечно нежно. Так, как Камиширо не мог представить даже в самых смелых мечтах. Даже когда очень, очень хотел. — Каковы же будут твои указания, Руи?
— Крепкий и здоровый сон, — улыбается он. Его имя на чужих губах — музыка для ушей. Пробирающая сквозь кожу и нашедшая свой путь к самой душе. — Кто, как не моя звезда, заслужил отдых?
— Желательно в пару дней, — вяло вторит Цукаса.
— Настоятельно в пару дней, — поправляет Руи. — Дела могут подождать.
— Ты ведь останешься рядом?
— Столько, сколько мне отведено на этом свете.
800
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!