Дисциплина.

Три дня прошли спокойно. Александр знал эту тишину. Она была как затишье перед бурей, как тот момент, когда Наполеон смотрел на карту перед битвой, просчитывая каждый ход. Учитель ждал. Ждал, когда ученик расслабится, когда забудет о том, что каждая ошибка имеет цену. Ждал, чтобы напомнить. Александр не ошибался. Три дня он был идеальным — отчеты без помарок, переводы без запинок, тренировки без промахов. Но он знал: это не имело значения. Наполеон наказывал не только за ошибки. Он наказывал за слабость. За расслабленность. За то, что Александр начал чувствовать себя в безопасности. Это случилось на четвертый день. Они вернулись с обеда, и Александр, закрыв дверь кабинета, позволил себе выдохнуть. Опустить плечи. На секунду — всего на секунду — забыть о том, что он всегда на виду, всегда под взглядом. Наполеон не сказал ни слова. Он просто подошел сзади, взял Александра за затылок и развернул к себе. — Ты расслабился, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Я просто... — Ты просто позволил себе забыть, — перебил Наполеон. Голос был спокойным, но в этом спокойствии была сталь. — Три дня ты был идеален. Три дня я ждал. Ты думал, я не заметил, как ты выдохнул? Как опустил плечи? Как позволил себе быть слабым? Александр молчал. Отрицать было бесполезно. — Раздевайся, — сказал Наполеон, отпуская его. — До нижнего белья. Александр подчинился. Пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы. Мундир упал на пол, рубашка следом. Он остался в одних брюках, стоя перед императором, который даже не снял сюртук. — Брюки, — коротко бросил Наполеон. Александр расстегнул брюки, позволил им упасть. Стоял обнаженный, чувствуя, как воздух холодит кожу, как сердце колотится где-то в горле. Наполеон смотрел на него долго. Оценивающе. Как на карту перед битвой. Потом подошел, взял за подбородок, заставляя поднять голову. — Ты забыл, кто ты, — сказал он. — Я напомню. Он провел большим пальцем по губам Александра, надавил, заставляя открыть рот. — На колени. Александр опустился на колени. Голый, на жестком полу кабинета, перед одетым императором. Унижение было полным. И от этого унижения кровь приливала к паху, и он ненавидел себя за это. Наполеон расстегнул брюки, достал член — уже твердый, нетерпеливый. Взял Александра за волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть вверх. — Будешь делать то, что я скажу, — сказал он. — Без вопросов. Без остановок. Если я почувствую, что ты отстраняешься — начнем заново. Ты понял? — Да, — голос Александра был хриплым. — Открой рот. Александр открыл. Наполеон вошел сразу, глубоко, без подготовки, и Александр почувствовал, как горло сжимается, как слезы выступают на глазах. Он заставил себя расслабиться, принять, не отстраняться. — Хорошо, — Наполеон держал его за волосы, не давая двигаться. — Терпи. Он начал двигаться. Медленно сначала, потом быстрее, глубже, и каждый толчок отдавался в горле, в груди, в паху. Александр чувствовал, как слюна течет по подбородку, как слезы катятся по щекам, как все его существо сосредоточено на том, чтобы дышать, не захлебнуться, не отстраниться. — Смотри на меня, — приказал Наполеон, и Александр поднял глаза — мокрые, красные, умоляющие. Наполеон смотрел сверху вниз. В его глазах не было жалости. Только голод. Только власть. Только удовольствие от того, что его вещь подчиняется. — Ты мой, — сказал он, входя глубже. — Ты всегда будешь моим. Даже когда я трахаю твой рот, как шлюху. Даже когда ты плачешь. Даже когда тебе больно. Ты мой. Александр не мог ответить. Он только смотрел на Наполеона, чувствуя, как тот берет его, использует, напоминает, кому он принадлежит. Наполеон кончил ему в рот, не предупреждая. Александр закашлялся, пытаясь проглотить, не захлебнуться, и Наполеон держал его за волосы, не отпуская, пока последняя капля не исчезла. — Проглотил, — констатировал Наполеон, отпуская его. — Хорошо. Встань. Александр поднялся на дрожащих ногах. Лицо было мокрым от слез, губы распухшими, на шее — красные следы от пальцев. Наполеон смотрел на него. В глазах не было удовлетворения. Только холодная, расчетливая оценка. — Ложись на стол, — сказал он. — Лицом вниз. Александр подошел к столу — массивному, дубовому, на котором они раскладывали карты, подписывали договоры, читали отчеты. Лег на холодное дерево, чувствуя, как поверхность впивается в кожу. Наполеон подошел сзади. Провел рукой по его спине, по ягодицам, раздвинул. — Ты уже твердый, — сказал он. — Тебя возбуждает, когда я беру тебя за горло? Когда я кончаю тебе в рот? Когда я называю тебя шлюхой? — Да, — прошептал Александр, чувствуя, как стыд смешивается с желанием. — Хорошо, — Наполеон достал масло — всегда под рукой, всегда готовое. — Значит, ты знаешь свое место. Он вошел пальцем — одним, резко, без подготовки. Александр вздрогнул, вцепился в край стола. — Не двигайся, — приказал Наполеон. Второй палец вошел следом, растягивая, подготавливая. Александр чувствовал, как горит, как тело предает его, подаваясь назад, навстречу. — Ты хочешь больше, — констатировал Наполеон. — Да, — выдохнул Александр. — Проси. — Пожалуйста... — голос сорвался, когда пальцы нашли нужное место. — Громче. — Пожалуйста, месье Бонапарт... возьмите меня... Наполеон ускорил движения. Пальцы двигались внутри, растягивая, находя то место, которое заставляло Александра стонать, вцепившись в стол. Он чувствовал, как приближается разрядка, как тело напрягается, как мир сужается до одной точки. — Не смей, — приказал Наполеон, чувствуя, как Александр сжимается вокруг его пальцев. — Не смей кончать без разрешения. Александр закусил губу до крови, пытаясь сдержаться. Пальцы Наполеона двигались быстрее, глубже, и каждое движение было пыткой, обещанием, отказом. — Я... я не могу... — прохрипел Александр. — Можешь, — голос Наполеона был ровным, как на лекции, — Ты будешь терпеть, пока я не разрешу. Он нажал на нужную точку, и Александр закричал, вцепившись в стол, чувствуя, как разрядка накрывает его — без разрешения, без контроля, без воли. Сперма выплеснулась на деревянную поверхность, и Александр лежал, дрожащий, уничтоженный, чувствуя, как пальцы Наполеона все еще внутри, как они замедляются, но не выходят. — Я сказал «не смей», — голос Наполеона стал тише, опаснее. — Я не смог... — прошептал Александр. — Ты не смог, — Наполеон вынул пальцы. — Ты нарушил приказ. Это будет стоить тебе. Он развернул Александра на спину, на стол, и тот смотрел на него снизу вверх — мокрый, дрожащий, с запекшейся кровью на губе. Наполеон навис над ним. Одетый, собранный, император. Александр — голый, разложенный на столе, как жертва. — Ты кончил без разрешения, — сказал Наполеон, расстегивая брюки. — Я еще не закончил. А ты уже кончил. Это эгоизм. Это слабость. Это непослушание. — Я прошу прощения... — прошептал Александр. — Прощение? — Наполеон усмехнулся. — Ты получишь прощение, когда я решу. Не раньше. Он вошел в него резко, без подготовки, без масла. Александр закричал от боли, вцепившись в плечи Наполеона, чувствуя, как тот раздвигает его, заполняет, берет. — Терпи, — приказал Наполеон, начиная двигаться. — Ты хотел меня? Ты просил меня взять тебя? Я беру. Теперь терпи. Александр чувствовал, как боль смешивается с тем, что осталось от удовольствия, как Наполеон входит в него снова и снова, жестко, глубоко, без тени нежности. Он сжимал плечи учителя, впиваясь ногтями в ткань сюртука, и чувствовал, как слезы текут по щекам, не в силах их остановить. — Ты мой, — рычал Наполеон, входя в него. — Ты всегда будешь моим. Даже когда тебе больно. Даже когда ты плачешь. Даже когда ты ненавидишь меня. — Я не ненавижу, — прошептал Александр. — Знаю, — Наполеон замедлился, наклонился, поцеловал его в губы — жестко, солено от слез. — Поэтому ты и терпишь. Поэтому ты и мой. Он ускорился. Ритм стал жестче, глубже, и Александр чувствовал, как тело снова откликается, как боль отступает, уступая место чему-то другому — желанию, потребности, голоду. — Ты хочешь еще, — сказал Наполеон, чувствуя, как Александр сжимается вокруг него. — Да, — выдохнул Александр. — Проси. — Пожалуйста... не останавливайтесь... — Не остановлюсь, — Наполеон вошел глубже, и Александр застонал. — Я не остановлюсь, пока не кончу. А кончу я, когда захочу. Не раньше. Он взял Александра за бедра, приподнял, меняя угол, и новый ритм заставил Александра кричать, вцепившись в стол, чувствуя, как разрядка снова нарастает, как тело предает его, как он на грани. — Не смей, — предупредил Наполеон. — Не смей кончать без моего разрешения. — Я... я не могу... — прохрипел Александр. — Можешь, — Наполеон замедлился, давая ему передышку. — Ты можешь все, что я прикажу. Он начал двигаться снова. Медленно, глубоко, каждый толчок — как обещание, как пытка, как награда. Александр чувствовал, как тело дрожит, как мышцы напряжены до предела, как каждая клетка кричит о разрядке. — Пожалуйста... — прошептал он. — Что? — Позвольте мне... — Что позволить? — Кончить... позвольте мне кончить... Наполеон смотрел на него сверху вниз. В глазах не было жалости. Только власть. Только контроль. Только удовольствие от того, что этот человек — красивый, сильный, сломленный — просит его о милости. — Кончи, — сказал он. — Кончи для меня. Александр кончил с криком, сжимаясь вокруг Наполеона, и Наполеон последовал за ним, входя последний раз, глубоко, до основания, с рычанием, которое заглушило все звуки. Они лежали на столе, переплетенные, тяжело дышащие. Александр чувствовал, как Наполеон все еще внутри, как его сердце бьется в унисон с его собственным, как мир возвращается — медленно, болезненно, реально. Наполеон выпрямился первым. Посмотрел на Александра — распятого на столе, мокрого, в слезах, с разбитыми губами. — Ты справился, — сказал он. Не похвала. Констатация. — Я нарушил приказ, — прошептал Александр. — Нарушил, — Наполеон кивнул. — Но ты исправил ошибку. Ты терпел. Ты просил. Ты заслужил награду. Он протянул руку, помогая Александру сесть. Тот шатался, тело ныло, внизу живота пульсировала боль. — Иди в душ, — сказал Наполеон. — Через час у нас ужин с министром иностранных дел. Ты должен выглядеть прилично. — Да, сир, — Александр попытался встать, но ноги не слушались. Наполеон подхватил его под локоть, придерживая. — Ты не упадешь, — сказал он. — Я не позволю. Он провел Александра через коридор в ванную, поддерживая, не давая упасть. У двери остановился, взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Ты знаешь, почему я это сделал? — спросил он. — Чтобы напомнить, кто я, — сказал Александр. — Чтобы напомнить, кто ты, — поправил Наполеон. — Ты — мой. Ты — моя собственность. Моя вещь. И я забочусь о своих вещах. Я делаю их сильнее. Даже если это больно. Он поцеловал Александра — легко, почти невесомо, в уголок губ. — Иди. Приведи себя в порядок. Через час я жду тебя в столовой. И не опаздывай. Он развернулся и ушел, оставляя Александра у двери ванной. Александр стоял, прислонившись к косяку, чувствуя, как тело болит, как губы саднит, как следы от пальцев Наполеона горят на шее. Он смотрел в зеркало на свое отражение — растрепанное, мокрое, с красными глазами. И улыбался. Потому что это было правильно. Это было то, что ему нужно. Жесткая рука, которая ломает, чтобы собрать заново. Боль, которая напоминает, что ты жив. Власть, которой ты подчиняешься, потому что это единственная власть, которой ты доверяешь. Он вошел в душ, включил холодную воду и стоял под ней, пока тело не перестало дрожать. Через час он сидел в столовой напротив австрийского посла, переводил переговоры, подавал бумаги, улыбался. Никто не заметил бы, что под мундиром скрываются синяки, что на губе — свежая ранка, что каждое движение причиняет боль. Никто, кроме императора, который смотрел на него через стол и едва заметно кивал. Ты справился. Ты мой. Ты хороший. Александр выпрямил спину и продолжил переводить. *** После той ночи, когда Александр лежал на столе, распятый и сломленный, Наполеон долго смотрел на него. Не с жалостью — с интересом. Тем самым холодным, изучающим интересом, с которым он рассматривал карту перед битвой, выискивая слабые места. — Ты возбудился, — сказал он тогда, когда Александр все еще пытался отдышаться. — Когда я назвал тебя шлюхой. Когда я взял тебя за горло. Когда тебе было больно. Ты возбудился еще сильнее. Александр не ответил. Не мог. Он лежал, чувствуя, как пульсирует боль внизу живота, как горят следы от пальцев на шее, и знал — Наполеон прав. Унижение, боль, грубость — все это разжигало в нем огонь, который он не мог контролировать. — Это интересно, — сказал Наполеон, проводя пальцем по его груди, спускаясь ниже. — Я думал, ты терпишь ради меня. Но ты наслаждаешься. По-настоящему. Александр закрыл глаза, чувствуя, как стыд обжигает щеки. — Не стыдись, — Наполеон наклонился, поцеловал его в висок. — Стыд — бесполезное чувство. Я хочу знать, что еще тебя возбуждает. Мы это выясним. *** Он решил провести эксперимент через три дня. Александр вошел в кабинет, как обычно, в семь утра, с папкой бумаг, с прямой спиной, с непроницаемым лицом. Но на столе, рядом с картами и отчетами, лежала линейка. Длинная, деревянная, та самая, которой Наполеон пользовался в академии, когда Александр ошибался в расчетах. Он замер на пороге. — Садись, — сказал Наполеон, не поднимая головы. Александр сел на привычное место — на колени учителя, спиной к нему. Наполеон обхватил его за талию, но руки были неподвижны. Линейка лежала на столе, в поле зрения. — Сегодня у нас экзамен по фортификации, — сказал Наполеон. — Устно. Ты будешь отвечать на вопросы. За каждую ошибку — удар. Ты помнишь правила? — Помню, — голос Александра был ровным, но он чувствовал, как сердце начинает биться чаще. — Хорошо, — Наполеон взял линейку, взвесил в руке. — Вопрос первый. Основные принципы построения крепостей Вобана. Александр начал отвечать. Голос ровный, четкий, без запинки. Он знал этот материал. Знал наизусть. Но линейка в руках Наполеона, тяжелая, знакомая, заставляла каждое слово даваться с трудом. — Хорошо, — сказал Наполеон, когда Александр закончил. — Вопрос второй. Ошибки при осаде Тулона. Александр ответил. Правильно. Наполеон кивнул. — Вопрос третий. Роль артиллерии при обороне крепости. Александр запнулся. Всего на секунду — забыл термин, который знал с детства. Но Наполеон услышал паузу. — Ошибка, — сказал он. — Раздевайся. Александр встал с колен, расстегнул мундир. Руки дрожали. Он снял рубашку, остался в брюках, стоя перед Наполеоном с обнаженной спиной. — Ложись на стол, — приказал Наполеон. Александр лег на холодное дерево, лицом вниз, чувствуя, как сердце колотится о столешницу. Наполеон встал сзади, провел линейкой по его спине — от лопаток до поясницы, медленно, дразняще. — Ты знаешь, за что? — За ошибку, — прошептал Александр. — За ошибку, — подтвердил Наполеон. — Считай. Первый удар пришелся на лопатки. Линейка обожгла кожу, и Александр вздрогнул, вцепившись в край стола. — Раз, — выдохнул он. — Хорошо, — Наполеон провел линейкой по спине, поглаживая горящую кожу. — Продолжим экзамен. Вопрос четвертый. Как прорвать оборону, если у тебя нет численного превосходства? Александр отвечал, лежа на столе, чувствуя, как горит спина. Голос дрожал, но он отвечал правильно. Наполеон слушал, не перебивая, и его рука с линейкой лежала на пояснице Александра — тяжелая, обещающая. — Правильно, — сказал Наполеон, когда Александр закончил. — Вопрос пятый. Они шли так час. Вопрос за вопросом. Иногда Александр отвечал правильно, и Наполеон кивал, проводя линейкой по его спине — не ударяя, просто касаясь, напоминая, что она здесь. Иногда ошибался — и тогда удар обжигал кожу, и Александр считал, сжимая зубы, чтобы не закричать. — Шесть, — прошептал он после очередного удара. Наполеон посмотрел на его спину — красные полосы пересекали бледную кожу, некоторые уже начинали опухать. — Ты краснеешь, — заметил он. — Не только от боли. Александр чувствовал, как кровь приливает к паху, как брюки становятся тесными, как каждое прикосновение линейки — даже не удар, просто касание — заставляет его сжимать бедра. — Это... это не имеет значения, — прошептал он. — Имеет, — Наполеон провел линейкой по его ягодицам, спустился ниже, к бедрам. — Это и есть предмет экзамена. Он наклонился, и его губы коснулись уха Александра. — Тебе нравится, когда тебя бьют, — сказал он. — Тебе нравится боль. Тебе нравится, когда я контролирую тебя. Когда я решаю, что ты заслужил, а что нет. Это тебя возбуждает. — Да, — выдохнул Александр. Отрицать было бесполезно. — Хорошо, — Наполеон выпрямился. — Тогда продолжим. Он задал следующий вопрос. Александр ответил. Правильно. Наполеон провел линейкой по его спине, не ударяя, и Александр вздрогнул — не от боли, от ожидания. — Ты хочешь, чтобы я ударил тебя, — сказал Наполеон. — Даже когда ты отвечаешь правильно. Ты ждешь боли. Ты хочешь ее. — Да, — прошептал Александр, чувствуя, как стыд обжигает лицо. — Попроси. Александр зажмурился. Слова застревали в горле. — Я жду, — голос Наполеона был спокойным, терпеливым. — Пожалуйста... — прошептал Александр. — Ударьте меня. Пожалуйста. Наполеон ударил — резко, точно, по ягодицам. Александр вскрикнул, вцепившись в стол, чувствуя, как боль обжигает, как желание нарастает. — Семь, — выдохнул он. — Хороший мальчик, — Наполеон провел линейкой по его спине, поглаживая. — Ты просишь. Ты не стыдишься. Это прогресс. Он положил линейку на стол, провел рукой по спине Александра, пальцами — по красным полосам, надавливая, заставляя Александра шипеть от боли. — Ты хочешь кончить, — сказал Наполеон. — Да, — голос Александра был хриплым. — Ты не будешь. Александр застонал, уткнувшись лицом в стол. — Ты не будешь кончать, — повторил Наполеон, — пока я не разрешу. Ты не будешь трогать себя. Ты не будешь тереться о стол. Ты будешь лежать смирно и терпеть. Это понятно? — Понятно, — прошептал Александр. — Если ты продержишься до ночи, — Наполеон наклонился, и его губы коснулись уха Александра, — я позволю тебе сделать со мной все, что ты захочешь. Ты сможешь взять меня. Ты сможешь делать со мной то, что я делаю с тобой. Ты сможешь командовать. Одну ночь. Александр замер. Сердце пропустило удар. — Одну ночь, — повторил Наполеон. — Если ты продержишься. Если ты не прикоснешься к себе. Если ты не кончишь без моего разрешения. — А если я не продержусь? — прошептал Александр. — Тогда я буду наказывать тебя каждый день, пока ты не научишься терпеть, — Наполеон выпрямился. — Выбор за тобой. Он отошел, сел в кресло, взял со стола следующую папку. — А теперь одевайся. У нас заседание через час. --- День тянулся бесконечно. Александр сидел на заседании, чувствуя, как каждый шов брюк натирает, как каждое движение напоминает о том, что происходит у него между ног. Он подавал бумаги, переводил, записывал, и никто из министров не заметил бы, что секретарь императора краснеет, когда Наполеон случайно касается его руки, передавая документы. Наполеон вел себя безупречно. Холодный, собранный, император. Ни взгляда, ни жеста, который выдал бы, что час назад этот человек бил линейкой своего секретаря, а теперь наблюдает, как тот мучается от неудовлетворенного желания. После обеда была тренировка с Мюратом. Александр фехтовал, как в тумане, пропуская удары, которые обычно отбивал легко. Мюрат хмурился, но ничего не говорил — только бил сильнее, заставляя двигаться, не давая остановиться. — Ты сегодня не в форме, — заметил Мюрат, когда они закончили. — Не выспался, — соврал Александр. Мюрат посмотрел на него, усмехнулся. — Бонапарт опять загнал тебя? — спросил он. — Я не обсуждаю императора, — ответил Александр, вытирая лицо. — И правильно делаешь, — Мюрат похлопал его по плечу. — Держись. Он ушел, насвистывая. Александр остался один в зале, чувствуя, как каждое движение причиняет боль — спина горит, мышцы ноют, и желание, которое он сдерживал весь день, становится невыносимым. Он закрыл глаза, прислонившись к стене, и позволил себе минуту слабости. Представил руки Наполеона на своем теле, его голос, его приказы. Член дернулся в брюках, и Александр закусил губу, заставляя себя думать о другом. О цифрах. О картах. О чем угодно, кроме этого. Он продержится. Он должен. *** Вечером они работали в кабинете. Наполеон сидел за столом, Александр — на его коленях, как всегда. Но сегодня руки Наполеона не лежали спокойно на талии — они двигались. Медленно, дразняще, расстегивая пуговицы мундира, скользя под рубашку, касаясь горящей кожи. — Ты терпишь, — заметил Наполеон, проводя пальцами по красным полосам на спине. — Да, — голос Александра был хриплым. — Сколько ошибок ты сделал сегодня? — Семь, — ответил Александр. — Семь ударов, — Наполеон нажал на самый чувствительный след, и Александр вздрогнул. — Ты считал. — Я всегда считаю. — Хорошо, — Наполеон провел рукой по его груди, спускаясь ниже, к животу. — А сейчас ты считаешь минуты до ночи. — Да, — выдохнул Александр. Наполеон расстегнул его брюки, достал член — твердый, напряженный, готовый. Провел пальцем по головке, и Александр застонал, вцепившись в край стола. — Ты хочешь кончить, — сказал Наполеон. — Да. — Ты не будешь, — Наполеон сжал основание, и Александр зашипел от боли. — Ты продержишься до ночи. Ты обещал. — Я помню, — прошептал Александр. Наполеон убрал руку, застегнул его брюки, поправил мундир. Как будто ничего не произошло. — Продолжим, — сказал он, открывая следующую папку. — Отчет по флоту. Страница семьдесят три. Александр начал читать. Голос дрожал, слова путались, но он читал, чувствуя, как каждое прикосновение Наполеона — даже самое невинное — отдается в паху, как тело предает его, как желание становится невыносимым. Он продержится. Он должен. *** Ночь пришла медленно. Они поднялись в спальню, и Наполеон закрыл дверь, прислонившись к ней, глядя на Александра. — Ты продержался, — сказал он. — Весь день. Ты не прикоснулся к себе. Ты не кончил. Ты выполнил условие. — Да, — Александр стоял посреди комнаты, чувствуя, как дрожат руки. — Теперь ты можешь делать со мной все, что захочешь, — Наполеон развел руками. — Одну ночь. Ты — хозяин. Я — твой. Александр смотрел на него. На человека, который был его учителем, его императором, его хозяином. Который бил его, унижал, контролировал. Который сейчас стоял перед ним и ждал. — Раздевайтесь, — сказал Александр, и голос его не дрогнул. Наполеон усмехнулся — той редкой, почти теплой усмешкой — и начал расстегивать сюртук. Медленно, под взглядом Александра. Одна пуговица, вторая, третья. — Вы делаете это нарочно, — сказал Александр, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я делаю то, что ты просишь, — ответил Наполеон, снимая рубашку. — Сегодня ты командуешь. Он остался в одних брюках, стоя перед Александром, и ждал. — Ложитесь на кровать, — приказал Александр. — На спину. Наполеон лег, и Александр навис над ним — высокий, светлый, дрожащий от желания. Он провел рукой по груди Наполеона, по шрамам, которые помнил наизусть, спустился ниже, расстегивая брюки. — Вы хотите этого? — спросил он, касаясь члена Наполеона. — Я всегда хочу, — ответил Наполеон, глядя на него снизу вверх. — Ты это знаешь. — Скажите, — Александр сжал его, и Наполеон выдохнул. — Скажите, что хотите. — Я хочу, чтобы ты взял меня, — сказал Наполеон, и в его голосе не было приказа — только правда. — Я хочу, чтобы ты делал со мной то, что я делаю с тобой. Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Александр наклонился и поцеловал его — не так, как целовал обычно, не покорно, не просяще. Властно. Требовательно. Как хозяин. — Сегодня вы будете моим, — сказал он, отстраняясь. — И я не буду нежным. — Я и не рассчитывал, — усмехнулся Наполеон. *** Он взял его долго. Не потому, что Наполеон не был готов — он был готов всегда. А потому, что Александр хотел растянуть это мгновение, запомнить каждую секунду власти, которая была дана ему на одну ночь. Он вошел медленно, чувствуя, как Наполеон напрягается под ним, как его пальцы впиваются в простыни. Он двигался ритмично, глубоко, и каждое движение было как приказ, которому император подчинялся. — Ты мой, — прошептал Александр, наклоняясь к его уху. — Сегодня ты мой. — Да, — выдохнул Наполеон. — Сегодня твой. Александр ускорился, чувствуя, как разрядка приближается, как тело кричит о разрядке, как Наполеон под ним — жесткий, сильный, непокоренный — подчиняется ему. — Я хочу видеть, как вы кончаете, — сказал Александр. — Кончите для меня. Наполеон кончил с глухим стоном, сжимаясь вокруг Александра, и Александр последовал за ним, входя последний раз, глубоко, до основания, чувствуя, как мир рушится и собирается заново. Они лежали в темноте, переплетенные, тяжело дышащие. Александр чувствовал, как Наполеон гладит его по спине — медленно, успокаивающе. — Ты справился, — сказал Наполеон. — Ты продержался. Ты взял то, что хотел. Это было хорошо. — Вы позволили, — прошептал Александр. — Я обещал, — Наполеон поцеловал его в макушку. — Я всегда держу обещания. Они замолчали. За окном спал Париж, и время текло медленно, как мед. — Завтра все вернется, — сказал Александр. — Завтра я снова буду твоим императором, — согласился Наполеон. — Ты снова будешь моим учеником. Моим секретарем. Моей собственностью. Ты готов к этому? Александр придвинулся ближе, уткнувшись носом в плечо Наполеона. — Я всегда готов, — сказал он. — Хороший мальчик, — Наполеон улыбнулся в темноте. — Спи. Завтра будет трудно. Александр закрыл глаза. Спина горела, тело ныло, но внутри было тепло. Он знал: завтра все вернется. Утренние заседания, отчеты, ошибки и наказания. Но сегодня — сегодня он был хозяином. И этой ночи хватит надолго.