Nowhere boy

Джон родился, как бы это сказать… Невовремя. Его мама, Джулия, была слишком юна. Слишком беззаботна. 16 лет — явно не тот возраст, если дело касается создания семьи. С его папашей Альфредом Джулия познакомилась в кино — когда вместе со своими подружками прогуливала два последних урока. По счастливой случайности, их кресла были рядом и они то и дело соприкасались коленками. В следующий раз они увиделись, когда Джулия с сестрой Мими, прогуливаясь вместе по парку, услышали мелодию, отдаленно напоминающую «Stairway to heaven». Джулия прислушалась и потащила сестру на звук. Парня она узнала сразу. Он самозабвенно перебирал струны и пытался петь, но ему мешала сигарета, которую он так и не удосужился убрать изо рта. Мими тогда скривила лицо и бросила: — Что за недоразумение? Джулия не согласилась. Пока сестра отошла, дабы взять им мороженое, девушка вытащила первый попавшийся клочок бумажки из сумки и остатками своего карандаша для губ написала свой номер. Бросила ее в сторону музыканта. И убежала к ничего не подозревающей сестре. Парень позвонил ей через пару часов. На первое свидание девушка надела красный сарафан с вырезом, который был ей явно не по возрасту. Они сидели на пляже, постелив маленькое покрывало прямо на мокрый песок. Девушка не могла отвести глаз от подсвеченного закатным солнцем лица юноши, который даже не смотрел на нее. Все рассказывал о своем обучении во флоте, как он мечтает отправиться в свой первый рейс. Джулия кивала и улыбалась. Хоть и практически не слушала его. Она смотрела на его губы на то, как они двигаются и говорят что-то про океаны и моря, и думала что он — самый красивый парень на свете. И она без зазрения совести разрешила лишить себя невинности прямо здесь, на пустом пляже и мокром песке.

***

Они встречались несколько месяцев, самое счастливые несколько месяцев по мнению Джулии. Парень посвящал ей стихи, водил ее в кафе на свою маленькую стипендию, срывал для нее цветы с чужих клумб. Он был старше, опытнее, знал слова, от которых у маленькой Джулии подкашивались ноги и кружилась голова. Она была юной, влюбленной, безрассудной и абсолютно счастливой. Поэтому у нее ушла земля из-под ног, когда ее любимый Альф, увидев в дрожащих руках девушки тест с двумя полосками, твердо сказал «Аборт» и ушел, оставив ее одну на том самом пляже.

***

Джулия жила вместе со своим отцом и четырьмя сестрами: Мими, Мэтер, Нэнни и Хэрри. И если Нэнни и Хэрри, в силу своего возраста, было плевать на ухажера сестра, то папа Джордж, Мими и Мэтер буквально возненавидели этого щегла. Джордж запирал дверь комнаты Джулии, лишь бы та не виделась с этим проходимцем — та убегала через окно. Мими кричала, что Джулия позорит семью. Мэтер всякий раз, как видела этого парня, качала головой и провожала его крепеньким словцом, ни капли не смущаясь. Поэтому когда Джулия объявила семье, что находится в положении — они просто перестали с ней разговаривать. А смысл? Они говорили раньше, а Джулия не слушала. Когда Мими выходила замуж, Джулия стояла в стороне от радостной толпы и плакала. Тушь стекала с ее щек прямо на розовое платье. Она наблюдала за тем, как счастливая сестра кидала влюбленные взгляды на новоиспеченного мужа, как ответила ему согласием, и плакала еще сильнее, положив руки на уже большой живот. В комнате, полной счастливых людей, она чувствовала себя самой одинокой и самой несчастной на свете. За время беременности Альф не объявился ни разу и девушка сразу слыла в школе последней шалавой. Не выдержав осуждения, она перестала туда ходить. Джон родился девятого октября. В этот день был сильный ливень. Джулия, облокотившись локтями на подоконник, внимательно смотрела на капли дождя, стекающие по окошку больницы. Схватки длились больше двенадцати часов, последние три часа из которых девушка провела практически в бессознательном состоянии. К сожалению, за первые пару месяцев брака Мими уже успела пережить выкидыш, поэтому прониклась к сестре большим сочувствием и единственная из семьи пришла поддержать её. Все схватки и потуги девушка держала сестру за руку. Когда акушерка положила маленького Джона на грудь Джулии — она не почувствовала ничего. Ей даже стало противно от самой себя — крошечные кулачки, сморщенное маленькое плачущее личико должны были вызвать хоть каплю положительных эмоций. — Ты как? — спросила Мими, утирая слезы. — Нормально, — только и шепнула Джулия, — просто устала. Через пару дней они вышли из роддома и уехали на такси. Мими аккуратно держала маленький сверток на коленях и улыбалась так, будто это она счастливая мамочка. Джулия устало смотрела на мелькавшие дома сквозь запотевшее окошко машины. — Сама родила — сама и расхлебывай, — сказал отец, когда Джулия появилась на пороге дома. Она и расхлебывала. Вставала по ночам, кормила, укачивала. И с грустью слушала, как к сестрам приходят школьные друзья. В свои шестнадцать она чувствовала себя старухой. Мими приезжала пару раз в неделю и с радостью водилась с племянником. Джулия же использовала эту возможность и сразу упорхала из дома. То в магазин, то просто посидеть в парке и насладиться тишиной хотя бы на час. Джулия любила сына. По крайней мере, ей так казалось. Через три года после родов, в том же самом парке, Джулия встретила Бобби. Парень стал для нее как глоток свежего воздуха. Он не осуждал ее, не лез в душу и не читал нотации — просто был рядом, шутил и рассказывал, какую книжку он прочитал недавно и что о ней думает. С ним девушка забывала, что она девятнадцатилетняя мать-одиночка, которую ненавидит вся ее родня. При виде его, вся усталость тут же исчезала. Ей нравилось, что она вновь чувствовала себя девчонкой, которая может гулять и ни перед кем не отчитываться. Джулия ждала, когда сын заснет и, когда стихали шаги в коридоре, прямо как раньше убегала из дома навстречу романтическим приключениям? Думала ли она о том, что будет, если сынишка проснется? Поначалу. Но её свободолюбие быстро отталкивало от нее мрачные мысли.

***

Джордж, конечно, не мог не любить своего внука. Пацан рос смышленый и очень активный. Его старое сердце трепетало, когда Джон по вечерам залазил к деду на колени и слушал, как дед рассказывал ему сказки и читал книги. Его любимая книга — «Маленький принц». Особенно ему нравились иллюстрации, Джонни часто говорил Джорджу, что станет художником, когда вырастет. И нельзя была отрицать талант маленького мальчика. Джон часто прибегал к нему с оторванными альбомными листами, чтобы дедушка его похвалил. Особенно он любил рисовать львов. Они казались пацану очень грозными. Поэтому на холодильнике семьи Стэнли каждую неделю висел новый львенок. Джон также был сильно привязан к своим тетушкам Матэр, Нэнни и Хэтер и очень грустил, когда девушки одна за другой съезжали из семейного гнезда. Зато Мими и её муж Джордж стали приходить каждый день, когда Джулия устроилась официанткой в караоке-бар неподалеку от дома. Тетушка каждый день забирала маленького Джона из садика, где его неустанно хвалили. Мальчик рано научился читать и писать и любил, когда дедушка, Мими и Джордж собирались в гостиной и слушали сказки в его исполнении. Джулии дома по вечерам не было.

***

Со временем, несмотря на неудовольствия дедушки, мамин ухажер Бобби стал жить с ними. Джон же был не против — Бобби принес с собой новенький на тот момент «плейстейшн» и с удовольствием играл с Джоном в «Мортал комбат», несмотря на то, что Мими запрещала такие жестокие игры. Со временем мама перестала работать и у него появились две сестренки — Джулия и Джеки. Они, в целом, ему нравились, но сильно плакали и мешали делать уроки. Мама стала улыбаться чаще. Джон был рад за нее, но ему было немного обидно: когда они были вдвоем, мама не была такая счастливая. И мальчик понял — он был в этом виноват. Недостаточно радовал. И мальчик стал стараться. Сначала он три часа просидел за рисунком, чтобы порадовать маму самым лучшим портретом. Он раскрашивал так усердно, что между пальцев появились мозоли. И когда все было готово, он быстро спустился в гостиную и тут же замер. Мама и Бобби сидели на диване. Он обнимал маму за плечи. На столе стояли два бокала с чем-то красным. Бобби шепнул что-то маме на ухо, и та тихо рассмеялась. Джон не выдержал. Он развернулся и побежал по лестнице обратно в свою комнату, стараясь не шуметь. Забежав в свою маленькую спально, он бросил листок на пол и залез на кровать, свернувшись калачиком. Внутри было пусто. И обидно. Может, я мешаю? — думал Джон, зарываясь носом в холодную подушку. — Она счастлива и без меня. Зачем я ей? Плакать ему не хотелось. Хотелось просто взять и исчезнуть. Так будет лучше.

***

Через два месяца после десятого дня рождения Джона, дедушке стало плохо. Это случилось рано утром. Джон лениво перемешивал хлопья и думал, как не хочется идти в школу в такую противную погоду. Дедушка вышел из ванной, держась за сердце. Джон отложил ложку. — Дедушка, все нормально? Он что-то покряхтел в ответ и рухнул прямо на пол. — Деда! — Джон спрыгнул со стула и стал трясти его за плечо, — Деда! Он не ответил. На шум прибежала заспанная мама. Она сразу вызвала скорую. Джону ничего не объяснили. Как в тумане он дошел до школы, на уроках ничего не слушал, как болванчик бродил из кабинета в кабинет. Сидел на уроках, вырисовывая палочки на полях тетради, лишь бы занять руки. Выйдя из школы, он увидел Мими, которая нервно теребила ручки своей сумки. Джон подошел к ней, и тетя тут же обняла его. — Как он? — грустно спросил мальчик, когда тетя наконец отпустила его. Мими ничего не ответила. Присела на корточки и взяла Джона за руки. Из глаз мальчика покатились слезы, Мими тут же вытерла их большим пальцем.

На похоронах Джон стоял между Мими и Джорджем. Тетя и дядя крепко держали его за руки. Джон обернулся — мама с Бобби стояли в заднем ряду. Он хотел было подойти к маме и утешить ее — но не стал. Лишь крепче сжал руку Мими.

***

В двенадцать Джон познакомился с местной шпаной, что курили за школой, слушали метал из дешевых колонок и ржали над всем подряд. Не только за его подвешенный язык, но и за то, что ему, в общем то, и нечего терять. Это было почти правдой, но в моменты просветления пацану было жаль Мими, которая всякие раз расстраивалась, как ощущала от одежды Джона запах дешевых сигарет. Когда он впервые пришел домой пьяный, на пороге его встретила мама. Оне не ругала, не кричала. Лишь скривила лицо и прошипела: — Ты мне противен. — Я тоже тебя люблю, — буркнул парень и, опершись о стенку, пошел в свою комнату. Он не подал виду, что запомнил эти слова. На самом же деле они прокручивались в его голове каждый день, как заевшая пластинка. В его шестнадцать Мими решила, что не позволит племяннику так жить. — Отдай его мне, — кричала Мими на Джулию, пока та выдыхала сигаретный дым в виде колечек, — Мальчик катится в бездну — а тебе плевать. Тебе всегда было плевать. — Почему сразу плевать? — скривилась Джулия, будто укусила кислый лимон, — Ну а что я с ним сделаю? — Хотя бы перестанешь забивать на него хер, — Джон, который прятался за приоткрытой дверью ванной, опешил — это был единственный раз на его памяти, когда тетушка ругнулась, — Займешься им, поговоришь! Не будешь закрывать глаза на то, что он шляется по ночам! — Он меня не слушает, ты же знаешь. — Ты вообще что-то требовала от него, кроме как не мешать тебе жить? В доме повисла тишина, было слышно лишь тиканье часов и журчание холодильника. Джон рвано выдохнул и открыл дверь. На него уставились две пары глаз: одни с усталостью, другие — с беспокойством. — Знаете, — начал парень и направился к лестнице, — иногда хочется, чтобы хоть кто-то спросил, как я. А не трещал, какой я плохой. Джон зашел в комнату, упал на кровать и уставился на трещинку в потолке, которая уже доросла до люстры. Пролежал минут пять и встал, чтобы начать собирать вещи.

***

Начались летние каникулы, когда Джон окончательно перевез свои немногочисленные вещи. Джорджу было безумно жаль племянника и, чтобы тот не скучал, он подарил ему гитару. Не новую, а свою старую акустику, с которой в возрасте Джона никогда не расставался. — Бери, — протянул Джордж, протягивая племяннику гитару, — Все равно пылится без дела. — Спасибо, — прошептал Джон в ответ, благоговейно принимая инструмент. Он умел играть на гитаре — научился в музыкальном кружке еще в начальной школе. Но своей гитары у парня никогда не было. Лето пролетело быстро. Джон все свое время посвящал гитаре, пытаясь отточить свое мастерство. Изредка ходил к маме, чтобы повидаться с сестрами. Со своей компанией он стал тусить меньше — вдруг понял, что кроме девок и бухла им больше ничего не интересно, что парню осточертело. По вечерам он выходил с блокнотом во двор, прятался за аккуратно подстриженными кустарниками тети, закуривал и писал. Все, что в голову придет. Какие-то стихи, обрывки песен — странным образом это его успокаивало. В июле Мими сообщила, что хочет перевести его в другую школу. Джон пожал плечами — он был не против перемен. Но за неделю до начала учебного года история повторилась — Джордж подошел к холодильнику, чтобы взять банку содовой, схватился за сердце и упал. Джон стоял в дверях, смотрел, как дядю, накрытого каким-то одеялом, на каталках загружают в машину скорой. И подумал, как хочет поменяться с ним местами. После похорон он не мог спать. Ему даже страшно было закрыть глаза. Из транса его вывел крик Мими около десяти утра. Он выглянул в окно и увидел на дороге полицейскую машину. Джон вышел из дома и упал на колени, увидев, как тетя рыдает над распластанным телом его матери. Не осознавая что-либо, Джон буквально пополз на кухню. Открыл аптечку, которая валялась в нижнем ящике кухонной тумбы. Нашел тетин мелатонин и стал по очереди закидывать таблетки в рот. Первую, вторую, третью, четвертую, пятую, шестую. Открыл глаза он уже в реанимации. А окончательно пришел в себя — в психушке. Палата была светлой и стерильно чистой. Ничего от привычного мира. — Ты в порядке? — спросила медсестра, заходя в палату. — А должен? — собственный голос казался ему чужим. Мими пустили на третий день. Она сидела на стуле у его кровати и крепко сжимала его руку. Джон впервые видел тетю такой сломленной, без капли той твердости, которой она пугала всех вокруг. — Прости меня, — прошептала она, крепче сжимая руку парня. Сил отвечать у Джона не было. Он её ни в чем и не винил, абсолютно ни в чем. Лишь себя. Потому что додумался до этой херни. Потому что хотел оставить её в такой тяжелый момент. Лечение заняло почти два месяца. Таблетки, капельницы, разговоры с психотерапевтом, который задавал ему дебильные вопросы про детство и его тупые чувства. Он односложно отвечал, врал, отмалчивался. Можно было обойтись и без всего этого дерьма — он сразу понял, как облажался. Выпустили его лишь в начале октября. Свой день рождения он провел сидя на диване и пересматривая свой любимый сериал. Потом попил чай с тетей, которая испекла для него шоколадный торт. В новой школе он дал себе слово — не привлекать внимание. Быть тише, спокойнее, незаметнее. Но судьба, кажется, смеялась над его планами, когда его чуть не сбил смазливый засранец спустя пять минут, как он дал себе это обещание. И когда Джон, не заметив этого засранца, нечаянно вывалил не него весь свой обед, он забыл свое обещание сразу. Джон не хотел приходить на эту дурацкую репетицию. Правда не хотел. И видит Бог, ноги его сами туда притащили, точно против его воли. Но самая главная мысль пришла к нему, когда он сидел на Полу спальни Пола. Он влип. Вляпался по-крупному.