Глава 6: Боль воспоминаний

      Следующие дни были окрашены для Винсента в странные, двойственные тона. С одной стороны, он ощущал острую, почти физическую неловкость от того, что Лоретта застала его в столь беспомощном, унизительном состоянии. Каждый раз, встречая её в коридоре, он чувствовал, как предательский жар разливается по его щекам, и его первым порывом было избежать её взгляда.       Но Лоретта вела себя так, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего. Она не упоминала о его слезах, не допрашивала о причинах. Она просто мягко улыбалась каждый раз, когда встречала его, и говорила:       — Всё в порядке, Винсент. У каждого бывают тяжёлые дни. Чувствовать — это нормально.       И в её голосе не было ни капли снисхождения или жалости, только спокойное, безусловное принятие. Именно это принятие стало для него самым эффективным лекарством и... самым изысканным наказанием. Потому что оно заставляло его чувствовать вину. Вину за свою холодность, за свои стены, за пустоту, которую он не мог заполнить.       А затем начались «прогулки». С материнской, но железной решимостью Лоретта начала буквально вытаскивать его из квартиры. Сначала это были короткие вылазки в ближайший парк, затем посещения тихих, уединённых садов на окраине Небесных Шпилей. Она не принимала никаких оправданий о работе. Она просто появлялась на его пороге с корзиной для пикника и говорила:       — Тебе нужно сменить обстановку, дорогой. Идём.       И он, к собственному удивлению, шёл.       Во время этих прогулок Лоретта много говорила. Чаще всего — о своём сыне. О его первых шагах, о забавных словах, которые он придумывал, о его хобби, о его взрослении. Её голос, спокойный и наполненный тёплой ностальгией, действовал на Винсента гипнотически. Он слушал, и мир вокруг него временно терял свои острые, раздражающие грани. Эти истории были словно бальзам для его раненой, хаотичной души.       Но с другой стороны, они также ранили его. Сидя рядом с ней на скамейке, глядя на её мягкий профиль, он чувствовал острую, ноющую вину. Она делилась с ним своими самыми заветными воспоминаниями, а он... он ничего не мог дать взамен. Его прошлое было выжженной пустыней, где ветер лишь гонял пыль сухих фактов: «родился», «работал», «умер». У него не было забавных историй из детства, не было тёплых семейных анекдотов. Ему нечего было предложить ей, кроме гулкого молчания собственной амнезии.       Однажды они устроили пикник на опушке одного из сияющих лесов Рая. Воздух был наполнен ароматом неземных цветов. Лоретта, разложив угощения, начала рассказывать ему какой-то сложный рецепт блюда из своего детства, одновременно подкармливая с рук пару доверчивых светящихся белок. Винсент сидел рядом на идеально подстриженной траве с видом глубокой сосредоточенности, пытаясь разобраться с клубком мягкой пряжи, который Лоретта сунула ему в руки со словами:       — Попробуй, это успокаивает нервы. Просто сматывай и разматывай её.       Он чувствовал себя нелепо. Его пальцы, привыкшие к голографическим интерфейсам и тончайшим микросхемам, беспомощно путались в простых шерстяных нитях. Но в этом был какой-то странный ритм. И под монотонное, успокаивающее бормотание Лоретты о пропорциях муки и специй его разум наконец расслабился.       И тогда, глядя на бесконечно путающиеся нити, он произнёс это. Тихо, почти не для неё, а для себя, словно вдруг осознав что-то, что всегда таилось в глубине его памяти.       — Знаешь... — его голос звучал глухо. — Кажется... у меня могла быть дочь.       Он замолчал, удивлённый собственными словами. Это не было воспоминанием. Ни образа, ни имени, ни лица. Лишь смутное, глубоко зарытое ощущение. Чувство ответственности. Тень нежности, смешанная с вечной тревогой. Чувство, что где-то там, в той забытой жизни, кто-то его ждал.       Он не помнил, чтобы у него была дочь. Но в тот момент, среди пряжи и под аккомпанемент её рассказа, он это почувствовал.       Лоретта перестала кормить белок. Она повернулась к нему, и в её глазах не было ни удивления, ни навязчивого любопытства. Только бездонная, понимающая нежность.       — Правда? — спросила она так же тихо. — Расскажи мне о ней.       Но Винсент лишь покачал головой, снова уставившись на пряжу. Плотная завеса вновь сомкнулась над прорывом.       — Я... я не помню, — прошептал он. — Это просто... такое чувство.       Лоретта мягко вздохнула, но не стала настаивать. Она просто положила свою руку поверх его руки, лежащей на клубке пряжи, и слегка сжала её.       — Всё в порядке, Винсент, — сказала она. — Всё в порядке. Возможно, когда-нибудь ты вспомнишь. А пока... просто знай, что такие чувства не приходят из ниоткуда.       И так они сидели в тишине под сенью сияющих деревьев, пока белки доедали свои угощения, а Винсент наконец начал медленно распутывать клубок — и в буквальном, и в переносном смысле. Шаг за шагом. Нитка за ниткой.       Тишина, последовавшая за его признанием, не была неловкой, скорее — вдумчивой и полной понимания. Лоретта не давила, не требовала большего. Она просто сидела рядом, и её спокойное присутствие было лучшим ответом на его смутное откровение.       Через некоторое время, словно желая разрядить обстановку, она снова заговорила. На этот раз о чём-то несущественном — о том, как один из её знакомых в Раю занялся садоводством и пытался скрестить Райские розы с чем-то, напоминающим земные орхидеи. Винсент слушал, всё ещё ощущая внутри слабый, трепетный отголосок тех слов: «у меня могла быть дочь».       И именно тогда, в середине своего рассказа, Лоретта произнесла это имя. Совершенно естественно, как нечто само собой разумеющееся.       — ...и это напомнило мне о том, как мой Аластор в детстве пытался вырастить яблоню в цветочном горшке на подоконнике. Можешь себе представить?       Аластор.       Имя повисло в воздухе, и Винсент застыл. Оно поразило его с необъясмимой силой. Оно не вызвало вспышки памяти, не принесло никаких образов. Это было похоже на глухой удар в набатный колокол, звук, который он почувствовал скорее костями, чем услышал.       Он попробовал имя на вкус. Аластор. Оно показалось ему... странным. Старомодным. И в то же время жутко знакомым. Словно оно было на самом кончике языка, на грани узнавания, но его разум, обычно ясный и острый, упрямо не выдавал никакой информации. Ни словарного определения, ни ассоциаций. Только пустота, обрамлённая странным, тревожным резонансом. Это раздражало. Глубоко.       Лоретта, не подозревая о его внутренней буре, продолжала, её голос становился тише и печальнее.       — Я умерла очень давно, Винсент. И все эти годы... я надеялась. Надеялась, что он присоединится ко мне здесь. — Она смотрела куда-то вдаль, в сияющие просторы небесных полей. — Мой мальчик... он не был плохим человеком. Сложным — да. Упрямым, своенравным... но не злым. Не в самой глубине души.       Она замолчала, и Винсент почувствовал лёгкую дрожь в её руке, всё ещё лежащей на его ладони.       — Но чем больше времени проходит... тем больше я теряю надежду. Прошли уже десятилетия. Люди так долго не живут. А значит...       Она не закончила. Её голос сорвался, и она отвернулась, но Винсент увидел блеск слёз на её ресницах. Это могло значить только одно — её сын, её Аластор, оказался в Аду.       Острая, почти физическая боль сжала сердце Винсента. Боль за неё. И гнев. Беспомощный, яростный гнев на несправедливость системы, которая могла отправить сына такой женщины на вечные муки.       — Лоретта... — его собственный голос звучал хрипло. Он повернулся к ней, забыв о собственной неловкости, и накрыл её руку своей. — Может быть... может быть, есть шанс? Может быть, он... искупил свою вину? — Он знал, что эти слова пусты. Он сам только что объявил о первом искупленном грешнике в истории. Шансы были ничтожны.       Она горько улыбнулась, вытирая слёзы элегантным платком.       — Ты очень добр, Винсент. Но мы оба знаем, как это бывает. Аластор... он был не из тех, кто легко просит прощения. Он всегда предпочитал стоять на своём. Даже если это означало сгореть. — Она глубоко вздохнула. — Я просто молюсь, чтобы там, внизу... ему не было слишком больно. Чтобы он нашёл хотя бы каплю того света, что был в нём когда-то.       Винсент не находил слов. В присутствии такой вечной материнской тоски любые утешения казались плоскими и фальшивыми. Он мог лишь сидеть рядом, молча поддерживая её и чувствуя, как её горе ложится ещё одним тяжёлым камнем на его и без того обременённую душу. А имя «Аластор» теперь жгло его разум, словно клеймо, не давая покоя и лишь намекая на некую страшную, скрытую связь, которую он был не в силах осознать.       Тишина, воцарившаяся после слов о свете в душе Аластора, была густой и многослойной. Винсент почувствовал, как рука Лоретты под его ладонью снова дрогнула, но на этот раз дрожь была иной — не от сиюминутной скорби, а от застарелой, глубоко въевшейся боли. Она смотрела в пространство перед собой, словно видя сквозь сияние Рая призраков иного, далёкого и тёмного прошлого.       — Ты должен понять, Винсент, — начала она, и её голос, обычно такой мягкий, стал тихим и напряжённым, — моя жизнь на Земле... она была далеко не сказкой. Совсем не сказкой.       Она начала рассказывать. Медленно, с трудом подбирая слова, словно вытаскивая из кладовых памяти тяжёлые, покрытые пылью сундуки. Она рассказала ему о своём муже. И с каждым словом в воображении Винсента формировался образ, от которого ему становилось физически плохо.       Тот был законченным алкоголиком. Неудачником, который винил в своих промахах весь мир, но никогда — себя. Тираном, чьё настроение менялось быстрее ветра и всегда обрушивалось на тех, кто был слабее. Подонком, который не гнушался поднимать руку на жену и собственного сына.       — Он... он всегда сомневался в нём, — прошептала Лоретта, и в её глазах отразилась древняя, вневременная боль. — В Аласторе. Говорил, что тот... не его сын. Что я... что я ему изменила. И это давало ему ещё больше «прав» выплёскивать свою... «мужскую ярость».       Винсент сидел неподвижно, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Он слушал, и в нём закипала холодная, чистая ярость. Ярость к этому незнакомому, давно сгнившему человеку. К системе, которая позволяла подобное. Он смотрел на Лоретту — на её доброе, красивое лицо, на её изящные руки — и не мог представить, как на неё вообще можно было поднять руку.       А затем она перешла к самой страшной части. К тому дню, который, должно быть, навсегда разделил её жизнь на «до» и «после».       — Однажды он... не вернулся домой, — её голос стал совсем тихим. — Сначала я думала, что он где-то напился. Но ни на следующий день... ни через неделю... — Она запнулась, проглатывая комок в горле. — Его нашли. На свалке на окраине города. С... проломленным черепом.       Винсент почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.       — А Аластор... — продолжала она, и теперь её слова были едва слышны, — он пришёл домой в тот день... избитый. Сильно. В синяках, в грязи... — Она замолчала и выдохнула следующую фразу так, словно признавалась в самом страшном грехе. — И... и в руке он сжимал... кирпич. Покрытый... тёмными пятнами.       Больше она ничего не сказала. Она не стала озвучивать те страшные выводы, что напрашивались сами собой. Она просто сидела, понурив голову, и её плечи беззвучно дрожали.       Винсент сжал губы в тонкую белую линию и резко отвёл взгляд. Его мозг, всегда ищущий логические цепочки, уже выстроил жуткую, неоспоримую последовательность. Подросток. Отец-тиран. Исчезновение. Труп с размозжённой головой. Кирпич в руках сына.       Что он мог сказать? «Возможно, твой сын — убийца»? «Возможно, он отомстил за тебя и за себя»? Эти слова застряли в горле комом. Он не мог произнести их вслух. Не здесь. Не в Раю. Не этой женщине, которая и так прожила на Земле жизнь, полную ада, а теперь надеялась, что её мальчик, пусть и грешник, не совершил самого страшного.       Вместо этого он молча обнял её. Движение было неловким, несвойственным ему, но единственно верным в тот момент. Он почувствовал, как её тело содрогается от беззвучных рыданий.       А глубоко внутри, под слоями шока и жалости, шевельнулось что-то тёмное и неуютное. Не осуждение к Аластору. Нет. Почти... понимание. Какая-то глубокая, первобытная часть его существа, та самая, что плакала без причины и чувствовала ностальгию по радио, отозвалась на эту историю молчаливым, яростным рёвом одобрения. Если это было правдой... то тот «подонок» получил по заслугам. И метод, которым это было сделано, был жестоким, примитивным и... эффективным.       Но он тут же отогнал эти мысли, чувствуя вину. Он сидел и прижимал к себе плачущую Лоретту, а в его голове звенело от противоречий. Её сын, её Аластор, был не просто грешником. Он был потенциальным отцеубийцей. И Винсент, ангел, телеведущий из сияющих шпилей, не мог найти в себе ни капли желания осудить его за это. Тишина, растянувшаяся между ними, была оглушительной. Винсент чувствовал плечо Лоретты, прижатое к его груди, чувствовал её дрожь, и эта дрожь отзывалась внутри него странным, тревожным резонансом. Он анализировал собственные эмоции, и результат этого анализа заставлял его внутренне содрогаться.       Он не чувствовал жалости к человеку, чей образ мысленно достроил. Ни капли. Ни малейшего сожаления о его гибели. Напротив, в самом тёмном и скрытом уголке его существа шевелилось нечто уродливое и неподобающее для ангела — холодное, безразличное, почти... удовлетворение.       Этот чёртов ублюдок получил то, что заслужил.       Мысль промелькнула с кристальной ясностью, и Винсент почти отпрянул от самого себя. Это были непростительные, греховные думы. Мысли, за которые в Раю могли сурово осудить. Ангел должен был скорбеть о каждой потерянной душе, верить в возможность искупления для любого. Но он не мог. Не для этого человека. Тот, кто поднял руку на Лоретту, на ребёнка... по его мнению, добровольно отказался от своего права на искупление в тот самый миг, когда впервые ударил их.       Он заставил себя отбросить эти опасные размышления и обратил внутренний взор на Аластора. Мозг тут же предложил логическую лазейку, спасительную соломинку.       А кто это доказал? — сухо заметил внутренний циник. Подросток пришёл избитым. Нашёл кирпич. Тиран-отец пропал и был найден мёртвым. Связь очевидна, но это не доказательство. Это могло быть совпадением. Могли быть другие враги. Это мог быть несчастный случай.       И он уцепился за эту возможность. Не потому, что верил в неё, а потому что видел — Лоретта изо всех сил цепляется за ту же соломинку. Она не хотела, не могла допустить мысли, что её мальчик, её Аластор, мог пойти на такое. Для неё он навсегда оставался жертвой, а не палачом. И Винсент понимал, что не станет, не имеет права отнимать у неё эту хрупкую иллюзию. Он не стал развивать тему, не задавал наводящих вопросов. Некоторые двери лучше оставлять закрытыми навсегда, особенно в Раю.       Он посмотрел на неё, на её заплаканное, но всё ещё прекрасное лицо, и был поражён её внутренней силой. Лоретта была светом. Она, казалось, была готова простить бывшему мужу многое — пьянство, неудачи, оскорбления, даже побои, направленные на неё саму. Но в её рассказе была одна чёткая, несмываемая черта, которую она не могла переступить. Избиение сына. За это прощения не было. В её тихом, надломленном голосе, когда она говорила об этом, слышалась невысказанная, застывшая ярость. Это было то единственное, чего она при всей своей безграничной доброте так и не смогла простить.       И тогда в голове Винсента, и без того переполненной противоречиями, возник самый неразрешимый вопрос. Как? Как такая женщина — умная, добрая, сияющая внутренней силой и благородством — могла связать свою жизнь с этим... ничтожеством? Как она могла выйти замуж за человека, в котором с самого начала не могло быть ни единой искры того света, что горел в ней?       Он не понимал. Его логика, построенная на анализе данных и рациональности, не могла обработать эту аномалию. Люди сходились на основе общих интересов, целей, взаимной выгоды. Что Лоретта могла найти в том человеке? Какая тёмная магия, какая цепь несчастных обстоятельств или слепая юношеская наивность привела к этому союзу, обрекшему её на годы страданий, а сына — на травму, которая, возможно, определила его тёмную судьбу?       Он посмотрел на неё, и его наполнила смесь восхищения, жалости и мучительной, почти отцовской нежности. Она была одновременно и жертвой, и героиней собственной трагедии. И он дал себе негласный обет. Он не мог исправить её прошлое. Не мог вернуть ей сына. Но он мог быть здесь сейчас. Он мог быть тем, кто разделит с ней тишину, выслушает её истории и сожмёт её руку, когда призраки прошлого вновь придут, чтобы ранить её.       Он не был ангелом-хранителем в официальном смысле слова. Но для Лоретты он, возможно, мог им стать.       Время словно замедлило свой бег, пока они сидели в молчании, и лишь прерывистое дыхание Лоретты постепенно выравнивалось, становясь глубже и спокойнее. Она медленно отстранилась, её плечи расправились, и она провела ладонями по лицу, стирая следы влаги с ресниц. Когда она снова взглянула на Винсента, в её глазах читалось смущение.       — Ох, Винсент, пожалуйста, прости меня, — прошептала она, её голос был всё ещё слаб, но уже без истерической дрожи. — Я не хотела... обременять тебя всей этой тяжестью. Всеми этими старыми, тёмными историями. Это неправильно. Тебе и так...       Она не успела закончить. Винсент, всё ещё чувствуя фантомное тепло её руки и влагу её слёз на своей ладони, мягко, но решительно прервал её.       — Лоретта, нет, — его голос прозвучал неожиданно тепло и убедительно, без привычной металлической нотки. Он посмотрел на неё своими гетерохромными глазами, и в этот момент в них не было ничего, кроме искренности. — Не извиняйся. Пожалуйста. Никогда не извиняйся за это.       Он на мгновение замолчал, подбирая слова, что случалось с ним редко — обычно слова лились легко и бездушно, как отполированные сценарии.       — Я... напротив, очень рад. И я глубоко ценю, что ты... — он слегка замялся, — что ты доверила мне нечто столь сокровенное. Что ты поделилась со мной частью своей жизни, пусть и не самой светлой её частью.       Он посмотрел прямо на неё, и на его губах против воли появилась улыбка — не привычная телевизионная улыбка, а нечто более мягкое, подлинное. Маленькая, едва заметная улыбка, которая коснулась лишь уголков губ, но заставила его глаза смягчиться.       — Я очень дорожу нашей дружбой, Лоретта. И для меня большая честь, что ты считаешь меня достойным такого доверия.       Лоретта смотрела на него, и её смущение постепенно таяло, уступая место волне безграничной нежности. Её глаза снова заблестели, но на этот раз не от слёз. Она покачала головой, и из её груди вырвался мягкий, бархатистый, чуть влажный смех. В этом смехе не было ни капли веселья — только облегчение, принятие и глубокая, немая благодарность.       — Ох, Винсент... — выдохнула она, и её рука снова нашла его руку в лёгком, дружеском прикосновении. — Спасибо. Спасибо тебе.       А он в ответ лишь улыбнулся чуть шире, чувствуя, как в груди разливается странное, незнакомое тепло.

***

      Недели текли неумолимо, как песок в гигантских небесных часах, и день отбытия Винсента и Эмили в Ад приближался с пугающей скоростью. Это грядущее путешествие висело над Винсентом дамокловым мечом, обостряя и без того частые мигрени. Фоновая боль в висках стала его постоянным спутником, ноющим гулом, под который теперь билась его жизнь.       И без того хрупкое равновесие его нервной системы теперь постоянно подвергалось испытаниям из-за этих новых, вынужденных «встреч» с Эмили и сэром Пентиусом. Они были воплощением всего, что его раздражало. Эмили — со своим неиссякаемым, безудержным энтузиазмом, который обрушивался на него водопадом восторженных восклицаний и наивных вопросов. Сэр Пентиус — со своей вечной нервозностью, неуместными комментариями и этой странной, необъяснимой манерой иногда замирать и просто пристально смотреть на него.       Этот его взгляд жёлтых глаз из-за очков в форме сердечек был особенно невыносим. Винсент ловил его на себе в самые неожиданные моменты. Змей не улыбался, не выражал одобрения или неодобрения. Он просто смотрел с каким-то немым, изучающим любопытством, словно пытался разгадать загадку, которую видел в Винсенте. Это вызывало желание встряхнуть его за плечи и потребовать объяснений.       Единственными островками относительного спокойствия в этом море раздражения были те редкие мгновения, когда разговор соскальзывал на тему механики и изобретений. Винсент к собственному удивлению обнаружил, что викторианский змей при всей своей нелепости обладал острым и изобретательным умом. Их диалоги о принципах работы паровых двигателей, шестерёнках или даже примитивных электрических цепях были лишены той невыносимой эмоциональной нагрузки, что сопровождала всё остальное. Это был разговор коллег, двух инженеров, говорящих на одном языке логики. В такие моменты Пентиус преображался: его голос терял дрожь, а жесты становились увереннее. И Винсент, чей разум постоянно жаждал интеллектуальной стимуляции, находил это... почти приятным.       Но эти мгновения были короткими, как вспышки света в туннеле. И вот однажды, во время одной из их встреч в небесном саду, Пентиус, мирно обсуждавший преимущества медных проводников перед железными, вдруг замолчал, снова уставившись на Винсента этим своим пронзительным взглядом.       — Скажите, мисссстер Уиттман, — прошипел он, и его голос стал тише и задумчивее, — у вас, сссслучаем... не было брата? Близнеца, например?       Винсент застыл. Вопрос повис в воздухе, настолько неожиданный и абсурдный, что на долю секунды его сознание полностью отключилось. Внутри него всё сжалось в тугой, раскалённый ком чистой, бессловесной ярости. Первой, примитивной, неотфильтрованной реакцией был взрывной внутренний крик:       Какого чёрта тебя это колышет?!       Его пальцы судорожно сжались, впиваясь в ткань безупречных брюк. Он почувствовал, как знакомые тиски вновь сдавили череп. Он был на грани того, чтобы сорваться, отбросить этот тщательно выстроенный фасад и выплеснуть всё накопившееся раздражение на этого назойливого змея.       Но он не мог. Имидж. Всегда имидж.       Он сделал глубокий, почти незаметный вдох, заставил мышцы лица расслабиться и нацепил маску мягкого, чуть грустного недоумения.       — Брат? — его голос прозвучал ровно, лишь с лёгкой, искусно подчёркнутой ноткой задумчивости. — Знаешь, сэр Пентиус, я... боюсь, что не помню. По правде говоря, мои воспоминания о жизни до Небес весьма... скудны.       Эмили, всегда готовая помочь и сгладить неловкость, тут же вклинилась в разговор, сияя своей обезоруживающей улыбкой:       — О, да! Сэра говорила, что душа Винсента немного пострадала при прибытии в Рай! Такое иногда случается при... э-э... особо интенсивной транспортировке! Поэтому он почти ничего не помнит о прошлой жизни. Но ведь это не главное, правда? Главное, что сейчас он здесь, с нами! — к концу её речи голос дрогнул, а на лице появилось выражение сочувствия, от которого его уже тошнило.       Винсент слушал её, и всё внутри него холодело. Эти слова, которые должны были звучать как утешение, были для него горькой пилюлей, напоминанием о собственной неполноценности, о зияющей пустоте внутри него.       Но внешне он лишь кивнул, его лицо выражало спокойное принятие этой печальной участи. Затем он повернулся к Эмили, которая смотрела на него с бездной искренней жалости в сияющих глазах. Он протянул руку и мягко, почти по-отцовски, погладил её по растрёпанным радужным волосам.       — Не беспокойся, дорогая Эмили, — произнёс он, и его голос был бархатистым и успокаивающим. — Всё, что ни делается, — всё к лучшему.       В этот момент, совершая этот жест и произнося эти лживые, сладкие слова, Винсент Уиттман чувствовал себя величайшим лицемером во всём мироздании. И от этого осознания его мигрень лишь усилилась, превращаясь в оглушительный рёв внутри черепа.       Идея, посетившая Эмили, была внезапной и яркой, как вспышка молнии. Её глаза, и без того сияющие, зажглись новым, ослепительным восторгом.       — Аквариум! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Мне вдруг ужасно захотелось посмотреть на светящихся медуз! Они так успокаивают! Винсент, сэр Пентиус, идёмте! Прямо сейчас!       Не дожидаясь ответа, она схватила Винсента за рукав и потащила за собой. Он, стиснув зубы и чувствуя, как новая волна мигрени стучит в висках, был вынужден подчиниться. Мысль о том, чтобы провести в этой компании ещё несколько часов, вызывала у него тошноту, но открыто противоречить порыву Эмили было невозможно.       Меньше чем через минуту они стояли на пороге гигантского небесного аквариума. Сводчатый зал был погружён в полумрак, и лишь призрачное, радужное сияние исходило от гигантских прозрачных стен, за которыми плавали существа из света и радужной пены. Воздух здесь был прохладным и влажным.       Именно здесь, в этих таинственных сумерках, сэр Пентиус, заворожённо глядевший на проплывающего мимо гигантского ската-манту, повернулся к Винсенту. Его жёлтые глаза за очками в форме сердечек снова уставились на него тем самым невыносимо изучающим взглядом.       — Скажите, мисссстер Уиттман, — прошипел он, — а у вас... вообще есть крылья? Я ни разу не видел, чтобы вы их расправляли. Все ангелы здесь летают, а вы... вы двигаетесь иначе?       Вопрос, заданный с детским, совершенно нескрытым любопытством, снова застал Винсента врасплох. Он замер на пару мгновений, его мозг лихорадочно анализировал возможные подтексты, скрытую насмешку или провокацию. Но в глазах змея он видел лишь чистое, ничем не замутнённое любопытство.       И тогда Винсент рассмеялся. Это не был его обычный, телевизионно-вежливый смех, а короткий, чуть хриплый, но на удивление... искренний звук. Его крылья были одной из немногих вещей в этом мире, которыми он искренне гордился.       — Есть, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти заговорщическая улыбка. — Я просто не люблю выставлять их напоказ без необходимости.       Он сделал шаг назад, в более освещённую часть зала. Его кибернетические крылья в сложенном состоянии плотно прилегали к спине, образуя подобие стильного геометрического плаща из белых и голубых панелей со вставками из матового чёрного и синего цветов.       Затем с мягким, почти неразличимым механическим гулом он развернул одно крыло.       Свет от аквариумов упал на него, и сэр Пентиус издал тихое восхищённое шипение. Даже Эмили, оторвавшись от медуз, ахнула.       Это не было похоже ни на одно ангельское крыло в Раю. Оно не было мягким и пушистым, не состояло из перьев в обычном понимании. Это было произведение инженерного искусства. Длинные тонкие сегменты, напоминающие перья, были выполнены из сияющего бело-голубого полимера острых геометрических форм. Они располагались ровными рядами, создавая идеальную, безупречную симметрию. Ближе к основанию крыла сегменты были короче и жёстче, образуя мощную угловатую конструкцию с крупными квадратными панелями, соединёнными тонкими, почти невидимыми пластинами. По всей поверхности крыла были разбросаны мелкие круглые элементы — винты, крепления, светящиеся синие точки, — что придавало конструкции невероятно технологичный и сложный вид. Крыло выглядело одновременно хрупким и невероятно прочным, словно выкованным из света и стали.       Винсент с нескрываемым удовольствием наблюдал за реакцией Пентиуса. Он видел, как в глазах змея зажёгся не просто восторг, а профессиональный, инженерный интерес. Он видел, как тот изучает сочленения, панели, саму архитектуру крыла.       — Изумительно... — прошептал Пентиус, его палец дрогнул, словно он хотел коснуться, но не решался. — Какое мастерство... Какая точность! Это же... чистая механика, уссссиленная... э-э... небесными материалами?       Винсент кивнул, всё ещё улыбаясь. В этот момент он не был телеведущим или измученным чиновником. Он был творцом, хвастающимся своим лучшим творением.       — Нечто среднее, — ответил он, позволяя крылу с тем же мягким шипением сложиться обратно. — Они функциональны. И... да, я люблю их. Они — часть меня.       И в этот миг под призрачным светом аквариума, глядя на искреннее восхищение в глазах бывшего грешника, Винсент почувствовал прилив гордости.       С мягким, почти неслышным механическим гулом кибернетическое крыло Винсента сложилось обратно, принимая свой привычный вид плаща. На мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным гулом систем аквариума и приглушённым плеском воды. Затем Эмили, всё ещё находясь под впечатлением, снова увлекла их за собой, продолжая свой восторженный марш.       Они проходили мимо залов с мерцающими стайками тропических рыб, проплывали мимо гротов, где неспешно, словно тени из другого мира, скользили величественные скаты, и наконец оказались перед гигантским, уходящим ввысь аквариумом, где правили иные, более грозные обитатели.       Акулы.       Винсент остановился, его гетерохромные глаза впились в прохладную синеватую воду за стеклом. Там, в полумраке, плавно изгибаясь, скользили несколько существ. Их тела были воплощением древней, безжалостной эффективности. Они не суетились, не метались. Их движения были полны спокойной, хищной грации.       Он не мог сказать, что ему нравятся акулы. Это слово было слишком мягким, слишком эмоциональным для того, что он чувствовал. Но он не мог сказать и того, что они ему неприятны. Они... завораживали его. В них была какая-то первобытная, неумолимая сила. Их холодный пустой взгляд, идеальная обтекаемость форм, сама их суть, отточенная миллионами лет эволюции, — всё это вызывало в его душе странный трепет. Не страх, но нечто вроде уважения к совершенной машине для убийства.       Эмили и Пентиус о чём-то вполголоса переговаривались неподалёку, но их голоса доносились до Винсента как далёкий шум. Его сознание было полностью поглощено зрелищем. Медленно, почти неосознанно, он поднял руку и прижал ладонь к прохладной поверхности стекла.       Именно в этот момент, глядя на безжалостную пасть одной из акул, в его голове родился вопрос. Он повернул голову, его взгляд скользнул мимо сияющей Эмили и упал на сэра Пентиуса.       — Скажи, — голос Винсента прозвучал задумчиво, без привычного дикторского тона, — в Аду... есть аналоги животных? Своя... фауна?       Пентиус вздрогнул, отрываясь от созерцания акулы, и его жёлтые глаза за очками уставились на Винсента. Он помедлил мгновение, словно переваривая вопрос и решая, насколько глубоко стоит погружаться в эту тему.       — Э-э-э... да, — прошипел он наконец, нервно поправляя цилиндр. — Были. Есть. Разные... твари. Часто... опассссные. Или... неприятные.       Он не стал вдаваться в подробности. Не стал описывать стаи визжащих летучих существ с иглами вместо перьев, или слизистых многоногих зверей, копошащихся в инфернальной грязи, или тех, кто был чистым кошмаром. Вид акул за стеклом, казалось, и сам по себе вызывал достаточно мрачные ассоциации.       Винсент, почувствовав его нежелание распространяться, кивнул. Он не настаивал. Ему был важен сам факт. Ад не был просто сборищем грешников. Это был целый мир со своей экосистемой, своими хищниками и жертвами. Мир, живущий по своим, жестоким, но своим законам.       Он снова повернулся к аквариуму. Его рука всё ещё лежала на стекле. Одна из акул, крупная, с почти чёрной спиной, медленно развернулась и проплыла прямо перед ним, так близко, что он мог рассмотреть каждый мелкий зуб в её приоткрытой пасти. Их взгляды встретились — холодный, бездонный взгляд древнего хищника и двойственный, аналитический взгляд кибернетического ангела.       И в этот момент Винсент почувствовал странное, почти мистическое родство. Не с самой акулой, а с тем принципом, который она воплощала. Холодная эффективность. Беспристрастность. Сила, не обременённая моралью или сомнениями. Та самая сила, что, возможно, правила в Аду. И та самая, что таилась где-то в самых глубоких пластах его собственной, запертой памяти.       Он простоял так ещё несколько минут, неподвижно, пока Эмили не потянула его за рукав, чтобы показать «чудесных маленьких осьминогов» в соседнем зале. Винсент позволил себя увести, но образ акулы, плывущей в синей бездне, остался с ним — холодный, завораживающий и наводящий на тревожные мысли.

***

      Глубокая ночь в Раю. Свет в квартире Винсента был приглушён до минимума, лишь мерцающие голографические экраны отбрасывали синеватые блики на его сосредоточенное лицо. Мигрень, его вечный спутник, отступила, уступив место лихорадочной, почти навязчивой сосредоточенности. В его голове, как навязчивый мотив, крутилась одна идея. Маленькая. Странная. Граничащая с безумием.       А что, если... он попробует подключиться к сети Ада?       Это звучало нелепо. Еретически. Чудовищно. Две реальности были разделены не просто пространством, но самой своей сутью. Но Винсент не был просто ангелом. Он был живым шлюзом, центральным процессором. Его природа позволяла ему воспринимать информацию в чистом, электронном виде. Что, если пропасть между мирами не так уж непреодолима для сигнала определённой частоты?       Это была иголка, в которую он пытался продеть нить в космическом масштабе. Следующие четыре часа стали для него настоящим Адом усилий и мучений. Он пробивался сквозь частотные барьеры, которые жгли его изнутри, как электричество. Он взламывал протоколы шифрования, от которых его нимб мерцал, как повреждённая лампа. Он чувствовал сопротивление самой реальности, плотное, как свинец. По вискам стекал пот, а пальцы, летающие над голографической клавиатурой, дрожали от перенапряжения.       И вот спустя четыре часа титанической борьбы он это почувствовал. Щелчок. Тихий, но отчётливый, в самой глубине сознания. Барьер рухнул.       Он был внутри.       Перед его мысленным взором, наложившись на Небесные интерфейсы, развернулся цифровой ландшафт Ада. И его первый мысленный вздох был окрашен не ужасом, а... разочарованием.       Тот же тупой контент, что и на Земле, — пронеслось в голове с едким сарказмом.       Социальные сети, полные гневных постов и самолюбования. Мемы, только ещё более мрачные и циничные. Бесконечные стримы бессмысленных видео. Да, порнографии и расчленёнки было на порядок больше, она всплывала на каждом шагу, как навязчивая реклама, но суть оставалась прежней — тот же хаос, та же жажда внимания, те же низменные инстинкты, просто поданные без купюр и прикрас.       Он пролистывал ленту, чувствуя странное дежавю, когда его взгляд зацепился за случайный скриншот. На нём был изображён демон с телевизором вместо головы, экран которого был искажён яростным криком. Вокс. Тот самый, о котором столько говорил Пентиус.       И в этот момент Винсент ощутил необъяснимый резкий укол в груди. Маленькую, но отчётливую тоску. И что-то вроде... узнавания? Словно он видел этого демона не на картинке, а где-то ещё. Где? Он не знал. Мысль была настолько нелепой и пугающей, что он тут же с силой отогнал её, словно отмахнулся от ядовитого насекомого.       Бред. Переутомление, — мысленно проворчал он и продолжил поиск.       Его интересовала не поп-культура Ада, а его инфраструктура. Он искал базы данных, официальные документы. И вскоре нашёл то, что искал — архив с документами по пересчёту населения. Последнее обновление датировалось... 2011 годом.       Винсент мысленно выдал «синий экран смерти», а на его губах появилась кривая, беззвучная усмешка.       Ну что ж, — подумал он с ледяным сарказмом, — по крайней мере какое-то время королеве и королю Ада было абсолютно плевать на своё королевство.       Затем его внимание привлекла другая папка — «Оверлорды. Текущий список (условный)».       Он открыл её. Это было хаотичное собрание файлов, досье, слухов и откровенного вымысла. Единой системы не существовало, просто куча информации, которую кто-то лениво смёл в одну кучу. И вот, пролистывая её, он наткнулся на статью. Не досье, а именно статью, написанную со смесью желчной зависти и подобострастия. Она была посвящена Оверлорду, который, судя по всему, вызывал в Аду неоднозначные чувства.       И вот там, в тексте, мелькнуло имя, заставившее Винсента замереть на месте. Имя, которое он совсем недавно слышал из уст Лоретты. Имя, вызвавшее в нём странный, тревожный резонанс.

Аластор. Радиодемон.

      Имя «Аластор» выжглось в сознании Винсента, как предупредительный сигнал. Он сосредоточился, отсекая все остальные потоки данных, и погрузился в чтение.       Статья, как и всё в этой сети, была написана ядовито-восторженным тоном, но сквозь него просвечивали факты — или то, что в Аду считалось фактами. С каждым прочитанным абзацем внутреннее смятение Винсента росло, а образ, сложившийся из рассказов Лоретты, начал трещать и рассыпаться.

Согласно тексту, Аластор был могущественным Оверлордом, «внезапно появившимся в Аду в 1930-х годах». Его прибытие ознаменовалось «великой и ужасной резнёй», во время которой он в одиночку уничтожил нескольких влиятельных демонов и захватил их владения. Его называли «Радиодемоном», и его мощь основывалась на древней «теневой» магии и невероятной силе, позволявшей ему подчинять себе других грешников.

      Винсент медленно моргнул, переводя взгляд с текста на призрачное отражение собственного лица в тёмном экране. 1930-е годы? Но Лоретта умерла в 1910-х годах. Её сын, если бы он попал в Ад, оказался бы там примерно в то же время. Хронология сходилась. Но всё остальное...       Он читал дальше. Описывались его методы: сделки за души, изощрённые пытки, психологические манипуляции. Его боялись. Его уважали. Его ненавидели. Он был харизматичным, театральным, безжалостным и... могущественным. Очень.       И здесь Винсент испытал когнитивный диссонанс. Образ, нарисованный Лореттой — мальчик, жертва домашнего насилия, возможно, доведённый до отчаяния и совершивший страшный поступок, — никак не вязался с портретом расчётливого, властного архизлыдня, который не был жертвой обстоятельств, а создавал их сам. Жертвы редко становятся Оверлордами Ада. Для этого нужна не просто ярость. Нужна врождённая, беспринципная воля к власти, жажда доминирования и определённая... склонность к жестокости.       Неужели... это тот самый человек? — мысленно спросил он себя, чувствуя, как его охватывает холодная неуверенность.       Он попытался представить это. Тот мальчик с кирпичом в руке, дрожащий от страха и ярости. И... этот же мальчик, ставший демоном, который со скалозубой улыбкой заключает сделки и разрывает врагов тенями. Между этими двумя образами лежала пропасть. Да, травма могла ожесточить. Но чтобы породить это... это должно было быть не просто травмой. Это должно было быть чем-то, что сидело внутри с самого начала.       Винсент откинулся на спинку кресла, проведя рукой по лицу. Он снова взглянул на имя. Аластор. Оно больше не казалось ему просто именем несчастного сына его соседки. Теперь оно наполнилось иным смыслом — властью, опасностью и тысячей неразгаданных тайн.       Он не знал, что и думать. Но одно он понимал чётко: он никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажет Лоретте о том, что нашёл. Некоторые надежды, даже самые призрачные, были милосерднее суровой правды. И он не собирался лишать её этого последнего утешения. Пусть она продолжает верить, что её Аластор, кем бы он ни был, всё ещё хранит в глубине души ту искру света, которую она когда-то в нём видела.

***

      Сияющий кабинет Сэры сегодня казался особенно ярким и давящим. Каждый луч света, падающий из витражных окон, словно ввинчивался прямо в глазницы Винсента, обостряя его и без того адскую мигрень. Он стоял перед массивным столом, стараясь сохранять позу сдержанности и внимания, пока Сэра излагала последние детали их предстоящего «визита» в Ад. Её голос, ровный и властный, доносился до него сквозь нарастающий гул в ушах, словно из-под толщи воды.       — ...и помни, Винсент, твоя задача — наблюдать и фиксировать. Никаких самостоятельных инициатив. Мы не знаем, чего ожидать от этого... заведения...       Её слова сливались в монотонный поток. Винсент кивал, его взгляд был остекленевшим, а сцепленные за спиной пальцы слабо дрожали. Давление в черепе усилилось, превращаясь в невыносимую, пульсирующую боль. Он чувствовал, как по вискам катится пот.       И вдруг...       Мир поплыл. Свет в кабинете померк, сменившись на мгновение другим — приглушённым, тёплым, желтоватым. В ушах, заглушая голос Сэры, зазвучала музыка. Хриплый, надрывный саксофон, мерный ритм ударных... джаз. Старый, виниловый джаз. Он почувствовал тяжесть бокала в руке, прохладу стекла. И... чей-то голос. Низкий, бархатистый, полный скрытой насмешки. Он что-то говорил, смеялся... Винсент не мог разобрать слов, но чувствовал тон — колкий, интеллектуальный флирт, полный взаимного... уважения? Соперничества?       Он видел смутные очертания — красно-чёрный пиджак, острые плечи, длинные пальцы, обхватившие старомодный микрофон...       ...никогда не понимал твоей одержимости этим шумом, мой дорогой. Истинная музыка — это тишина, прерываемая правильными... паузами...       Голос. Он был так близко. Такой знакомый.       Винсент почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. К горлу подкатила тошнота. Гул в ушах превратился в оглушительный вой, готовый разорвать череп изнутри. Он видел, как рука Сэры на столе сжалась в кулак, её белые глаза расширились, но он не мог разобрать выражения её лица. Он был на грани. Ещё секунда — и он рухнет.       И в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, словно кто-то нажал невидимую кнопку, видение исчезло.       Резко. Беззвучно.       Музыка оборвалась. Образ растворился. Ощущение бокала в руке исчезло. Голос умолк. Рёв в ушах утих, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную пустоту и привычную, давящую боль.       Он стоял, покачиваясь, и ничего не помнил. Ни музыки, ни голоса, ни чувства того, что секунду назад был на грани обморока. В его памяти был лишь провал, белое шумное пятно, а из него — медленно, предательски — текла струйка тёплой золотистой крови из его губы.       — Винсент!       Сэра уже была рядом. Её движение было стремительным. Она резко вскинула его голову, её пальцы впились в его подбородок с силой, не оставляющей места для сопротивления. Её белые всевидящие глаза пристально вглядывались в его гетерохромные зрачки, ища ответ, следы того, что только что произошло.       — Что с тобой? Что случилось? — её голос был резким, лишённым привычного бархатистого налёта. В нём слышалась тревога. Глубокая, неподдельная, а оттого — ещё более пугающая.       Винсент моргнул, пытаясь сфокусироваться на её лице. Его собственный голос звучал хрипло и отдалённо, словно из другой комнаты.       — Я... не знаю. — Он провел языком по губе, размазывая кровь. — Просто... вдруг... голова. Сильно болит. Кровь... опять.       Он видел, как её взгляд задержался на золотистой капле у его носа, видел, как её собственные черты на мгновение исказились в чём-то, напоминающем... вину? Страх? Но это выражение тут же исчезло, сменившись привычной, твёрдой маской.       — Тебе нужен отдых, Винсент, — отчеканила она, отпуская его подбородок. Её голос снова стал ровным и властным. — Прямо сейчас. Я не могу позволить тебе отправляться на задание в таком состоянии. Иди домой. Ложись. Мы поговорим позже.       Он не стал спорить. Лишь кивнул, чувствуя себя совершенно разбитым и опустошённым. Он развернулся и пошёл к выходу, не в силах отделаться от мучительного чувства, что только что видел нечто очень важное... и тут же безнадёжно это забыл. А в ушах, точно призрак, отдавалась мелодия, которой он никогда не слышал.       Путь домой был для Винсента одним сплошным блужданием в тумане. Пульсация в висках сливалась с ритмом шагов, а в ушах всё ещё стоял тот самый звенящий вой, что заглушил голос Сэры. Он пролетал по коридорам механически, едва видя что-то перед собой, единственной целью была тишина и темнота его квартиры.       Когда он наконец свернул в свой коридор, его остановило неожиданное зрелище. У его двери, на холодном сияющем полу, сидела Эмили. Она поджала ноги, обхватив колени руками, а её голова была опущена так низко, что длинные радужные волосы полностью скрывали лицо. Её крылья беспомощно повисли, образуя взъерошенный, грустный ореол вокруг неё. Всё её существо, обычно такое лёгкое и воздушное, казалось невыносимо тяжёлым.       Она плакала. Это было ясно по тихим, прерывистым всхлипам, сотрясавшим её плечи. Было непонятно, сколько она там просидела — минуты или часы.       Первой реакцией Винсента сквозь пелену собственной боли и усталости было раздражение.       Опять. Снова эти эмоции. Снова чужие проблемы. Именно сейчас, когда мне хуже всего...       Он хотел пройти мимо. Вежливо попросить её уйти. Сказать, что он не в состоянии. Но ноги отказались повиноваться. Он смотрел на её сгорбленную фигуру, на эту беззащитность, и внутри него что-то шевельнулось. Оставить её здесь, в таком состоянии, на холодном полу... он не мог. Это было бы... неправильно. Совершенно иррационально, но неправильно.       И тут его осенило. В этом состоянии, уязвимая, почти свернувшаяся в клубок, она напоминала ему о... Он замер, пытаясь ухватить ускользающий образ. Кого? Чью-то тень? Чьё-то забытое горе? Мысль мелькнула и испарилась, оставив лишь ноющее чувство в груди. Впрочем, сейчас это было неважно.       С глубоким внутренним стоном, чувствуя, как мигрень отзывается на движение новой волной боли, он медленно опустился перед ней на одно колено. Паркет казался холодным даже сквозь ткань брюк.       — Эмили? — его голос прозвучал тише и хрипее, чем он планировал. — Что случилось?       Она не ответила, лишь глубже уткнулась головой в колени. Её плечи вздрогнули. Винсент помедлил мгновение, затем движением, полным неожиданной для самого себя осторожности, протянул руку. Он мягко отодвинул прядь её волос, упавшую на щеку, чтобы увидеть её лицо.       То, что он увидел, заставило его сердце сжаться. Её сияющие глаза были красными и опухшими от слёз, по серебристой коже бежали мокрые дорожки, а губы дрожали. Она выглядела совершенно потерянной и по-детски несчастной.       — Я... я... — она попыталась что-то сказать, но голос сорвался в жалобный невнятный лепет. Она снова закрыла лицо руками. — Не могу... не могу сказать...       Она была не просто расстроена. Она была в отчаянии. Винсент никогда не видел её такой. Её привычный, неиссякаемый оптимизм испарился, оставив после себя лишь горький осадок подлинного горя.       И в этот момент, глядя на её лицо, искажённое страданием, Винсент забыл о собственной боли. Вернее, она не ушла, просто отошла на второй план, став фоновым гулом для чужой, более острой трагедии. Он забыл о своём раздражении, о желании остаться одному.       Он не знал, что произошло. Не знал, что сказать. Но он знал, что не может оставить её одну. Медленно, давая ей время отстраниться, если она того захочет, он положил руку ей на голову — так же, как Лоретта делала с ним, когда ему было плохо. Его пальцы коснулись её мягких радужных волос.       — Всё в порядке, — тихо сказал он. — Всё в порядке. Не торопись. Просто... дыши.       И так они остались сидеть в тихом, безлюдном коридоре — плачущий юный серафим и ангел с окровавленным носом и раскалывающейся головой.       Прошло несколько долгих минут, прежде чем Винсенту удалось мягко, но уверенно помочь Эмили подняться с пола и провести её в свою стерильную, сияющую квартиру. Он усадил её на белоснежный диван, который резко контрастировал с её печальным, растрёпанным видом. Сам он, борясь с тошнотой и гулом в голове, налил на кухне стакан холодной воды и вложил его ей в руки.       — Пей, — коротко бросил он, и его голос прозвучал не как приказ, а как констатация необходимости. — Медленно.       Эмили послушно сделала несколько маленьких глотков, её пальцы дрожали, заставляя воду колыхаться в стакане. Постепенно её дыхание выровнялось, а плечи перестали так отчаянно вздрагивать. Она сидела, уставившись в прозрачную жидкость, словно надеясь найти на дне ответы на свои вопросы.       Винсент опустился в кресло напротив, чувствуя, как каждая мышца в его теле ноет от усталости. Он наблюдал за ней, и его профессиональный, аналитический ум сквозь пелену собственного недомогания начал обрабатывать данные. Её отчаяние не было случайной вспышкой, это было что-то накопившееся.       — Итак, — нарушил он тишину, его голос был тихим, чтобы не напугать её. — Теперь, когда ты немного успокоилась... всё в порядке?       Эмили виновато отвела взгляд, уставившись в стену. Её пальцы так сильно сжали стакан, что костяшки побелели.       — Нет, — прошептала она. — Всё не в порядке.       Она замолчала, подбирая слова.       — Это... это Сэр Пентиус, — наконец выдохнула она, и её голос снова дрогнул, но на этот раз от бессилия, а не от рыданий. — В последнее время... он... он перестал радоваться чему бы то ни было вообще.       Она подняла на Винсента свои огромные влажные глаза, в которых застыла неподдельная боль.       — Он не выглядит счастливым. Совсем. Он... он выглядит потерянным. Несчастным. Как будто он не здесь, а где-то далеко, в самом худшем месте, которое только можно вообразить.       Она заговорила быстрее, слова посыпались, словно из прорванной плотины.       — Я правда старалась, Винсент! Я водила его в самые красивые сады, показывала хоры, знакомила с другими ангелами, мы смотрели на светящихся медуз! Я думала, если окружить его всем этим светом и красотой, ему станет лучше! Но... но ничего не помогает! Он улыбается, кивает, говорит «спасибо», но я же вижу! Я вижу, что за этой улыбкой ничего нет! Только пустота!       Она снова закрыла лицо руками, но на этот раз слёз не было — только горькое, разрывающее сердце отчаяние.       — Я что-то сделала не так? Я обидела его, сама того не заметив? Или... или я просто недостаточно стараюсь? Может быть, я недостаточно хороша, чтобы помочь ему?       В её голосе слышалось такое искреннее, детское замешательство и вина, что Винсент почувствовал нечто острое и колющее в груди. Он смотрел на неё — на это сияющее, доброе существо, которое отчаянно пыталось нести свет и радость, и которое теперь винило себя за то, что не может исцелить глубокую, въевшуюся печаль души, прошедшей через Ад.       Он хотел сказать что-то циничное. Что-то вроде:       Он десятилетиями жил в преисподней, чего ты ожидала?       Но слова застряли в горле. Потому что он видел — для Эмили это не было просто делом о «перевоспитании грешника». Это было личное. Она вложила в это своё сердце. И теперь это сердце разбивалось, потому что её усилия были тщетны.       Винсент выслушал её тираду, и его первым порывом было раздражение. Эта наивность, эта детская вера в то, что немного сияния и доброты достаточно, чтобы стереть столетия греха и скорби. Ему хотелось сказать ей правду — жестокую, циничную и безрадостную правду. О том, что некоторые раны не заживают. О том, что некоторые пустоты невозможно заполнить.       Но он посмотрел на её дрожащие плечи, на её глаза, полные слёз и самобичевания, и все его колкости застряли комом в горле. Он лишь тихо вздохнул с бесконечной усталостью.       — Эмили, — его голос прозвучал неожиданно мягко, прерывая её поток самобичевания. — Послушай меня.       Он заставил себя встать, подойти к ней и сесть рядом на диван. Пружины мягко подались под его весом.       — Это не твоя вина, — твёрдо сказал он, глядя прямо на неё. — Ты слышишь меня? Ни капли в этом нет твоей вины.       Она попыталась возразить, пробормотать что-то о том, что «недостаточно старалась», но он мягко, но неумолимо продолжил, перехватывая инициативу.       — Ты сделала для него больше, чем кто-либо другой в этом месте. Ты подарила ему дружбу, ты показала ему доброту. Но ты не можешь... переписать его прошлое. Ты не можешь стереть его воспоминания.       Мысленно он проклинал себя. Его слова звучали неуклюже, грубо, словно он читал сухую инструкцию.       Если бы здесь была Лоретта... — с тоской подумал он, — она бы нашла верные слова. Она бы знала, как утешить.       Но Лоретты не было. Был только он, его раскалывающаяся голова и плачущий юный Серафим.       — Иногда... — он с трудом подбирал слова, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке, — ...людям, даже тем, кто попал в Рай, нужно время. Просто... время. Чтобы примириться с тем, что они потеряли. Даже если то, что они потеряли, было кошмаром.       Винсент не был уверен, что она поняла. Как она могла понять тоску по Аду? Но, похоже, его слова, какими бы неуклюжими они ни были, достигли цели. Она перестала дрожать и посмотрела на него, внимательно слушая.       И тут его осенило. Ему не нужно было философствовать. Ей не нужны были сложные объяснения. Ей нужно было отвлечься. Дать передышку перегретому мозгу и разбитому сердцу.       Он встал и подошёл к своему голографическому интерфейсу. Несколько быстрых команд — и на стене зажёгся экран.       — Знаешь что, — сказал он, возвращаясь с двумя пачками аналогов небесных чипсов, — иногда лучший способ помочь — это просто перестать пытаться помочь.       Он сунул одну пачку ей в руки, а вторую оставил себе. Затем взял с подлокотника дивана идеально сложенный мягкий плед и набросил ей на плечи.       — Мы не будем сейчас ничего решать. Мы просто... будем смотреть кино.       Он выбрал первый попавшийся мультфильм в детском разделе — «В поисках Немо». История о потере, страхе и о том, как любовь заставляет преодолевать любые преграды, была, пожалуй, не лучшим выбором, но сейчас это не имело значения.       Через час в квартире воцарилась странная, но мирная атмосфера. Эмили, укутанная в плед по самые уши, прижалась к его плечу, бездумно хрустя чипсами. Её крылья мягко лежали на диване, и напряжение наконец покинуло её тело. Винсент сидел рядом, его собственная головная боль притупилась до терпимого фонового гула. Он не столько смотрел мультфильм, сколько глядел сквозь него, но его присутствие было стабильным и успокаивающим.       Они сидели так — ангел-телезвезда, измотанный и окровавленный, и юный Серафим с разбитым сердцем — и смотрели историю маленькой рыбки. И в этой нелепой, тихой ситуации было больше подлинной, искренней «благодати», чем во всех его телевизионных проповедях. Это было простое, молчаливое человеческое сострадание. И, как ни странно, оно работало.

***

      День отбытия настал — холодный и бесстрастный, как все графики в Раю. Точкой сбора был пустой, гулкий Зал Суда. Высокие своды уходили в сияющую высь, а мраморный пол отражал их неясные фигуры, точно подземное озеро. Тишина здесь была особенной — не мирной, а вязкой и зловещей, словно стены всё ещё хранили эхо давно произнесённых приговоров.       Винсент стоял неподвижно. Его привычный безупречный костюм теперь дополняли функциональные детали. К ушам были прикреплены компактные наушники с микрофоном, их чёрный матовый пластик резко контрастировал с его светлыми волосами. Руки закрывали тонкие чёрные перчатки, не стеснявшие движений, но способные, как он знал, служить дополнительным интерфейсом для связи или анализа. Но самым заметным изменением был полупрозрачный синий сенсор, закрывавший его глаза, словно маска. Сквозь его мерцающую поверхность можно было угадать очертания глазниц, но самих глаз — их синего и зелёного цветов — видно не было. Он выглядел как кибернетический шпион, готовый к высадке во враждебную среду, а не как посланник добра.       Рядом с ним, точно яркая бабочка на фоне суровой архитектуры, порхала Эмили. Она нервничала — это было заметно по тому, как она теребила подол платья и то и дело поглядывала на мерцающий в центре зала портал — разрыв в реальности, за которым лежал Ад.       — Готов? — её голос эхом разнёсся в пустоте зала.       Винсент лишь молча кивнул, его взгляд (скрытый за сенсором) был прикован к вихрю сияющих энергий. Эмили, собравшись с духом, улыбнулась ему — попытка ободрения, выглядевшая довольно жалко, — и шагнула вперёд. Её фигура растворилась в сиянии портала, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха.       Винсент уже сделал шаг, чтобы последовать за ней, когда из тени одной из колонн бесшумно вышла Сэра. Её появление было внезапным, как и всегда.       Она остановилась перед ним, её белые всевидящие глаза изучали его кибернетическую маску. Воздух вокруг неё казался плотнее, холоднее.       — Винсент, — произнесла она, и её голос был тихим, но тяжёлым, как свинец. — Удачи.       В этом пожелании не было тепла. Ни надежды на успех миссии. Это было холодное, расчётливое послание. Пожелание выжить. Пожелание не подвести. Пожелание сделать то, что должно, и вернуться с результатом. И в глубине её взгляда, который он поймал даже сквозь синий фильтр сенсора, он прочёл негласный приказ, тот самый, что она запечатлела в его сознании: «Защищай Эмили. Любой ценой».       Он кивнул ей — коротко и уважительно. Никаких слов. Никаких лишних эмоций. Затем развернулся и шагнул в ослепительную, безмолвную пустоту портала. Холод прошил его до костей, и на мгновение мир превратился в месиво из света и статики. Последнее, что он почувствовал перед тем, как реальность перевернулась — это ледяной, неподвижный взгляд Сэры, провожавшей его в инферно с улыбкой на губах.       На другой стороне реальности, в главном холле отеля «Хазбин», воздух содрогнулся. На мгновение в центре комнаты, там, где обычно стояло пианино (сейчас молчавшее), завис ослепительный вихрь сияющей энергии. Из него, точно из лопнувшей звезды, выпорхнула Эмили. Она едва не споткнулась, но её лицо сияло радостным облегчением.       — Чарли! — воскликнула она и, не теряя ни секунды, бросилась к принцессе Ада, заключая её в объятия.       Чарли, хоть и была немного ошарашена, охотно обняла её в ответ, её собственная улыбка была широкой и искренней.       — Эмили! Я так рада тебя видеть! — она заглянула через плечо серафима в мерцающий портал. — А где тот самый... репортёр? О котором писала Сэра?       Эмили, всё ещё сияя, отстранилась и указала на портал.       — О, Винсент? Он... он, наверное, сейчас прощается с Сэрой. Он очень ответственный! Он всегда...       Она не успела договорить. Портал снова вспыхнул, и на этот раз вышел он.       В полумраке холла, освещённом лишь несколькими жалкими мигающими лампами (наследие исчезновения Вокса и отчаянных попыток грешников восстановить хоть какое-то подобие света), фигура Винсента казалась чужеродной. Его белый костюм и безупречный вид резко контрастировали с обшарпанной, чуть засаленной роскошью отеля. Но больше всего выделялся он сам. Его кибернетические крылья, сложенные за спиной, и голографический нимб над головой испускали ровное, мягкое голубое свечение, отбрасывая на стены призрачные, движущиеся тени. Он выглядел как ходячий фонарь в мире, погружённом в мрачные сумерки.       На его лице застыла улыбка. Спокойная, собранная, идеально отрепетированная. Она была мягкой, почти доброй, но в её неизменности, в её безупречной точности было нечто обманчивое. Это была маска, за которой не было видно ничего.       Его взгляд, скрытый за полупрозрачным синим сенсором, мгновенно оценил обстановку, скользнул по Эмили и Чарли и остановился на принцессе Ада.       — Принцесса Чарли Морнингстар, — его голос прозвучал как бархатистый, тёплый баритон, заставивший воздух вибрировать. Он отвесил небольшой, уважительный поклон. — Позвольте выразить благодарность за ваш гостеприимный приём.       Чарли, всё ещё державшая Эмили в объятиях, замерла. Комплимент, произнесённый таким голосом, её официальный титул из уст небесного гостя... ярко-алый румянец мгновенно залил её щёки. Она смущённо опустила взгляд, застенчиво улыбаясь.       — О! Ну, я... мы тоже очень рады! Добро пожаловать в отель «Хазбин»!       Впрочем, не все разделяли её восторг. Из теней, где она наблюдала за происходящим со своим обычным скептицизмом, вышла Вэгги. Её руки были скрещены на груди, а на лице читалось откровенное, нескрываемое недовольство. Её острый взгляд изучал Винсента с ног до головы, задерживаясь на его сияющем нимбе и безупречном костюме. Ей не нравился этот ангел. Ей не нравилась его гладкость, его сияние и то, как он заставил Чарли покраснеть с первого же взгляда. В воздухе между лучезарным эмиссаром Рая и циничным падшим ангелом, чья преданность своей девушке не знала границ, повисло молчаливое, но ощутимое напряжение.       Винсент, всё с той же неизменной улыбкой, медленно повернул голову, осматривая главный зал отеля. Его взгляд, скрытый за сенсором, скользил по треснувшим стенам, пыльным канделябрам и жалким, мигающим лампочкам, которые едва разгоняли мрак.       — Знаешь, — произнёс он своим бархатистым голосом, прерывая затянувшуюся паузу, — здесь довольно... темновато. Тебе не кажется?       Прежде чем кто-либо успел отреагировать на это колкое, хоть и вежливо поданное замечание, он повернулся к своей спутнице. Из небольшого переносного контейнера он извлёк и протянул Эмили пару стильных тёмных очков.       — На всякий случай, дорогая. Защита для глаз.       Затем он снова повернулся к Чарли и остальным, его улыбка чуть расширилась, приобретая оттенок деловой уверенности.       — В знак благодарности за твоё гостеприимство, позволь мне кое-что исправить. Считай это жестом доброй воли.       В углу комнаты Хаск, не отрываясь от своего стакана (который он умудрялся наполнять даже в условиях полного коллапса), громко проворчал:       — О да, конечно. Этот приторный, сияющий попугай сейчас исправит нашу энергосеть взмахом своего крыла. Я уже чувствую, как от его святости начинается изжога.       Эмили, надев очки, тут же бросилась на защиту, её голос звенел от гордости:       — Ты не понимаешь! Винсент — он как само воплощение электричества и технологий в Раю! Всё течёт через него! Если кто и может помочь, то только он!       Винсент не стал комментировать. Он просто закрыл глаза за синим сенсором и слегка наклонил голову. На мгновение воцарилась тишина, ...прерываемая лишь бешеным топотом крошечных ножек Ниффти, гоняющейся за очередным тараканов.       И тут началось.       Сначала его кибернетические крылья, обычно сложенные за спиной, раскрылись с тихим механическим гулом. Белые и голубые панели засветились изнутри, и по веноподобным каналам побежали ослепительные импульсы синего света. Голографический нимб над его головой вспыхнул, превратившись в яркое, вращающееся кольцо энергии.       Он стоял как живой проводник, и лёгкая дрожь пробежала по его телу — от кончиков пальцев в перчатках до самых краёв крыльев. Он не просто что-то «чинил». Он подключался. Его сознание, его воля, сама его суть, пронизанная небесными технологиями, дотянулись до остатков энергетической сети Ада — до тех самых электромагнитных волн, которыми когда-то управлял Вокс.       Это было похоже на то, как умирающее сердце получает мощный, чистый разряд дефибриллятора.       Лампочка над барной стойкой Хаска, которая до этого едва теплилась, вспыхнула с резким ЩЕЛЧКОМ, залив стойку и самого скептичного бармена ярким тёплым светом. Одна за другой по всему залу замигали и ожили люстры, бра и торшеры. Неоновые вывески отеля, мёртвые всё это время, зажглись ядовито и радостно, отбрасывая на стены знакомые розовые и зелёные отсветы.       Гул оживших холодильников за баром, мерный шум вентиляции, тихая бодрая мелодия, зазвучавшая из долго молчавших динамиков — всё это обрушилось на обитателей отеля, оглушая их после месяцев, проведённых в гнетущей тишине и полумраке.       Сказать, что все, кроме Эмили и самого Винсента, были удивлены — значит ничего не сказать.       Чарли застыла с разинутым ртом, её глаза стали размером с блюдца. Она смотрела на сияющего ангела как на явленное чудо.       Вэгги перестала хмуриться, её циничное выражение лица сменилось чистейшим изумлением. Она медленно расцепила руки на груди.       Хаск выронил тряпку, которой протирал стакан, и уставился на зажжённую лампу над головой так, словно видел её первый раз в жизни.       Энджел Даст присвистнул, снимая свои новые защитные очки и протирая их.       Черри Бомб взвизгнула от восторга:       — Да-а-а! Наконец-то мы сможем врубить нормальную музыку!       Бакстер поправил очки и пробормотал что-то о «невероятной энергоэффективности».       Даже Ниффти издала радостный писк.       Отель «Хазбин» снова был залит светом. Ярким, чистым, небесным светом, исходящим из самого неожиданного источника. А в центре этого внезапно ожившего мира стоял Винсент Уиттман, всё с той же спокойной улыбкой, медленно складывая свои сияющие крылья. «Жест доброй воли» был завершён, и он произвёл эффект разорвавшейся бомбы.       — Так-то лучше, — произнёс он своим бархатистым голосом, будто он только что поправил криво висящую картину, а не вернул к жизни целую энергосистему. — Теперь здесь гораздо уютнее.       Винсент, довольный произведённым эффектом, уже обдумывал свой следующий шаг. Подключение к сети Ада было подобно открытию шлюза — теперь он чувствовал её изнутри, её оборванные нити, её спящие узлы. Он мог сделать больше. Настроить частоты, стабилизировать сигнал, возможно, даже восстановить часть коммуникаций. Это подняло бы его авторитет в глазах этих грешников и дало бы ему неоспоримое преимущество.       — А теперь, — начал он, снова обращаясь к Чарли с той же обезоруживающей улыбкой, — я полагаю, мы могли бы также настроить…       Он не договорил. Его руку, поднятую для жеста, внезапно перехватили за запястье. Хватка была стальной, обжигающе холодной и не оставляла места для сопротивления.       Сзади него, словно из ниоткуда, раздался голос. Раздражённый, но при этом неприятно-приятный, как старый вальс, играющий на треснувшей виниловой пластинке. Голос, звучащий как запись, пропущенная через рев радиопомех.       — Не торопись так, мой тяготеющий к прогрессу друг.