Глава 28: Слушай

      Лаборатория Бакстера на территории отеля «Хазбин» гудела ровным, успокаивающим рокотом. Таким, какого она не издавала с тех самых пор, как исчез Вокс.       Да... Вокс. Кстати об этом. Бакстер, конечно, ни на что не намекал, но, блядь, этот неоспоримо умный (Бакстер признавал это сквозь зубы) — по крайней мере, пока разговор не заходил о его давней одержимости — тип не мог, сука, заранее предупредить, что весь его, ГРЁБАНЫЙ, АД зависит от него и его чёртовой башки?!       Ну, это был лишь один из насущных вопросов. Наряду: куда он делся? Жив он? Мёртв? Если ушёл сам, то почему? Если мёртв, то как, мать его, он умер? Кто его прикончил?       Подобные вопросы можно было перечислять очень долго и нудно.       Тц. Та ещё задачка... — эта мысль всплывала в голове грешника-удильщика каждый раз, когда речь заходила об одном истеричном телеведущем.       Не поймите неправильно — Бакстер обожал такие головоломки, для решения которых нужно использовать МОЗГИ! Жаль, что у большинства обитателей этого паршивого... пардон, когда-то паршивого отеля, их нет!       Бакстер был особым ценителем таких «загадок», но не тогда, когда у загадки было только начало, которое и началом-то не назовёшь, и больше ничего! Никаких улик.       Почему Бакстера волновало всё это дело с «Исчезновением Медиа-Оверлорда»? Что ж, Бакстер сказал бы вам, что это, вероятно, потому, что они с Воксом были... эм... чем-то вроде... друзей.       Да. Звучало безумно.       Но послушайте. Бакстер и сам не был до конца уверен, но. Они с Воксом когда-то были партнёрами, и весьма хорошими! Вокс даже не претендовал на его душу, что было неслыханной редкостью, и Вокс, на удивление, никогда не пытался обманом заставить Бакстера отдать её. Не говоря уже о том, что Вокс оставил ему карту с высоким уровнем доступа в башню «Вокс.тек», что уже само по себе показывало уровень доверия Вокса, а Бакстер, в свою очередь, создал для Вокса Shok.wav.       Так что... да. Бакстер считал их друзьями, и почему бы и нет, собственно?       Так, я отвлёкся от работы. — Десятки приборов мерцали разноцветными огнями; колбы, пробирки и какие-то невообразимые механизмы — назначение которых было известно лишь их создателю — стояли в идеальном порядке на полках.       Посреди всего этого величия две фигуры склонились над голографической картой кругов Ада.       Бакстер поправил свои очки в коралловой оправе и бросил быстрый, оценивающий взгляд на своего неожиданного — или не очень — гостя.       В данном случае — на своего партнёра.       Винсент Уиттман — ангел, небесный телеведущий, посол, а теперь ещё и реставратор технологий — сидел на краю лабораторного стола, закинув ногу на ногу, его синий сенсор безупречно сканировал разложенную перед ними схему передачи энергии.       На этот раз он был один. Странно. Обычно за ним, как верная собачонка, следовала... Эмили, кажется, так её звали. Сейчас её здесь не было, что значительно ускоряло рабочий процесс без лишнего фактора эмоционального псевдо-подростка.       — Итак. — начал Бакстер, его голос слегка пискнул от напряжения, хотя он изо всех сил старался держать себя в руках. — Круг Зависти. Семьдесят процентов территории покрыто водой. Технологии «Вокс.тек» там давно утратили свою пригодность и не работают. Мои технологии...       Учёный гордо вздёрнул подбородок, отчего плавники на его голове слегка затрепетали:       — ...мои технологии должны работать. Но мне нужна дистанционная синхронизация. И энергия.       Винсент кивнул, не отрывая глаз от карты. Но Бакстер определённо заметил, как дёрнулись уголки губ этого псевдо-инженера.       — Я могу обеспечить питание от башни Ви. Валентино уже согласился на доступ. Остаётся вопрос синхронизации подводных передатчиков с наземной станцией здесь, в Круге Гордыни. И ещё, наконец, получить одобрение от Левиафана. — задумчиво произнёс Винсент, постукивая пальцем по поверхности стола.       Бакстер моргнул. Одобрение? От Левиафана? Для этого нужно одобрение? Серьёзно?... Неужели Уиттман действительно получал одобрение от лидеров разных кругов Ада на все свои действия?       — .... — В течение нескольких минут Бакстеру хотелось дать себе пощёчину, потому что в контексте ангела-перфекциониста продолжение следования какому-то кодексу было совершенно логичным.       Кое-что ещё также привлекло внимание учёного. Обычно, когда он начинал говорить о технологиях, люди — вернее, грешники — переставали понимать, что он несёт, уже через пару минут и просто начинали кивать, надеясь, что разговор скоро закончится.       Но этот... этот ангел не только понимал, но и задавал правильные вопросы. Конкретные. Технические. Как будто он на самом деле знал, о чём говорит. Это становилось интересным...       А что если...       — Вы... вы знаете, что для стабильной передачи сигнала через водную среду нужны особые частоты? — спросил Бакстер, и в его голосе проскользнул неподдельный интерес. — Стандартные диапазоны рассеиваются уже на десятиметровой глубине. Я разработал специальные модуляторы...       — ...на базе низкочастотных волноводов с адаптивной фазовой коррекцией. — закончил за него Винсент, его сенсор мигнул; затем он выпрямился и сцепил руки за спиной. — Я видел ваши чертежи. Элегантное решение. Особенно с учётом солёности воды в разных секторах круга. Вы применили там принцип биологической обратной связи с рыбами-удильщиками?       Бакстер замер. Его рот, полный острых синих зубов, слегка приоткрылся. Этот телеведущий копался в его чертежах?!       — Вы... вы изучали мои чертежи? Вы поняли принцип? — Он сглотнул. — Поразительно. Вы смогли разобраться в моих схемах. Даже Пентиус в своё время их не понимал. А ведь он считал себя гением.       — Пентиус... эксцентричная личность. — осторожно произнёс Винсент. — Но не глуп. У него просто был другой подход. Более... вдохновенный. Но мы с вами, — он указал пальцем на схему, — у нас практический подход. Нам нужен результат, а не эффектное шоу.       Бакстер издал звук — нечто среднее между смешком и всхлипом, пронзительный маниакальный хохот, который обычно вырывался у него, когда он заканчивал сложный эксперимент и всё шло по плану.       И вот теперь. Теперь всё шло не совсем по плану. Но так даже лучше!       — Боже... я не думал, что встречу кого-то, кто... кто говорит на моём языке. — признался он, легкомысленно посмеиваясь и поправляя перчатки на руках. — Вы не представляете, как трудно быть гением в окружении этих... этих... — он махнул рукой в сторону двери, за которой слышались голоса других постояльцев. — ...дилетантов, которые думают, что искупление может быть технологией! А я пришёл в этот отель, чтобы доказать обратное! Но теперь... — Он замолчал, глядя на Винсента с выражением, граничащим с благоговением.       Винсент приподнял бровь — вернее, его сенсор мигнул, что для него означало схожую эмоцию. Наверное.       — Вы пришли в отель, чтобы доказать, что искупление невозможно?       — Ну да. — Бакстер пожал плечами, его плавники нервно дёрнулись. — Я учёный. Мне нужны данные. А где ещё лучше собирать данные об искуплении, как не в эпицентре этого безумия? — Он поправил свою шляпу, крошечную, зеленовато-серую, с эмблемой приманки удильщика.       — Но потом... потом я понял, что здесь есть и другие преимущества. Например, Ниффти. Она... она не задаёт глупых вопросов. И Хаск. Он тоже. И Вэгги, она неплохой... компаньон, когда мне нужна помощь в экспериментах, обычно помогает именно она. — По большому счёту Бакстер не врал. Вэгги действительно была приятным человеком; было непонятно, как такая девушка, как Вагата, может встречаться с... Шарлоттой.       Что Чарли нашла в Вэгги, было понятно, но что Вэгги нашла в Чарли? Не очень. Хотя, если Чарли якобы спасла Вэгги, тогда всё становилось на свои места.       Винсент кивнул.       — Я понимаю. В Раю некоторые мои коллеги тоже чувствовали себя в изоляции.       Бакстер посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Затем, внезапно, он протянул руку — и тут же отдёрнул её, вспомнив о своих проблемах с прикосновениями.       — Простите. Я… я не люблю, когда меня трогают. Но прямо сейчас я хотел… я имею в виду, мы могли бы… — он запнулся, заливаясь синевой на щеках к собственному отвращению. — Мы могли бы работать вместе? На постоянной основе? То есть, если у вас есть время, конечно. Вы, должно быть, заняты своей дипломатией и этими… ангельскими делами…       — Я найду время. — ответил Винсент, и уголки его рта дёрнулись в слабой улыбке. — Мне тоже нужен кто-то, с кем можно поговорить о частотах и волноводах, не рискуя услышать в ответ: «это скучно, давай лучше споём».       Бакстер снова издал один из своих пронзительных смешков.       — О, вы даже не представляете, как мне это знакомо! Черри однажды зашла в лабораторию и спросила, могу ли я сделать бомбочки для ванны, которые взрываются конфетти! Конфетти! Я гений, а меня просят… — он судорожно вздохнул. — Простите, я отвлёкся. Итак, энергия от башни Ви… Как нам настроить канал передачи? — на лице Бакстера появилась одна из его редких улыбок.       Они склонились над схемой, и следующие несколько часов пролетели незаметно. Бакстер забыл о своей настороженности, о неприязни к прикосновениям (не то чтобы Винсент пытался его коснуться — ангел был для этого слишком тактичен), о своей привычке проверять каждое слово собеседника на наличие скрытого смысла.       Винсент действительно казался мастером своего дела. Возможно, Бакстеру стоило бы извиниться за свои прошлые мысли о нём… Но он не произносил их вслух, так что они не считаются, верно? Верно.       Когда он упомянул проблему синхронизации подводных датчиков из-за миграции жителей Круга Зависти, Винсент предложил решение, которое сам Бакстер обдумывал последние три дня, но боялся попробовать, так как оно казалось слишком сложным.       — Но если мы будем использовать их самих в качестве передатчиков. — сказал Винсент с искренним энтузиазмом в голосе. — Имплантируем микрочипы, которые будут передавать данные во время их скоплений…       — …мы получим динамическую сеть, которая калибруется сама собой! — закончил Бакстер, вскакивая на ноги. — Это гениально! Это… это… — заметив собственную чрезмерную эмоциональность, Бакстер быстро взял себя в руки.       Он не хотел терять лицо перед коллегой.       — Кхм, прошу прощения, я хотел сказать, это достойное решение. Винсент покачал головой. — Не благодарите меня. Просто… продолжайте работать. Ваши знания ценны. Не только для Ада, но и для меня лично.       Бакстер замер. Он посмотрел на Винсента, и впервые за долгое время в его кораллово-розовых глазах появилось что-то иное, кроме чувства превосходства. Профессиональное восхищение.       — Знаете. — задумчиво произнёс он, поправляя очки. — Я думал, что ангелы — это… ну, вы понимаете. Самодовольные лицемеры в белых одеждах, которые смотрят на нас свысока и думают, что они лучше только потому, что их не вышвырнули из Рая. Похоже, моя оценка была неточной.       — Полагаю, мне тоже стоит признать: я не ожидал, что в Аду остался кто-то с таким высоким IQ. — ответил Винсент.       Бакстер кивнул. Затем он достал из кармана лабораторного халата маленькую коробочку и протянул её Винсенту.       — Это… вам. Портативный анализатор водной среды. Моя собственная разработка. Пригодится, когда будете устанавливать датчики в Круге Левиафана. Не лезьте в воду без него.       Винсент взял коробочку, открыл её и изучил содержимое. Его сенсор одобрительно мигнул.       — Элегантно. Компактно. Спасибо, Бакстер.       — Не стоит благодарности. — Бакстер пожал плечами, скрывая смущение. — Просто… чтобы ты не сдох. Ты нужен мне живым. Для науки.       Они улыбнулись друг другу — это сотрудничество обещало быть продуктивным.       Где-то в соседней комнате Ниффти радостно приканчивала очередного таракана. Всё могло бы продолжаться так бесконечно, пока в памяти учёного не возник образ Пентиуса.       У Бакстера были свои мысли на его счёт. Змей был раздражающим, невыносимым, совершенно неуклюжим, но в то же время… приятным. В каком-то смысле.       Кто знает, может, Бакстер скучал по этому нелепому идиоту? Кто знает, кто знает…       В любом случае, такую возможность нельзя было исключать.       Два часа спустя Винсент стоял в тени, набирая сообщение на своём интерфейсе. Лоретта, мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно.       Он получил ответ. Да, мой дорогой друг. Самое время обсудить насущные дела.       В этот момент по спине Аластора пробежал лёгкий холодок.

***

      Зал Высоких Серафимов был пуст. Высокие мраморные колонны тянулись к высокому потолку, расписанному фресками. Такие же фрески, только витражные, были и в кабинете Адама.       Витражный потолок в кабинете Адама изображал процесс Истребления. Когда ангелы спускались в Ад, чтобы решить проблему перенаселения… Лют тогда высказывала опасения, что кто-то может заметить это и начать задавать вопросы.       Адам отмахнулся, сказав, что никто ничего не заметит, потому что, как выразился Отец Человечества:       — Не парься ты так! Всё будет путём, у них глаза в заднице.       Забавно. Кто бы мог подумать, что Адам окажется прав? Никто никогда не замечал такого интересного и оригинального «украшения» на потолке лидера Истребителей.       Кстати, о кабинете Адама. Никто не осмеливался входить в него с тех пор, как Адам «уехал в командировку», как оправдывалась Сэра.       Но. Вы же здесь не для того, чтобы обсуждать декор кабинета Первого Человека, верно?...       — Что же мне делать?... Как мне поступить!... — тихо прошептал нервный голос. Сэра мерила шагами зал, её белые одежды шуршали по мраморному полу.       Тишина давила. Кто бы мог подумать, что она, Высокий Серафим, существо, веками отвечавшее за безопасность Рая, чья мудрость почиталась и уважалась, которая была одной из немногих ответственных за сотворение Земли, теперь будет чувствовать себя как загнанный в угол зверь? Отчасти, конечно, это было правдой, но Сэра отличалась от животного своим божественным происхождением и тем фактом, что она явно не собиралась кусаться, в отличие от зверя.       По крайней мере, не сейчас. Кто знает, что готовит будущее...       Сэра остановилась у огромного окна, выходящего на бескрайние просторы Рая. Там, внизу, текла идеальная жизнь. Ангелы улыбались, сады цвели, фонтаны журчали. И казалось бы, она должна гордиться! Ведь всё это стало возможным благодаря ей! Но...       Адам был мёртв.       Она сцепила руки за спиной, пальцы болезненно впились в ладони.       — Прошло уже несколько... Сколько времени прошло? — Сэра пыталась лихорадочно соображать, пока не поняла, что не может вспомнить. Она не могла вспомнить, когда умер Адам. Она не могла вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как ОН мёртв.       Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить.       В какой-то момент стало трудно дышать. Когда это случилось? С каких пор она начала задыхаться, и главное — как? Она… Она… Ей не требовался… Воздух… Она… Она…       Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить.       Ей нужно было успокоиться. Да… Успокоиться… Но она не могла, просто… не могла; её мысли были сосредоточены на чём-то совершенно ином…       Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить. Она не могла вспомнить.       Раздался глухой звук удара; в хрустальной тишине чужого кабинета он показался оглушительным, ведь сюда никто не заходил уже очень, очень давно…       — Ну же. Ты должна что-то придумать. Ты Серафим; на тебе всё держится, — прошептала Сэра, ударив себя…       Она действовала иррационально с точки зрения самой Сэры — той, что никогда не жалела о своих решениях. Почти никогда.       Но… как долго ты готова лгать самой себе? Ложь была тем, что ты осуждала, ложь стала причиной того, что ТЫ и остальные отвернулись от него! Так почему же… чем ты теперь лучше него?       Скажи нам, Сэра. Потому что ты не поддалась своей гордыне? Хм. Точно. Викторина продолжается.       Каждый день она просыпалась с мыслью: «Сегодня я расскажу». И каждый день ложилась спать с той же тяжестью в сердце, с тем же комком в горле.       Тебе не нужен сон! Идиотка, почему ты начала вести себя как человек? ТЫ СТАНОВИШЬСЯ ПОХОЖЕЙ НА НЕГО. Сэра, ты стала мягче. Ты стала… БОЛЕЕ ЧЕЛОВЕЧНОЙ.       Бедная, несчастная Сэра, как ты докатилась до жизни такой? Неужели люди действительно так на тебя повлияли? Мм. Вероятно, да…       Знаешь. Они сделали неправильный выбор, выбрав ТЕБЯ. Ты провалила свою задачу — и тогда, и сейчас. Забавное совпадение, не правда ли? О-о-о, но почему ты грустишь?       Ах, точно… Серафимы, скоро они должны будут вернуться и увидеть весь этот… бардак…       Что она скажет? «Простите, я отправила солдат на убой, и их командир погиб»? Или: «Да, я знала, что Истребления были геноцидом, но продолжала их, потому что боялась признать свою неправоту»? Нелепое оправдание. Ты сама это знаешь.       К тому же…       Это могло бы сработать, будь Высший Серафим неопытной и юной, но она таковой не была. И знала это чертовски хорошо.       Хотя, возможно, им будет плевать на Истребления в Аду… Но Адам и истребительницы… О-о-о. Они будут в ярости, когда узнают, что с ними случилось.       Сэра отвернулась от окна и снова принялась мерить шагами зал. Мысли путались, перебивая друг друга.       — Люцифер… — вздохнула она, запуская пальцы в волосы в тщетных попытках успокоиться, но это мало помогало; это лишь ухудшало ситуацию.       Где твоя мудрость, дорогая Высший Серафим? Ты сейчас за главную. Куда делось твое хладнокровие? Твоя сдержанность? И все те другие замечательные черты характера, которые раньше делали тебя ТОБОЙ?       Ах, точно, они исчезли в тот миг, когда ты попыталась понять, что чувствуют и переживают люди… Ты так отчаянно хотела искупить ту… «маленькую ошибку».       Сэра остановилась посреди зала, и имя, слетевшее с её губ, повисло в воздухе тяжёлым, почти осязаемым облаком.       — Самаэль.       Она произнесла его вслух впервые за тысячелетия. Не «Падший», не «тот, кого мы изгнали», не «наш бывший брат». Не Люцифер. Просто — Самаэль. И мир вокруг на секунду словно потерял свои краски.       Она медленно опустилась на ступени трона, больше не заботясь о величии своей позы. Её пальцы теребили край белого рукава — нервный жест, который, как она думала, давно искоренила. Но здесь, в пустоте, некому было её судить.       Потому что рядом с ней никого больше не было! Кто мог бы указать на её столь «человеческое» поведение… И, прежде всего, Сэра сама об этом позаботилась.       — Самаэль… — повторила она тише, и в её голосе всплыло нечто, чего никто никогда не слышал. Не боль. Не гнев. Тоска.       Когда-то давно для таких существ, как она, это было абстрактным понятием, но теперь… Она выглядела более похожей на него. Сэра, разве ты не боишься, что скоро тебя низвергнут в Ад, так же как ты изгнала его?       Она помнила его таким, каким он был раньше. До яблока. До восстания. До дня, когда всё рухнуло.       Он был прекрасен. Самый яркий из них, самый талантливый, самый любимый. Его крылья сияли так ярко, что другие Серафимы щурились. Его голос заставлял хоры умолкать, потому что никто не мог петь лучше. Его улыбка — дерзкая, мальчишеская, полная жизни — согревала даже самые холодные залы.       Тогда не было зим. Их тогда не существовало. Не было и Земли. Ни Лилит. Ни Евы. Ни Адама. И всё было хорошо. Нет, даже чудесно!       А потом в его жизни появились Лилит и Адам. А потом — яблоко. А потом — восстание и войны.       Сэра зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминания. Но они шли — ползучие, липкие, болезненные, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца.       Ты не человек, даже если теперь обладаешь тем, что раньше было тебе недоступно. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАБЫТЬ.       Она помнила его лицо в день изгнания. Он был в отчаянии; она до сих пор помнит те ужасные крики, когда Люциферу вырывали крылья. Она до сих пор слышит их в своих кошмарах. Каждый. Грёбаный. Раз.       Винсент.       Это имя жгло изнутри. Каждый раз, когда она думала о нём, в груди росло что-то липкое, мерзкое, похожее на гниль.       Она стирала его память. Снова и снова. Каждый раз, когда воспоминания начинали прорываться сквозь его системы, она приходила и тщательно их «вычищала».       Он был против. Но она не могла иначе. Вообще-то, это была чушь — она могла, но… просто не хотела.       — Это для его же блага, — прошептала она в пустоту, но голос её звучал неубедительно. Она говорила это не в первый раз и не в последний. — Он не должен помнить. Это причинит ему боль. Ему будет тяжело. Я защищаю его.       Она защищала его. Да. Защищала. Именно так. Она дала ему жизнь лучше той, что была бы у него среди руин того, чем когда-то был Эдем.       Сэра остановилась у своего кресла, проводя пальцами по холодному золоту. Винсент не знал и не должен был знать. Сэра об этом позаботилась.       Но, к несчастью, это длилось недолго. Возможно, всё сложилось бы иначе, если бы она не отпустила тогда Эмили и Винсента. Ха-ха-ха. Глупая, глупая Сэра.       А что, если он узнает? — Она закрыла глаза, и перед ними возникло лицо Винсента — спокойное, сосредоточенное, с синим свечением сенсора. Что, если однажды он вспомнит? Что, если все её усилия окажутся напрасными? Что тогда?       Бинго.       Он возненавидит её. Он уйдёт. Он вернётся в Ад, к тем, кого она так старательно вычёркивала из его сознания. На долгое время.       Сэра содрогнулась. В зале было тепло, но она чувствовала себя так, словно ледяной ветер пробирал её до костей. Хотя, формально, она не могла чувствовать ни холода, ни жары.       А затем — новая мысль. Новый виток паники. Её и без того истерзанный разум решил зацепиться за неё, видимо, чтобы добить окончательно.       Другие Серафимы.       Они не знали. Никто не знал. Кроме Лют и выживших истребительниц, но те молчали — по её приказу. Без Адама, который наверняка встал бы у неё на пути... Сера легко вмешалась в их сознание и «слегка» подправила его.       Она сказала им, что Адам погиб героически, что его тело не удалось забрать, что нужно время, чтобы подготовить общественность.       Но время шло. А правда так и не всплыла.       Что она скажет Михаилу? Гавриилу? Уриилу? И остальным? Что скажут все эти древние, могущественные существа, доверившие ей лидерство? Они потребуют ответов. Они захотят знать, почему погибли солдаты, которые должны были защищать Рай.       О-о-о, и про Адама тоже не забудем! Как только они узнают, что с ним случилось... Ей и всем на Небесах придёт конец.       Но давайте мыслить позитивно: в каком-то смысле это можно считать даже счастливым финалом!       Для Небес, конечно. Ад... Ну... Можем пожелать им удачи в выживании.       — Я боялась, — прошептала она, и голос её сорвался. — Я просто боялась.       Она боялась признать свою неправоту. Боялась потерять власть. Боялась, что её сочтут недостойной. Боялась, что Винсент вспомнит. Боялась, что Лют однажды сорвётся и всё расскажет. Боялась, что правда разрушит всё, что она строила тысячелетиями.       Она всё ещё боялась. Но была одна проблема. Как ты могла бояться? Ты ведь даже не живое существо в полном смысле слова! Просто сгусток колоссальной энергии.       Интересно...       Сэра сползла на пол, прямо у подножия стола. Её белые одежды рассыпались по мрамору, волосы упали на лицо. Она сидела, обхватив голову руками, и смотрела в пустоту.       Потерянная и отчаянно нуждающаяся в передышке — человек, или в её случае, ангел. Вот как она выглядела сейчас.       Сэра сидела на холодном мраморном полу, и впервые за тысячелетия её безупречная осанка подвела её — плечи поникли, голова низко опущена, пальцы вцепились в ткань платья, сжимая колени.       — Что скажет Михаил? — прошептала она в пустоту дрожащим голосом.       О, он будет зол. Нет. Не просто зол — в ярости. Она знала его достаточно долго, несколько миллиардов лет, если быть точной, чтобы предугадать каждую стадию его гнева.       И она определённо не хотела быть той, на кого обрушится вся эта ярость.       Сначала — тишина, эта ледяная тишина, которая хуже любого крика. Потому что Серафимы не способны в полной мере испытывать весь спектр эмоций и чувств.       Ты наконец-то вспомнила об этом, не так ли?       Затем вопросы — тихие, коварные, каждый бьющий точно в цель. А потом... потом он скажет то, чего она боялась больше всего:       — Я доверял тебе, Сэра. А ты доверила жизнь моего подопечного... кому?       Возможно, Сэра просто преувеличивала или слегка приукрашивала ситуацию, чтобы всё казалось менее мрачным, чем было на самом деле. Но было, как всегда, одно «но», о котором знали все.       Михаил терпеть не мог лжецов — с тех самых пор, как пал Самаэль — Люцифер.       Адам был его подопечным. Не просто человеком, не просто первым человеком — его проектом, его гордостью, его... Михаил никогда не говорил об этом вслух, но Сэра знала.       Адам был тем, за кем он наблюдал с самого первого вздоха, тем, кого он учил держать копьё, тем, кому он прощал дерзость и глупость, которые никогда не простил бы никому другому.       Она помнила, как Михаил внезапно решил смягчить наказание. Для Лилит и Люцифера.       Адам попросил — и Михаил... прислушался. Представьте себе! Если бы Сэра не видела этого своими глазами, она бы ни за что не поверила. Но она ВИДЕЛА. Они все видели.       — Почему всё должно было случиться именно так? — Сэра сжала виски, пытаясь остановить начинающуюся мигрень.       Даже после Эдема Михаил не оставил Адама. Он приглядывал за ним из теней, предотвращал катастрофы, которые мог, и беспомощно сжимал кулаки, когда не мог.       Он видел, как умирает Авель. Он слышал крики Адама, когда тот нашёл тело сына. И он ничего не мог сделать — не мог вмешаться, не мог утешить, не мог даже понять природу горя своего протеже.       Он не мог ответить на молитвы Адама, когда Авель умер. Не мог, когда Адам со слезами на глазах умолял его не давать детям его и Евы умирать от болезней и диких зверей... Не мог даже дать намёк, как помочь его детям не погибать от неведомого недуга...       Потому что его дети не заслуживали такого милосердия, как он сам. Потому что они были рождены во ГРЕХЕ. И сами были «грехом».       Он не мог быть рядом, когда Адам так остро в нём нуждался. О, Адам, Адам, Адам... Его, в каком-то смысле, любили многие Серафимы, если не все, ведь он был ПЕРВЫМ сотворённым человеком.       Но теперь его не стало. Не забывай об этом, Сэра.       Сколько раз она произносила его имя за последние дни? Сотни? Тысячи? Оно застряло в горле, как кость. Но она не могла остановиться, как наркоман, зависимый от опиума.       Но Сэра не была наркоманкой.       Сэра закрыла глаза. Перед её внутренним взором встало лицо Адама — громкого, бестактного, невыносимого Адама, который смеялся так, что дрожали Небесные сферы, и который говорил с ней так, будто они старые друзья! Посылая субординацию куда подальше.       Адам, который когда-то, давным-давно, до того самого «инцидента», приносил ей земные цветы, потому что «небесные, Сэра, слишком идеальны, в них нет жизни». Адам, который плакал, когда родился его первый внук, и гордился каждым своим потомком, даже теми, кто давно забыл о его существовании.       Адам до последнего продолжал верить, что его потомки способны исправиться и пойти по верному пути. По крайней мере, одно время он верил. Но тебе нужно вспомнить, почему он перестал верить...       И где этот Адам сейчас? Ах, точно... Он мёртв. Его тело там. В Аду. И что ты сделала, чтобы предотвратить это, Сэра? НИЧЕГО, — прошипел гнусный голос в глубине её сознания.       В зале было тихо. Только она и больше никого. Сэра сидела на полу и чувствовала себя вовсе не Высшим Серафимом.       — Сэра. Дорогая, это не твоя вина, ты ни в чём не виновата, по крайней мере, в ситуации с Адамом, и это можно исправить... Просто доверься мне. И я верну Адама на Небеса и себя. — Продолжал вкрадчивый, едва уловимый, мягкий, томный голос, шептавший на задворках её мыслей, почти на грани слышимости.       И Сэра слушала.       Небеса давно были осквернены, с тех самых пор, как был вкушён запретный плод, с тех самых пор, как Мать Человечества поддалась чарам змея-искусителя. С тех самых пор, как после смерти душа Евы не попала ни в Рай, ни в Ад.       Но разве могли они винить её? Она всего лишь хотела, чтобы муж был рядом, чего бы это ни стоило. Кто может винить её за желание «разделить» то, что она чувствовала, с Серафимом?