Часть 1

      — Тебе нравится Ран?       Заискивающе-визгливо-приторный голосок режет ухо, скребëт в мозгу ногтëм, вызывает глухое раздражение, которое оседает на языке отчаянной злобой. Иони реагирует мгновенно, как собака, которой дали команду — легкомысленно моргает, морщит носик недовольно и говорит небрежно-притворно:       — Конечно, нет.       Искусство строить из себя легкомысленную куколку с идеальной задницей и таким же макияжем сложно и изощрённо, но у Иони получается более, чем хорошо — она оттачивала это мастерство годами: ложь соскальзывает с нежно-розовых губ легко и максимально убеждающе. И эта ложь — практически правда. Потому что Ран Иони не нравится — она в него влюблена. Поэтому подруги и верят. Поэтому и говорят убивающее:       — А ты ему точно нравишься.       На это Сато лишь фыркает — в груди как-то странно колет, болит невыносимо-остро, — ведь знает, что говорят девушки правду. Практически правду, потому что Рану Иони не нравится — всё до банального просто: он влюблён в неё. Но это знание не даёт абсолютно ничего, разве что немого отчаяния во время урока, когда он кидает взгляд — влюблённо-тоскливый, — на неё, а она сминает губы и дёргает левым их уголком. Не правым — на правой щеке маленькая ямочка.       — Да? А мне так не кажется.       Говорит это Аза — близкая подруга, которая не выдержала из ревности: пускала слюнки по старшему Хайтани не первый год. На это Иони тоже реагирует незамедлительно — моргает медленно, практически лениво. Отчасти — чтобы продемонстрировать показное равнодушие; отчасти — чтобы тушь не осела под глазами. Когда Сато смотрит в зеркало на перемене — с отвращением, — видит тёмные хлопья, осыпавшиеся с ресниц; эти кусочки напоминают ей сегменты радужки Рана. И осколки её сердца.       Аза чуть мнётся под её бесстрастным взглядом. Иони снова дёргает левым уголком губ, имитируя улыбку. И говорит спокойно-холодно:       — Мне тоже, Аза. Давайте не будем сплетничать и пойдём в класс. Звонок скоро.       Ран на своём месте — у окна на последней парте. Сато чувствует его взгляд на себе и улыбается криво, как грустный клоун на выцветшей афише цирка — и чувствует себя такой же вырвиглазно-фальшивой, будто ненастоящей, как и все в этой грёбаной школе. Густая масса однобоко фальшивых людей.       Иони боится, что Ран влюблён не в неё настоящую.       Боится, что влюблена она в подделку. ***       «Ждать — не значит терпеть», — втолковывает себе Сато, когда Ран в очередной раз смотрит на неё и проходит мимо, обдавая своим запахом — древесно-мускусным, густым и терпким.       Иони ждёт, но создаётся ощущение, — совсем глубоко внутри, словно маленький хлипко-тонкий росточек неуверенности пробивается сквозь рыхлую почву её сердца — что она терпит. Из дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год — и дни эти утекают сквозь пальцы липким, томно-ароматным сиропом, густым, как патока. И их уже не вернуть назад.       Смотрит Иони в зеркало всегда с плохо скрытым презрением — собственное лицо кажется маской, искривлённо-уродливой, неправильной. И трескается эта маска — мерцающе-звонко, на тысячи осколков, — когда она видит Хайтани. У него своя сползает вязко, медленно, словно мороженое тает на солнце — вместо манерной улыбки на его худом лице сияет настоящая, искренняя мягко-ласковая, а глаза смотрят влюблённо, но как-то отчаянно-тоскливо. И от этого — где-то между клетками рёбер, — сосёт болью и отзывается в пустоте которую Иони хочет заполонить его любовью к себе. Сато думает о том, что могло бы случится с ними, если бы они не молчали. Кажется, что оба играют в игру — сделать всё, но не признаться. Не сказать: я люблю тебя. Вместо этого делать шаг навстречу — и отходить на сотню. Игра настолько приелась, что стала привычкой. Но эта боль — сосуще-колко-опустошающая, — не может ею стать. Её не заглушат мимолётные касания, ненароком сделанные комплименты и долгие, пламенные взгляды.       Их недостаточно.       «Мне недостаточно», — вышкребывает она ручкой на полях тетради, у себя на обратной стороне черепной коробки, через воздух сигналами пытается передать ему.       И Хайтани, как всегда, по отбитому до боли сценарию, обернётся и посмотрит в упор, не мигая. В его глазах можно прочесть многое, но он никогда, никогда об этом не скажет вслух.       «Я знаю. Мне тоже».       И они оба обернутся, — одновременно, синхронно. Не потому, что так получилось.       Потому что так было тысячи раз прежде.       Потому что это тоже привычка.       Привычка ожидать нового дня, чтобы тешить себя надеждами — и так по кругу.       Бесконечный лабиринт, и построила она его сама.       Ждать его — привычка.       Терпеть его молчание — привычка.       Умирать медленно от любви — привычка.       Любить его — тоже привычка. ***       Иногда Иони мечтает увидеть Рана с другой. Застать его с кем-то, не с ней — тогда бы она смогла возненавидеть его навсегда, не так, как ненавидит сейчас. Но нет. Так не бывает. Всё идёт по хорошо поставленному сценарию — Хайтани ни с кем не встречается. И Сато ненавидит его за это, но гораздо больше она ненавидит себя.       От любви до ненависти один шаг — и Иони успешно, ежедневно шагает туда-обратно, теряясь в мире, в своих чувствах, в самой себе; и в сердце будто ковыряют тупым лезвием — ошмётки её плоти вылизывает Ран своим взглядом, касаниями, мимолётно сказанным словом.       «Ненавижу», — думает она, не смотря в зеркало.       «Ненавижу», — когда слышит щебет пустоголовых подруг.       «Ненавижу», — когда Ран в очередной раз проходит мимо, едва задев своей ладонью её.       «Ненавижу», — когда, представляя его, ласкает себя в темноте.       «Ненавижу», — когда сил не остаётся даже на слезы.       И её «ненавижу» длится до смешного мало.       Даже эти «ненавижу» кажутся ей фальшивыми, такими же, как она — Иони вздыхает, сжимает челюсти, прикрывает глаза.       Как же тяжело жить, не зная, кто ты вообще такой. Что ты вообще такое.       Сато пытается понять — но не может. Годы, прожженные ожиданием, пусты бессмысленны и мимолётно-блеклые. Ни одного, по-настоящему ценного воспоминания. Лишь взгляды, ожидание, вскользь сказанное слово, ожидание, касания, ожидание.       Лента чёрно-белого нуарового фильма, — до ужаса однотонного и вычурно-бессмысленного. И ничего более.       Поэтому Иони старается не оборачиваться — ни когда Хайтани проходит мимо, ни когда хочет взглянуть на проживает бессмысленным ожиданием годы. Ни в первом, ни во втором случае она не почувствует ничего, кроме боли. ***       Рука на чужой девичьей талии — невыносимая пытка. Иони дышит часто-часто, кусает губы, напрочь стирая с них ровно наложенную помаду бархатистого розового цвета. И становится смешно — не она ли желала этого, чтобы возненавидеть его? Собственная фальшивая игра и блеф потихоньку сводят с ума. Сато прекрасно знает, почему Ран с таким маниакальным наслаждением и усердием срезает с её сердца скальп — вчера он застал её и Юруи на лестнице. Иони позволила — намеренно, — положить ладонь себе на бедро и обслюнявить свою шею. Мимо тогда прошёл один из приближенных Рана; взгляд его был настороженным, угрюмым. Спустя время сам Ран случайно спустился по лестнице, стрельнув на Юруи яростным взглядом.       На следующий день парень не пришёл в школу — у него сломана левая рука, как раз та, что лежала на её бедре. Догадаться, кто это сделал, не составляет никакого труда. Блядско-короткая юбка вызвала в нём протест, как и ладонь на её ноге. Парень игнорирует её, хмурится, проходит мимо, уже не касаясь её плеча ненароком — и в качестве отмщения кладёт руку на талию Кико, прижимая её к себе, смотрит на неё наигранно-ласково, а сам кидает взгляды на Иони, наслаждаясь её мучениями.       Сато понимает, что он чувствовал то же, что и она сейчас — желание убить соперника, невыносимо сосущую боль под рёбрами, безвыходность.       Иони смотрит на свои бледные, дрожащие пальцы — и не видит на них ошмёток плоти, своей крови — алой, густой, отравленной его любовью. И слезы — прозрачная соль, а, кажется, тоже должна быть кровь.       Так хочется её увидеть. Может, тогда станет легче?...       Сато извиняется прикосновениями.       — У тебя тут что-то, — Иони тянет руку к его волосам, туго заплетенным в косы. Поднимается на цыпочках, убирает мусоринку с его волос — Ран ничего не говорит, только сводит брови недовольно. И млеет, когда её горячие губы жмутся к его быстро бьющейся жилке на шее. Не выдерживает — стискивает её ладонями, взимает в себя, не давая отстраниться. В груди как-то странно щемит, теснит, становится душно, но так хорошо, что Иони и Ран застывают на мгновение. Но потом они отстраняются — одновременно, резко, словно прикоснувшись к раскалённой стали, не глядя друг на друга. Тело всё ещё чувствует его тепло, желает податься навстречу, но Иони жёстко сдерживается. Они расходятся в разные стороны, словно случившееся — преступление, тайна, табу, которую нельзя хранить; её нужно забыть как можно быстрее.       Больше не случается ничего — взгляды приелись, слова не вызывают в груди прежнего трепета, лишь притуплённую таблетками-успокоительными боль; только касания приносят радость, согревают воспоминаниями, пуская по телу жгуче-сладостную истому. И длится это невыносимо коротко, словно вспышка фотоаппарата ослепила глаза.       Годы пролетели несколькими такими вспышками — и вот, экзамены сданы, на носу аттестация. И она проходит — Иони кусает ноготь, сглатывает слезы. Лица одноклассников расслабленно-радостны, — они сливаются в одно тусклое, серое, мешающееся.       — Можно сфотографироваться? — спрашивает Ран.       — Да, — бесцветным голосом разрешает Сато, зная, что ни она, ни Хайтани ничего не скажут друг другу.       Две вспышки полароида ослепляют. Одна карточка в руках Рана, одна у Иони.       Ран и Иони.       Сато и Хайтани.       Идеальная пара на картинке — но не в жизни. В жизни они вообще не пара — два противоположных человека, которым не повезло полюбить друг друга.       Касание губами к щеке не трактуется как поцелуй и Иони, вновь сглатывая горечь слез, просит отчаянно:       — Поцелуй меня, Ран.       И он повинуется, ведомый отчаянным, сдерживаемым до этого момента порывом — притягивает к себе за талию, одной рукой обнимает мягкую, бархатистую щеку и мокро целует на прощание. Первый поцелуй Иони разбавлен кислотой слез и каплями отравленной крови — она берегла его только для Рана. Отказывала всем из-за Рана. Ходила в школу, не пропуская ни дня ради Рана, существовала ради Рана. И это существование стало её привычкой, из-за которой Иони чувствовала себя фальшивой.       И от этой привычки ей придётся избавляться самой, потому что после поцелуя Ран уходит — и больше он не появится в её жизни. Потому что такие, как он, не умеют любить так, как делают это остальные. Потому что Ран неправильный — и привычка любить его может стать вредной.