46 часть

      Минуло ровно шесть суток с момента роковой потасовки, разразившейся четвёртого августа и оставившей после себя не только физические отметины, но и глубокие, почти тектонические сдвиги в эмоциональном ландшафте Ады. Все эти сто сорок четыре часа она сознательно избрала тактику добровольного заточения в пределах родовой резиденции клана Уэно, превратив её стены в неприступный бастион, отсекающий внешний хаос. Это решение не было продиктовано слабостью или страхом; напротив, оно являлось холодным, тактически выверенным шагом зрелого бойца, понимающего цену восстановления. Дом, пропитанный запахом старого дерева, лакированной мебели и едва уловимого, фирменного парфюма её старшего брата, стал для неё саркофагом спокойствия, где время замедляло свой бег, позволяя зализывать раны не только на теле, но и куда более глубокие — на тонкой, израненной душевной ткани. Присутствие Каору, пусть и молчаливое, ощущалось как несокрушимая каменная стена за спиной, дарующая ту редкую привилегию — право на уязвимость, которую она не могла себе позволить за пределами этих стен. Внешний мир, с его бесконечной чередой стычек, предательств и нервотрёпок, временно перестал существовать, уступив место целительной тишине, наполнявшей каждую клетку её существа живительной энергией. В эти дни информационного вакуума связь с реальностью поддерживалась лишь через мерцающий экран смартфона, превратившийся в тонкую нить, связующую её с теми, кто незримо встал на её сторону. Настойчивее прочих о себе напоминал Баджи, чей стиль коммуникации Ада научилась читать, словно открытую книгу, написанную на языке грубости и сарказма. Каждое его сообщение, полное нарочитой резкости и плохо завуалированных колкостей, на самом деле являлось сложным криптографическим кодом тревоги. Он методично, почти маниакально, запрашивал сводки о её состоянии, всякий раз облекая искреннее беспокойство в форму небрежных, почти оскорбительных фраз, призванных скрыть его истинные чувства. Ада, обладая обострённой эмпатией, безошибочно считывала эти сигналы, и эта топорная, почти детская маскировка нежности вызывала у неё приступы тихого, тёплого умиления, согревающего куда лучше любых лекарств. Параллельно, словно по чьей-то невидимой режиссуре, на горизонте нарисовался новый, невероятно колоритный персонаж — Такемичи. Его появление в её жизни было подобно вторжению торнадо, но торнадо, состоящего не из разрушительной силы, а из чистой, незамутнённой искренности. Он написал ей практически сразу, едва переступив порог собственного дома после того злополучного инцидента. И это сообщение, буквально кричащее о неподдельной панике и трогательном беспокойстве за её здоровье, сломало в девушке некий внутренний барьер. Она, привыкшая держать дистанцию и общаться в рамках строгого делового этикета, неожиданно для самой себя оборвала все официозные протоколы. С неподдельным энтузиазмом, граничащим с азартом, она втянулась в этот диалог, моментально перейдя на тот уровень лёгкого подтрунивания и товарищеской близости, который обычно выстраивается годами. Такемичи, сам того не ведая, перешёл из разряда «новых знакомых» в категорию «смешных и беззаветно преданных друзей».       Утро десятого августа в главной резиденции клана Уэно зарождалось неспешно и величественно, будто подчиняясь древнему, независящему от людской суеты ритуалу. Оно было соткано из тончайших материй: полутонов, мягких, струящихся текстур и того особого, почти сакрального спокойствия, которое свойственно лишь домам с многовековой историей, где каждый камень помнит поступь ушедших поколений. Солнечный свет, исполненный нежного, расплавленного золота, просачивался сквозь тяжёлые, расшитые геральдическими гербами портьеры из генуэзского бархата, не просто освещая комнату, но наполняя её жизнью. Он рассеивался в воздухе микроскопической, мерцающей пыльцой, мягко разбивался о лакированное дерево антикварной мебели, не тревожа, а, напротив, обволакивая и обещая новый день, в котором, вопреки всем кровавым законам мафиозного бытия, еще оставалось законное место для безмятежности. Ада пробуждалась постепенно, плавно наслаивая осязаемую реальность на обрывки приятных, но уже стремительно ускользающих сновидений. Её сознание, освобождённое от гнёта усталости, выплывало из глубин сна, и первым осознанным импульсом стало острое, почти животное удовольствие от простого физического движения. Она медленно, с грацией разбуженной пантеры, потянулась под струящимся одеялом, ощущая, как мышцы, скованные стальной хваткой стресса последних дней, наконец-то отпускает болезненное напряжение. Она лениво потерлась щекой о прохладный шёлк наволочки, наслаждаясь тем, как безупречно гладкая ткань скользит по разгоряченной коже, и на мгновение зажмурилась с той детской, эгоистичной непосредственностью, которую могла позволить себе лишь в полном одиночестве. Фантомная боль в почти зажившей ладони, которая ночью напоминала о себе монотонной, раздражающей пульсацией, сейчас отступила на задний план, сменившись едва уловимым, почти щекотным покалыванием — верным признаком регенерации. Но куда важнее физического комфорта было ощущение внутренней, кристально чистой гармонии, восстановленного баланса между разумом и чувствами. Возвращаясь мыслями к событиям, последовавшим за четвёртым августа, Уэно вновь пережила тот момент, ставший для них с братом якорем спасения. Ритуал, произошедший после того, как Каору собственноручно, с хирургической точностью и братской нежностью, обработал её рваную рану, стал точкой невозврата к былой отчуждённости. Формально инцидент был исчерпан, но разойтись по своим спальням, замкнув пережитое в герметичные, непроницаемые капсулы одиночества, оказалось выше их сил. Слишком многое накопилось на периферии их жизней за время этой безумной гонки. Мафиозная рутина, с её бесконечными интригами, кровопролитиями и необходимостью круглосуточно носить непроницаемые маски, методично пожирала ту ментальную связь, что делала их не просто сообщниками, а настоящей семьёй. В тот вечер они объявили этой рутине молчаливый, но категоричный бойкот. Устроившись на мягких татами в полумраке гостиной, где тёплый свет от старинного торшера выхватывал из темноты лишь их напряжённые силуэты, они пили одну за другой чашки остывающего сенча, позволяя словам течь абсолютно свободно, без привычной цензуры и защитного сарказма. Ада с поразительной, фотографической четкостью помнила тот момент, когда её брат, обычно циничный и острый как выкидной клинок, вдруг сбавил обороты. Каору лениво покрутил в пальцах пустую керамическую чашку, любуясь игрой теней на её глазурованной поверхности, а затем криво, почти вымученно усмехнулся, и его голос, прозвучавший в тишине комнаты, был лишён привычной командирской стали:       — Знаешь, пока ты носишься по всему Токио, в одиночку разрываешь на куски отряды наёмников, попадаешь в тактические засады и калечишь тех, кто стоит у тебя на пути, твой старший брат превратился в образцовую сиделку, — он сделал паузу, переводя дыхание.       — Я теперь практически прописался в палате у Шиничиро. Проверяю показания датчиков, слежу за капельницами, разговариваю с этим вечно спящим придурком, читаю ему вслух сводки новостей... Сторожу его гребаный покой, пока эскулапы лишь беспомощно разводят руками, не в силах дать прогнозов. Кто-то ведь должен это делать, за неимением других вариантов. В тот момент Ада не стала отвечать привычной колкостью. Она отложила свою чашку в сторону и посмотрела на него тем особенным, глубоким взглядом, который бывает только у любящих сестёр, видящих за бронёй цинизма живую, кровоточащую душу. Она лишь тепло, понимающе улыбнулась, осознавая, насколько глубока и самоотверженна его привязанность к Шин-ни. Эта привязанность была его личной, тщательно оберегаемой ахиллесовой пятой, и он только что добровольно обнажил её перед ней. В ответ, желая переключить атмосферу и подарить брату частицу той легкости, которой он был начисто лишён в стерильных больничных стенах, она, подперев щёку кулаком, начала весело и крайне эмоционально пересказывать свои недавние приключения, выходящие далеко за рамки сухих оперативных сводок. Она в красках живописала своих новых, невероятно колоритных и чудных союзников, буквально ворвавшихся в её жизнь вихрем неуправляемого хаоса и безрассудной храбрости: о вечно раздраженном, рычащем на всё живое, но при этом монолитно надёжном Баджи, чья грубость была лишь дымовой завесой; о мягком, но стойком Чифую, который забавно краснел от её откровенных нарядов; и, конечно же, о главном виновнике переполоха — нелепом, плаксивом, но до абсурдного отчаянном Такемичи, который, не раздумывая ни секунды, прыгнул под нож, заслонив её собой. Каору тогда лишь молча покачивал головой, но в глубине его тёмных, почти демонических глаз Ада заметила проблеск искреннего, ничем не замутнённого облегчения. Он был рад, что в мире сестры, помимо свинцовой тяжести обязанностей и запаха пороха, наконец-то начало появляться нечто живое, настоящее и по-человечески теплое.       Окончательно сбросив с себя оковы сна, Ада распахнула свои тёмно-красные, миндалевидные глаза. Лёгкая, искренняя улыбка, тронувшая её губы, была полна предвкушения грядущего дня. Она решительно откинула одеяло и села на постели, чувствуя мощный, концентрированный прилив сил. Первым делом её рука метнулась к прикроватной тумбочке из массива чёрного дерева, где покоился смартфон — её главный портал во внешний мир. Экран ожил, мягко подсветив черты её лица. Три непрочитанных уведомления висели на панели, словно три нераспечатанных конверта, обещающих насыщенный день. Иерархия чатов была строгой и недвусмысленно отражала жизненные приоритеты молодой госпожи: «Мой милый демон-братик», «Черныш-вампирёныш» и «Глупыш-герой». Скрестив ноги по-турецки прямо на сбитых шёлковых простынях, она кликнула по чату с братом. Взгляд цепко пробежал по строкам, написанным в присущей Каору командно-заботливой манере. «Мой милый демон-братик»: «Убыл на рассвете. Экстренное совещание с региональными главами синдиката в Йокогаме. Основная повестка — детальный разбор полетов и персональная ответственность за инцидент с Канэко. Вернусь глубоко за полночь. Настоятельно прошу не скучать и не геройствовать в одиночку. Контейнеры с едой в холодильнике. Повторяю для тех, кто меня не слышит: рану не расчёсывать, по особняку в полуголом виде не дефилировать». Фыркнув от этой удушающей, но столь привычной гиперопеки, брюнетка с неподражаемым изяществом застучала ногтями по экрану. Ответ был пропитан дерзостью и сестринской любовью:

Вы: «Так точно, босс! Приказ поняла, приняла, расписалась кровью. Желаю тебе продуктивной бойни и умеренных разрушений, не перетрудись, разнося их штаб-квартиры. Буду ждать тебя дома с огнетушителем наготове. За рукой слежу, как за зеницей ока, обещаю! Люблю тебя».

Эмодзи в виде пульсирующего сердечка был обязательным, завершающим аккордом, смягчающим воинственный тон. Следующим на очереди было послание, пропитанное пассивной агрессией и плохо скрываемым волнением. От Баджи. «Черныш-вампирёныш»: «Слышь, отмороженная. Как самочувствие? Как рука, не отвалилась ещё? Я тут по пути в магазин ублюдков встретил, про тебя что-то грязное языками мололи. Хуй знает, кто это, но я размазал их по асфальту, ибо нехуй». Ада прикусила нижнюю губу, чувствуя, как от этого топорного, почти первобытного проявления заботы внутри разливается концентрированное, обжигающее тепло. Кейске был до смешного предсказуем в своей грубости, но именно суть сообщения выдавала его с потрохами. Пальцы девушки запорхали по клавиатуре, выплетая ответ, призванный одновременно и успокоить, и подколоть:

Вы: «Кей-кун, ты меня сейчас до слёз растрогаешь этой внезапной нежностью, я сейчас лопну от умиления! Защитник ты мой неугомонный. Можешь выдохнуть: рука в строю, Каору всю неделю колдовал над ней. Чувствую себя прекрасно, готова взлететь. Спасибо за беспокойство и столь радикальную защиту моей чести, люблю тебя! И смотри без меня на ваших сходках Тосвы не заскучай, а то без привычной драки носы друг другу расквасите».

Игривый смайлик-поцелуй завершал сообщение. Ада точно знала: на том конце провода он раздраженно цыкнет языком, но уголки его губ обязательно предательски дрогнут в улыбке. Наконец, Уэно перешла к последнему рубежу. Открыв диалог с Такемичи, она наткнулась на текст, который кричал о характере парня громче любых громогласных заявлений. Чуть смущенный, но дружелюбный, пропитанный решительностью и надеждой слог. «Глупыш-герой»: «Доброе утро, Ада-чан! Прости, если разбудил тебя... Я просто хотел спросить, как ты себя чувствуешь? Ты сегодня чем-то занята?». Ада забавным, почти детским жестом прикрыла невольную улыбку ладонью и несколько раз мягко покачала головой с бесконечной теплотой.       — Как мило, — тихо, едва слышно пробормотала она в пустоту огромной, залитой солнцем комнаты. Уже несколько дней подряд он с завидной настойчивостью задаёт одни и те же вопросы. Он прилип к ней, как потерявшийся дворовый щенок, полный доверия и надежды, которого так легко приручить лаской и словом. Её ответ был стремительным, теплым и не терпящим возражений:

Вы: «Доброго утра, Мичи-кун. Всё в полном порядке, ничего критично не изменилось со вчерашнего дня. Сегодня я абсолютно свободна, ты что-то хотел предложить? Сам-то как, отошёл от потрясений?».

Отложив смартфон на смятые шёлковые простыни, Ада плавно поднялась с постели. Её босые ступни бесшумно коснулись прогретого солнцем паркета, и она направилась к высокому арочному окну, занимавшему почти всю восточную стену спальни. Тяжёлые портьеры из генуэзского бархата, расшитые гербами клана Уэно, мерно колыхались под дыханием утреннего бриза, просачивающегося сквозь приоткрытую створку. В комнату ворвался густой, насыщенный аромат влажной после ночного дождя листвы, смешанный с тонкими, едва уловимыми нотами цветущей сакуры из внутреннего сада. Девушка глубоко вдохнула этот запах, чувствуя, как он заполняет лёгкие прохладной свежестью, прогоняя остатки дремоты куда-то на периферию сознания. Она снова потянулась — на этот раз стоя, воздев руки к потолку и выгнув спину. Мышцы приятно заныли, по венам стремительно разлилась горячая, искрящаяся энергия. Это было то самое утреннее ощущение абсолютной, кристальной готовности, когда тело и разум наконец-то синхронизировались в едином ритме. Её взгляд, острый и цепкий даже сейчас, скользнул по ухоженному саду внизу, где пожилой садовник в традиционной синей куртке методично, с почти медитативной сосредоточенностью, поправлял замшелые камни вокруг пруда с карпами. Дальше, за каменной оградой, увенчанной коваными пиками, простирался горизонт небоскрёбов Токио — стальные иглы, пронзающие персиково-золотое небо. В особняке царила та особая, густая тишина, которая бывает только в домах с долгой историей — не гнетущая, но умиротворяющая. Где-то в дальнем крыле, в служебных помещениях, едва слышно шумела вода: прислуга приступила к своим утренним обязанностям, но делала это с выверенной десятилетиями деликатностью, не нарушая покоя молодой госпожи. Ада накинула на плечи лёгкий шёлковый халат, расшитый алыми пионами — подарок Каору на один из прошлых дней рождений, который она любила именно за эту смелую, почти агрессивную красоту цветов на чёрном шёлке. Не утруждая себя завязыванием пояса, она направилась в ванную комнату — просторное помещение, отделанное чёрным мрамором с серебристыми прожилками и оборудованное огромным зеркалом в бронзовой раме. Там, склонившись над широкой раковиной, она осторожно, почти ритуально, умылась ледяной водой. Прикосновение холода к коже было резким, бодрящим — именно то, что требовалось, чтобы окончательно развеять призрачную пелену сна. Выходя из спальни в длинный, уходящий в полумрак коридор, ведущий к центральной лестнице и кухне, брюнетка вдруг остановилась — как делала это почти каждое утро, повинуясь негласному ритуалу. На стенах коридора висели старые фотографии в тяжёлых деревянных рамках. Фамильная галерея. Чёрно-белые снимки членов клана Уэно: суровые мужчины в традиционных хаори, женщины с гордыми, бесстрастными лицами. Строгие, требовательные взгляды предков, казалось, следили за каждым её шагом, напоминая о бремени наследия. Ада задержала взгляд на центральном снимке, сделанном, должно быть, лет шесть назад. На нём была запечатлена маленькая девочка с двумя нелепыми хвостиками и огромными, по-детски наивными глазами— тогда ещё оригинальная Уэно Ада, а не Влада, случайно занявшая её тело. Рядом стоял Каору: уже тогда высокий, худощавый, с тем же демоническим прищуром, который с годами стал лишь острее. Тогда они ещё не знали, что такое война. Не знали, что ждёт их клан, какие потери и предательства им предстоит пережить.       «Интересно, смогла бы та Ада пережить всё, что пришлось пережить мне?» — мысленно хмыкнула девушка, скользя глазами по портрету. Сегодня, в это конкретное утро, глядя на застывшее в серебряных солях прошлое, Ада не чувствовала привычной тяжести. Её сердце билось ровно и уверенно, отстукивая чёткий, спокойный ритм. Новый день официально вступил в свои законные права, разгоняя призраков сомнений и ночных кошмаров. И вопреки всем мрачным пророчествам из альтернативного будущего, которые Такемичи продолжал носить в своей светлой, наивной голове, вопреки политическим играм и тлеющим фитилям грядущих конфликтов, это утро обещало быть чертовски хорошим. Оно пахло жасминовым чаем, дружбой и тихой надеждой на то, что всё ещё можно исправить, если действовать быстро и безжалостно. Выйдя обратно в спальню, Уэно направилась к массивному, до потолка, платяному шкафу из морёного дуба. Пришло время сбросить домашний уют, как змея сбрасывает старую кожу, и вернуть себе привычный, выверенный до мельчайших деталей стиль — оружие не менее эффективное, чем спрятанный под подушкой танто. Она распахнула дверцы шкафа, и взгляд скользнул по рядам вешалок, где в идеальном порядке висели предметы её тщательно подобранного гардероба. Сегодня выбор пал на цвета, которые идеально отражали её внутреннее состояние — опасное, но элегантное; хищное, но манящее. Первой на тело легла тёмно-красная рубашка из плотного, но удивительно мягкого египетского хлопка насыщенного винного оттенка — цвета выдержанного бургундского или запёкшейся крови, в зависимости от освещения. Безупречный приталенный крой мягко, но настойчиво очерчивал изящные изгибы фигуры Ады: подчёркивал тонкую талию, изящный изгиб плеч и высокую грудь. Она принялась застёгивать мелкие, чёрные пуговицы снизу вверх, но намеренно остановилась, оставив несколько нижних и верхних расстёгнутыми. Этот маленький, просчитанный штрих мгновенно лишил образ излишней офисной строгости, добавив ему лёгкую, манящую небрежность и визуальную свободу движений. Манжеты длинных рукавов, слегка удлинённые и элегантно расклёшенные к низу, частично закрывали её ладони. Следом Ада натянула длинные джинсы-клёш абсолютно чёрного, глубокого цвета, напоминающего безлунную ночь. Плотный, качественный деним сел идеально: классическая, слегка заниженная посадка подчёркивала крутой изгиб бёдер, а штанины, облегающие сверху, от колена расходились широким, уверенным клёшем — почти как у рок-звёзд семидесятых. Они свободно, тяжёлыми волнами спадали вниз, практически полностью закрывая обувь — строгие чёрные закрытые туфли из матовой кожи на небольшом, устойчивом каблуке, которые мягко и многообещающе цокали по паркету при каждом её шаге, словно метроном, отсчитывающий секунды до чьей-то капитуляции. Пришло время деталей — ведь именно они, словно мазки кисти на почти законченном полотне, создавали характер. Ада подошла к антикварному туалетному столику, где в обитых чёрным бархатом шкатулках покоились её любимые украшения, каждое из которых имело свою историю. На шею легло многослойное, изящное серебряное ожерелье ручной работы. Тонкие цепочки разной длины красиво переплелись на выступающих ключицах, а небольшие серебряные кулоны — миниатюрный полумесяц, крошечная роза и череп — мерцали при каждом движении, ловя лучи утреннего солнца. В уши Ада продела классические металлические серьги-кольца, которые тускло, благородно засияли в обрамлении угольно-чёрных волос. На тонкие пальцы правой руки она нанизала несколько массивных серебряных колец с замысловатыми готическими узорами — виноградная лоза, шипы, крошечные черепа. Её фирменные короткие смоляные волосы Ада аккуратно перехватила сзади, собрав в маленький, тугой хвостик на затылке. При этом длинная, густая чёлка привычно осталась свободной, мягкой завесой спадая на лицо и загадочно прикрывая левый глаз — эта асимметрия давно стала её визитной карточкой, добавляя образу таинственности. Финальным, коронным штрихом стала тёмно-красная помада. Девушка наклонилась к зеркалу и точным, уверенным движением очертила контур губ, нанося насыщенный матовый цвет. Оттенок был подобран идеально — он тон в тон перекликался с глубоким винным цветом её рубашки, создавая цельную, завершённую композицию. В завершение образа Уэно перекинула через плечо чёрную кожаную сумку на длинном ремешке, на замке которой тихо, мелодично звякнул забавный парный брелок — серебряный крест и маленькая чёрная кошка с красными глазами-стразами. Это был подарок от Рена Такеды, с которым она не расставалась никогда. Кошачий оберег, талисман, якорь, связывающий её с прошлым из Киото. Напоследок она водрузила на переносицу стильные чёрные солнцезащитные очки в тонкой чёрной оправе, полностью скрывающие её пронзительный, опасный взгляд от любопытных глаз прохожих. Ада неторопливо, с грацией хищницы перед прыжком, развернулась перед ростовым зеркалом в тяжёлой, покрытой патиной времени дубовой раме. Каждое её движение было отточено до автоматизма: она методично придирчиво оценивала получившийся силуэт, сканируя собственное отражение с холодной беспристрастностью критика. Развернувшись через левое плечо, а затем — через правое, она проверила, как безупречно сидят на бёдрах чёрные джинсы клёш, как формируются строгие, графичные складки на тёмно-красной рубашке, как свет играет на серебряных кольцах, унизывающих её пальцы. Образ был не просто продуман — он был математически выверен до последнего миллиметра. От него веяло той самой дерзкой, элегантной и безоговорочной уверенностью, которая без единого слова сообщала окружающим: перед вами хозяйка ночной Сибуи, фигура, одинаково органично смотрящаяся и на светском рауте в элитных кварталах Гиндзы, и в самом эпицентре спонтанной, жестокой уличной потасовки в мрачных подворотнях Роппонги. Удовлетворённо хмыкнув — короткий, сухой звук, выражающий абсолютное одобрение, — Ада отошла от зеркала и направилась к прикроватной тумбочке, чтобы забрать смартфон. Экран, словно ожидая её прикосновения, приветливо моргнул, оповещая о входящем сообщении. Отправителем значился «Глупыш-герой», и ответ пришёл буквально пару минут назад. девушка пробежала взглядом по тексту, мгновенно считывая информацию. «Глупыш-герой»: «Со мной всё в порядке, Ада-чан, нос почти не болит, только небольшой синяк остался, но это ерунда! Главное, что ты в порядке и твоя рука заживает. На счёт дел... я сегодня планирую съездить в больницу, навестить Дракена. Ты... ты не хотела бы поехать со мной? Кен-кун, я думаю, тоже был бы очень рад тебя увидеть... после всего, что случилось». Замерев лишь на долю секунды, Ада перечитала сообщение, вчитываясь в каждое слово сквозь затемнённые стёкла своих непроницаемых очков. На её губах, тронутых кроваво-красной помадой, начала расцветать хорошо знакомая её врагам ухмылка — хитрая, исполненная предвкушения, та самая, от которой у оппонентов предательски холодело в груди.       «В больницу к Кенни, значит?» — пронеслось у неё в голове, пока она лениво, почти медитативно прокручивала смартфон в унизанных серебром пальцах.       «Любопытно. Весьма и весьма любопытно. Рюгуджи Кен — не просто рядовой боевик Тосвы. Он — официальная правая рука Манджи, один из ключевых столпов, на которых держится вся структура организации. Кенчик — тот самый человек, чьи познания обо мне и моём прошлом значительно глубже, чем у остальных. И сейчас, в этих стерильных больничных коридорах, наверняка сосредоточена добрая половина высшего эшелона власти Тосвы... включая самого Майки. Иного и быть не может, учитывая ту почти маниакальную степень привязанности, которую Сано испытывает к Кен-чину». Воспоминание о том, как минувшей ночью, за чашкой уже остывшего чая, Каору упомянул, что тоже намерен сегодня нанести визит в ту же самую больницу к Шиничиро, окончательно расставило все элементы мозаики по местам. Ада отчётливо осознала: линии судьбы в очередной раз стягиваются в единую, предельно тугую точку. Формируется сложнейший узел, в котором самым причудливым образом переплелись мафиозные интересы, неподдельные личные привязанности и тревожные, назойливые призраки общего прошлого. Эта встреча, вне всяких сомнений, обещала быть невероятно жаркой и взрывоопасной. Пальцы Ады решительно застучали по стеклянному экрану, набирая лаконичный, не терпящий возражений ответ.

Вы: «Отличная идея, Такемучи! Я как раз свободна и с удовольствием составлю тебе компанию. Скидывай адрес и точное время, я подъеду. Посмотрим, как там поживает наш главный пациент Тосвы».

Отправив сообщение, девушка не стала убирать телефон. Вместо этого она задумчиво прошлась по комнате, лениво, ритмично постукивая длинными ногтями, покрытыми тёмно-вишнёвым лаком, по стеклянному корпусу смартфона. Её мерные, цокающие шаги эхом разносились по просторной спальне, создавая атмосферу сдерживаемого напряжения. До назначенного времени визита к Дракену оставалось ещё несколько часов. Слишком много, чтобы позволить себе бесцельно сидеть в четырёх стенах, гипнотизируя циферблат настенных часов, но критически мало для того, чтобы с головой погрузиться в серьёзные бумажные дела клана или инициировать детальный разбор накопившихся оперативных донесений от региональных ячеек. К тому же мрачные, липкие мысли о пророчествах из будущего всё ещё пытались скрестись на душе холодными, острыми иголками. Катастрофические образы, которые описывал Такемичи, — смерть Каору и её собственное погружение в беспросветную тьму, — назойливо маячили на границе сознания, подобно грозовым тучам на горизонте. Ей отчаянно требовалась разрядка. Хотелось хотя бы на пару часов скинуть с плеч тяжёлую, невидимую мантию наследницы мафиозного синдиката и позволить себе роскошь почувствовать себя обычной девчонкой, за спиной у которой нет армии и не лежит груз ответственности за жизни сотен подчинённых. И самое главное — Уэно испытывала всепоглощающее, чертовски острое любопытство. Это чувство зудело под кожей, словно электрический разряд высокого напряжения. Ей до дрожи в кончиках пальцев хотелось увидеть вживую ту самую девушку, загадочную Хинату Тачибану, ради одной лишь улыбки которой этот плаксивый, физически слабый, но обладающий несгибаемым духовным стержнем Ханагаки Такемичи был готов раз за разом бросаться в самое пекло, переписывать само мироздание и ловить грудью лезвия ножей. Какая она, эта муза Путешественника во времени, чья жизнь стала точкой опоры для изменения реальности? На губах Ады, тронутых тёмно-красной матовой помадой, вновь заиграла хитрая, предвкушающая ухмылка. Она быстро открыла чат с «Глупышом-героем» и набрала новое сообщение — решительное, директивное, не допускающее самой мысли о возражениях.

Чат с «Глупыш-герой».

Вы: «Ханагаки, планы меняются! До больницы ещё уйма времени, и я не собираюсь прохлаждаться на пыльных парковках, развлекая саму себя игрой в ножички. Знаю одно потрясающее закрытое кафе на Сибуе — "Le Petit Palais", — там подают самые невероятные, воздушные блинчики в этом городе, от одного вида которых можно сойти с ума. Короче, бери свою девушку и выдвигайтесь туда. Это не обсуждается. И да — я всё оплачиваю, так что ваши кошельки оставьте дома, они мне сегодня не понадобятся!»

На том конце провода воцарилась паническая, звенящая тишина. Ада буквально физически, с кристальной ясностью визуализировала эту сцену, словно наблюдала за ней через камеру скрытого наблюдения: Такемичи, прочитав сообщение, поперхнулся воздухом, залился краской до самых кончиков ушей — так, что даже шея пошла характерными алыми пятнами, — и принялся судорожно ронять телефон из внезапно вспотевших, потерявших твёрдость рук, пытаясь одновременно подобрать челюсть с пола и сформулировать хоть сколько-нибудь связный, дипломатичный ответ. Прошла, наверное, целая мучительная для него минута, прежде чем экран взорвался потоком сбивчивых, панических, лихорадочно набранных строчек. «Глупыш-герой»: «Э-э-э?! Кафе?! Блинчики?! С Хиной?! Ада-чан, подожди, это как-то слишком внезапно! Нам правда очень-очень неудобно! Я не могу позволить тебе платить за нас, это ведь неприлично, это неправильно! Хина, конечно, очень любит сладкое, и она всегда хотела попробовать фирменные блинчики из "Le Petit Palais", но... но мы правда не можем! Давай мы просто встретимся у больницы, тебе совершенно не нужно тратить на нас свои деньги!!» Девушка задорно рассмеялась — звонким, искренним смехом, который так редко можно было услышать в стенах особняка Уэно. Она вышла из спальни, изящно цокая каблуками по лакированному паркету коридора, и её смех эхом разнёсся под высокими, богато декорированными потолками, заставив одну из горничных, убиравшихся в дальнем крыле, удивлённо поднять голову. Её до слёз забавляло то, насколько этот парень был кристально чистым, чопорно вежливым и до смешного робким существом. Настоящий раритет, бесценный артефакт в её окружении, состоящем сплошь из амбициозных якудза, циничных, просчитывающих каждый шаг политиков и безбашенных уличных хулиганов. Такемичи был другим — и именно это фундаментальное отличие делало его столь ценным и необъяснимо притягательным. Она остановилась у высокого зеркала в прихожей, поправила солнцезащитные очки, смахнула невидимую пылинку с плеча и набрала ответ, мгновенно включив режим «хозяйки положения».

Вы: «Ханагаки Такемичи, слушай меня предельно внимательно. Во-первых: отказы не принимаются. Это даже не просьба, это констатация свершившегося факта. Во-вторых: спорить со мной не только бесполезно, но и откровенно опасно для твоей и без того подорванной нервной системы. Ты поймал ради меня нож, закрыл собой, истекал кровью на грязном асфальте Сибуи — так что, поверь, ты заслужил пожизненный запас самых дорогих, самых вкусных, самых изысканных блинчиков в Токио. И если ты сейчас же не согласишься, я воспользуюсь всей полнотой своей мафиозной власти: вычислю адрес твоей драгоценной Хинаты и приеду за ней на чёрном тонированном лимузине в сопровождении дюжины громил в безупречных костюмах-тройках и с гарнитурами в ушах. Представляешь, какой фурор это произведёт, когда у их скромного, тихого крыльца припаркуется кортеж из пяти машин? Так что не упрямься, Мичи. Жду вас ровно через сорок минут у входа в "Le Petit Palais" на Сибуе. Время пошло! И не вздумайте опаздывать — я не люблю ждать».

Угроза, разумеется, была шуточной — ну, по крайней мере, на пятьдесят процентов, — но для наивного, впечатлительного и принимающего всё за чистую монету Такемичи она прозвучала как абсолютное, не подлежащее обжалованию руководство к немедленному действию. Прошло не более тридцати секунд, прежде чем от него пришёл полный смущения, забавных смайликов и явных грамматических ошибок, вызванных предательской дрожью в пальцах, капитулирующий ответ. «Глупыш-герой»: «Ладно-ладно! Твоя взяла, Ада-чан! Мы придём! Только, пожалуйста, никаких лимузинов и громил, я тебя умоляю, умоляю, умоляю! Хина... Хина на самом деле очень обрадовалась, когда я ей рассказал. Она говорит, что очень-очень хочет познакомиться с моей новой отважной подругой. Спасибо тебе огромное... Нам правда неловко до жути, но мы скоро будем! Обещаем не опоздать!» Уэно победно хмыкнула, блокируя экран и пряча телефон в элегантную чёрную сумочку, где тихо, мелодично звякнул брелок с кошкой и крестом — словно подтверждая, что решение принято абсолютно верно.       «Отважная подруга, значит? — мысленно повторила она слова Такемичи, толкая тяжёлую, входную дверь особняка. — Что ж, это мило. Очень мило. Посмотрим, насколько ты, Хината Тачибана, соответствуешь тому идеализированному, романтическому образу, который рисует в своих фантазиях этот влюблённый дуралей». Улица встретила Аду ярким, почти ослепительным полуденным солнцем, которое щедро заливало тротуары жидким, расплавленным золотом. После мрачных, затяжных дождей третьего августа, после той судьбоносной ночи, пропитанной кровью, сталью и шёпотом заговорщиков, Токио казался обновлённым, умытым, невероятно живым организмом. Приятный тёплый ветерок, пахнущий нагретым асфальтом и цветами из ближайшего парка, тут же принялся фамильярно играть с её чёрной как смоль чёлкой, на мгновение приподнимая завесу и открывая миру скрытый левый глаз — тёмно-красный, пронзительный, с характерным хищным прищуром, не упускающим ни одной детали. Девушка шла по оживлённым артериям Сибуи размеренной, летящей походкой, невольно приковывая к себе восхищённые, удивлённые, а порой и откровенно завистливые взгляды многочисленных прохожих. Её продуманный до мелочей образ — тёмно-красная шёлковая рубашка, идеально сидящие чёрные джинсы-клёш, дорогие, массивные серебряные украшения и эти непроницаемые, загадочные очки — заставлял людей оборачиваться ей вслед, провожая взглядами. Она выглядела как модель, только что сошедшая со страниц элитного глянцевого журнала, как экзотическая, опасная хищная птица, случайно залетевшая в гущу стаи беззаботных воробьёв. Но лёгкий, девственно-белый бинт, аккуратно выглядывающий из-под расклёшенной манжеты левого рукава, добавлял её образу тот самый грубоватый, аутентичный, опасный уличный шарм, который безжалостно разрушал глянцевую картинку и делал однозначный намёк на то, что эта отточенная красота — боевая. Она проходила мимо до боли знакомых перекрёстков, мимо бесконечных витрин с брендовой одеждой, мимо шумной, галдящей толпы туристов, увлечённо фотографирующих знаменитый переход Сибуя, и чувствовала, как с каждым новым шагом чудовищное внутреннее напряжение последних, переполненных событиями дней ослабевает, отпуская стальную хватку. Ей искренне, по-настоящему хотелось провести это время хорошо. Впереди маячила сложная, эмоционально затратная встреча в больнице, тяжёлые, принципиальные разговоры с Дракеном, и, что было почти неизбежно, нервное, взрывоопасное столкновение с самим Манджиро, который явно что-то подозревал после инцидента с Мёбиусом и их внезапного, сумасшедшего поцелуя. Но прямо сейчас, в это конкретное, вырванное из контекста войны мгновение, её ждало уютное, спрятанное в тихом переулке кафе, божественный аромат свежей выпечки и ванили и двое влюблённых, смущённых подростков, чьё чистое, светлое будущее она дала себе клятву защитить во что бы то ни стало — даже если ради этого придётся лично, собственными руками, разорвать горло каждому, кто посмеет встать у них на пути. Ада сверилась с навигатором на смартфоне и, повинуясь чёткой команде, свернула в узкий, вымощенный брусчаткой переулок, где среди увитых плющом стен, словно драгоценная шкатулка, прятался вход в «Le Petit Palais». До встречи с Такемичи и его загадочной, интригующей Хинатой оставалось пятнадцать минут. Самое подходящее время, чтобы занять лучший, стратегически выгодный столик у окна и заказать себе первую, бодрящую чашку крепкого чёрного кофе. Стоило Аде свернуть с ослепительного, пульсирующего неоновой энергией центрального проспекта в узкий, мощенный брусчаткой переулок, как окружающая реальность трансформировалась кардинально, мгновенно и бесповоротно, словно подчиняясь беззвучной команде невидимого постановщика. Оглушительная, многослойная какофония коммерческого сердца Сибуи — агрессивный, ритмичный рев рекламных динамиков, нескончаемый, вибрирующий гул человеческой речи, пронзительный визг шин дорогих автомобилей и гипнотическое, всепроникающее мерцание гигантских светодиодных панелей — осталась позади, отрезанная плотной, почти физически осязаемой стеной тишины. Этот звуконепроницаемый барьер служил чёткой демаркационной линией, отделяющей мир хаотичного, сумасшедшего движения от спрятанного в лабиринте старых переулков островка спокойствия, что льнули к самым подножиям стеклянных башен-небоскребов. Здесь царила иная, более благородная тишина: камерная, обволакивающая, наполненная не вакуумом пустоты, а приглушенным шёпотом истории. Стены домов, густо увитые многолетним, темно-зелёным плющом, источали влажную прохладу и терпкий, сложносочиненный аромат старого камня, а над головой, натянутые между зданиями, висели нити крошечных лампочек — пока ещё погасших, но обещающих с наступлением сумерек превратить этот уголок в декорацию к волшебной, почти сказочной сцене. Вдоль стен ютились антикварные лавки с наглухо закрытыми деревянными ставнями и миниатюрные частные кафе, уже выставившие на тротуар легкие кованые столики под полосатыми маркизами. Ада намеренно сбавила темп, позволив себе эту маленькую роскошь — насладиться неожиданным уединением в самом сердце гипертрофированного, вечно куда-то спешащего мегаполиса. Размеренный, отчетливый и звонкий цокот каблуков её строгих, безупречно вычищенных чёрных туфель эхом разносился под сводами переулка, звуча как чёткий метроном, задающий ритм её мыслям — острым, холодным и собранным. Поправив солнцезащитные очки на переносице привычным, отработанным до автоматизма жестом, являвшимся её личным способом на долю секунды абстрагироваться от реальности, даже если окружающий мир не мог видеть выражения её глаз, она сверилась с навигатором на коммуникаторе и остановилась перед массивной кованой оградой, выкрашенной в глубокий, благородный изумрудно-зеленый цвет. «Le Petit Palais» прятался за ней, словно редкий драгоценный камень в ювелирной шкатулке. Кафе располагалось в отреставрированном особнячке эпохи Тайсё, который выглядел так, будто его по чьей-то ошибке вырвали из тихой парижской улочки и пересадили в урбанистические джунгли Сибуи. Два этажа, стены, задрапированные диким виноградом, огромные арочные окна в белых деревянных рамах и тяжелая дубовая дверь с бронзовой ручкой, выполненной в виде оскаленной львиной головы. Над входом висела кованая вывеска с изящной вязью латинских букв, а по обе стороны от двери стояли массивные кадки с пышными розовыми гортензиями. Уэно скупо, едва заметно хмыкнула, молча оценив выбор. Она знала это кафе уже несколько лет — одно из тех редких заведений, где можно было говорить свободно, не опасаясь вездесущих папарацци или любопытных ушей конкурентов, ведущих постоянную охоту за наследниками крупнейших мафиозных кланов. Толкнув тяжёлую дверь, она шагнула внутрь. Интерьер встретил её тёплым, почти физически осязаемым светом и сложносочиненным, многогранным ароматом: свежемолотый кофе, сладкая ваниль, горячая выпечка и что-то едва уловимое, цветочное — вероятно, ландыши, стоявшие в крошечных фарфоровых вазочках на каждом столике. Помещение было выдержано в классическом французском стиле: стены, обитые панелями цвета слоновой кости, высокие потолки с изящной лепниной, массивные хрустальные люстры, льющие мягкий, приглушенный свет. Столики — небольшие, круглые, накрытые белоснежными льняными скатертями с ручной кружевной отделкой. У каждого стояли венские стулья с гнутыми спинками. Вдоль одной из стен тянулась барная стойка из темного ореха, за которой высились полки с расставленным по ранжиру фарфором и стеклянными колбами с кофейными зернами. В углу, на антикварном комоде, стоял граммофон, и из его медного раструба лилась тихая, ненавязчивая мелодия — что-то из репертуара Эдит Пиаф, хрипловатое и бесконечно печальное. Посетителей в столь ранний час было немного: пожилая пара в углу и молодой человек в строгих очках, уткнувшийся в ноутбук. Идеальные декорации. Метрдотель — высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти в безупречно отглаженной белой рубашке и чёрном жилете — узнал Аду мгновенно. Он едва заметно поклонился, не переходя границ профессиональной сдержанности.       — Доброе утро, госпожа Уэно. Всегда рады видеть вас в «Le Petit Palais». Желаете ваш обычный столик у окна?       — Доброе утро, Танака-сан, — девушка слегка склонила голову с той непринужденной элегантностью, которая давалась ей без малейших усилий. — Да, будьте добры. Сегодня я жду гостей, так что понадобится столик побольше. Нас будет трое. Она проследовала за ним к эркерному окну, где располагался самый уединенный столик на четверых. Отсюда открывался очаровательный вид на внутренний дворик: крошечный садик с миниатюрным фонтаном в виде каменной нимфы, из кувшина которой лилась тонкая серебристая струйка воды. Вокруг цвели поздние ирисы и пионы. Заняв место лицом ко входу — старая профессиональная привычка, въевшаяся в подкорку, — она сняла очки и аккуратно положила их на край стола. Её тёмно-красные, пронзительные глаза на мгновение отразили свет люстры, словно вобрав в себя его золотистые искры.       — Мне пока что чёрный кофе, Танака-сан. Двойной эспрессо, без сахара. И, пожалуйста, принесите меню десертов для моих гостей — они скоро подойдут. И ещё... — она сделала небольшую, но весомую паузу, прищурившись. — Будьте добры, предупредите кондитера, что нам понадобится ваша фирменная «башня из блинчиков». Та, что подается с карамелизированными ягодами и кленовым сиропом. Когда метрдотель бесшумно удалился, Ада откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу. Её взгляд рассеянно скользил по залу, но мысли были сосредоточены далеко. Она прокручивала в голове всё, что знала о Хинате Тачибане. Из обрывочных воспоминаний прошлой жизни, когда Ада еще была Владой и сидела на кровати, листая томик манги «Токийские мстители», вырисовывался образ милой, доброй, но решительной девушки, готовой без колебаний вступиться за своего парня. Именно её гибель в изначальной временной линии стала тем триггером, который отправил Ханагаки в прошлое, запустив всю эту невообразимую цепь событий. Ради неё он был готов умирать снова и снова, переписывая историю, словно заезженную пластинку. В этом было что-то глубоко трогательное и одновременно пугающее — такая степень преданности граничила с одержимостью, и всё же в случае с Такемичи она ощущалась как нечто кристально чистое.       «Какая же ты на самом деле, Тачибана? — думала брюнетка, задумчиво постукивая наманикюренными ногтями по льняной скатерти. — Будешь ли ты отличаться от той плоской картинки, которую я видела со страниц?» Скрипнула входная дверь, и мелодичный звон колокольчика возвестил о прибытии новых посетителей. Уэно подняла взгляд. В дверях, пафосно развалившись, стоял Такемичи. Сегодня он выглядел... специфично. Показательно "крутым", в смешной, несочетаемой одежде: белая рубашка с чёрными короткими рукавами и с черным воротником, расстёгнутая на три верхних и две нижних пуговицы, открывая вид на ключицы и грудь, удлинённые красные шорты, чуть зауженные, с надписью «Outlaw» между ног, как всегда его фирменно уложенная причёска. На переносице сидят солнцезащитные очки с фиолетовыми стёклами и белой оправой. Улыбка Ады дёрнулась, а в груди начал подниматься смех от того, насколько это выглядело нелепо. Девушка перевела взгляд, чтобы успокоиться. Главное внимание брюнетки привлекла девушка, которую он держал за руку. Хината Тачибана оказалась именно такой, какой её рисовало воображение, но в то же время совершенно иной. Невысокая, изящная, с волосами светло-розового оттенка, подстриженными под короткое каре. Большие, выразительные персиковые глаза сияли внутренним светом, а лёгкий румянец на щеках выдавал волнение. Одета она была просто, но с безупречным вкусом: лёгкое кремовое платье до колен с цветочным принтом, белые балетки и маленькая сумочка через плечо. В руках она держала небольшой букетик полевых ромашек — трогательный, явно импровизированный подарок, который нервно крутила всю дорогу. Хината выглядела как воплощение невинности. Но Ада, наученная годами жизни среди волков в овечьих шкурах, сразу заметила нечто большее. В этих больших светлых глазах плескалась не только доброта, но и тихая, спокойная решимость, граничащая с упрямством. В том, как она держалась — пусть и смущаясь, — не было заискивания или робости перед лицом неизвестного. Она пришла не потому, что её заставили, а потому, что искренне хотела понять, кому обязан жизнью её «дуралей».       — Ада-чан! — Такемичи заметил её и, споткнувшись о порожек, едва не полетел носом вперёд. Хината мягко, но крепко поддержала его под локоть, и он, пунцовый от смущения, повёл её к столику. — Мы... мы пришли! Прости, если опоздали, Хина долго выбирала букет, и мы заплутали немного в переулках...       — Вы не опоздали, — Ада плавно поднялась со стула, и её губы тронула приветливая, но всё же сдержанная улыбка. — Ровно сорок минут, как и договаривались. Пунктуальность — редкое качество в наши дни. Она перевела взгляд на Хинату и на мгновение замолчала, оценивая. Девушка встретила этот пронзительный взгляд без дрожи — просто стояла и смотрела в ответ с мягким, тёплым любопытством. Ада мысленно поставила ей первый плюс.       — А ты, должно быть, Хината Тачибана, — произнесла она, протягивая здоровую руку. — Я Уэно Ада. Такемичи-кун рассказывал о тебе много... и исключительно хорошего. Приятно наконец-то познакомиться лично. Хината чуть покраснела, но руку пожала крепко — не вялое, робкое касание, а полноценное, честное рукопожатие.       — Мне тоже очень приятно, Ада-чан! — её голос был мягким, мелодичным, но в нём звучала искренняя, неподдельная теплота.       — Такемичи-кун рассказал мне о вечере 4 августа. О том, что случилось... и о том, как ты его защищала. Я так благодарна тебе! Правда. Если бы не ты... — она запнулась, сглотнула, и в её глазах на мгновение мелькнула тень пережитого страха. — Спасибо тебе огромное за то, что спасла этого дуралея.       — Эй! — возмутился блондин, но Хината лишь тихо засмеялась, и напряжение, висевшее в воздухе, мгновенно развеялось. Ада удовлетворённо хмыкнула. Ещё один плюс.       — Ну что ж, — она жестом пригласила их садиться. — Присаживайтесь. Разговор предстоит долгий, а на голодный желудок я серьёзных бесед не веду. Сначала — блинчики. Когда официант торжественно водрузил на стол заказ, Хината не смогла сдержать восхищённого вздоха. «Башня из блинчиков» была фирменным шедевром «Le Petit Palais»: двенадцать тончайших, почти прозрачных кружевных блинчиков, сложенных друг на друга и прослоенных воздушным маскарпоне, карамелизированными ягодами — голубикой, малиной и ежевикой — и тонкими ломтиками свежего персика. Сверху это великолепие было щедро полито тёплым кленовым сиропом, стекавшим по бокам золотистыми дорожками, и украшено лепестками миндаля и съедобными цветами фиалки. Рядом, в отдельных пиалах, были поданы дополнительные топпинги: взбитые сливки с ванилью, шоколадный ганаш и солёная карамель.       — О боже... — прошептала Тачибана, прижимая ладони к щекам. — Это... это даже есть жалко!       — Ешьте, пока горячее, — скомандовала брюнетка, решительно беря в руки серебряный десертный нож. — Жалеть десерты — дурная примета. Они от этого быстрее остывают. Первые минуты за столом царило молчание, нарушаемое лишь тихим звоном приборов и восхищёнными, почти неприличными стонами счастья. Блинчики таяли на языке. Ада, не стесняясь, с удовольствием ела, сверкая глазами от радости — Уэно очень любила сладкое. Такемичи же уплетал свою порцию с такой скоростью и блаженным выражением лица, словно вчера пробежал марафон.       — Мичи-кун, не чавкай, — беззлобно одёрнула его Хината с ноткой нежности в голосе. — Ты ведёшь себя так, будто тебя неделю не кормили.       — Так я... это... — он смущённо вытер губы салфеткой. — Просто правда очень вкусно! Ада наблюдала за ними из-за края своей кофейной чашки, и в её груди разливалось странное, непривычное тепло. Эти двое были... настоящими. Без масок, без скрытых мотивов, без холодного расчёта. Они смотрели друг на друга с той неподдельной смесью обожания и заботы, которую невозможно подделать. Впервые за долгое время девушка почувствовала укол ностальгии. Перед её внутренним взором мелькнула картина трёхлетней давности: они с Манджиро сидят плечом к плечу, уплетая дораяки, пока Сано глупо болтает ножками и с детской радостью несёт какой-то бред, сам же смеясь от сказанного. Улыбка брюнетки начала медленно гаснуть. В горле образовался неприятный ком. Рвано вздохнув, она тряхнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Чтобы разорвать эту внезапную внутреннюю тишину и скрыть пробежавшую по телу дрожь, Ада подалась вперёд и, коварно прищурившись, решила сбить парочку с толку:       — Должна заметить, Хина-чан, что ты с ним поразительно терпелива. Когда мы встретились, он с таким же энтузиазмом летел лицом в асфальт, с каким сейчас поглощает блинчики. Тебе не кажется, что он тайно тренируется падать красиво? Такемичи поперхнулся кофе, а Хината, прикрыв рот ладошкой, тихо рассмеялась, глядя на его пунцовые щёки. Атмосфера за столом мгновенно стала легче, и Ада, почувствовав, как отпускает внутреннее напряжение, удовлетворённо кивнула. Отодвинув опустевшую кофейную чашку точным, почти неуловимым движением, Уэно с той особой, врожденной грацией, которую невозможно ни имитировать, ни приобрести нарочно, откинулась на спинку стула. Она позволила своему взгляду задержаться на Хинате с той степенью интенсивности, что выходила далеко за рамки общепринятых светских условностей. В этом взгляде не было грубости или вызова — скорее, спокойная уверенность того, кто имеет полное право смотреть и видеть. Её тёмно-красные, почти рубиновые глаза, обыкновенно сохранявшие выражение холодной, просчитанной аналитичности, свойственной скорее шахматисту за партией, нежели юной девушке за дружеским столом, на одно краткое мгновение утратили свою привычную морозную отстраненность. В них промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее тепло — редкое, почти интимное, — а уголки губ тронула та самая лукавая, едва уловимая улыбка, которая у всех, кто имел опыт общения с Адой, неизменно ассоциировалась с приближением чего-то непредсказуемого, выходящего за пределы обыденности.       — Знаешь, Хината, — произнесла она задумчиво, и её низкий, обволакивающий голос, богатый обертонами, зазвучал с подчеркнуто доверительной, почти интимной интонацией, проникая, казалось, прямо в сознание собеседницы, минуя все привычные барьеры восприятия.       — Когда Такемичи впервые взялся описывать тебя, я, признаюсь, была настроена весьма скептически. Я предположила, что он, верный своей привычке, изрядно сгущает краски, поддаваясь тому безудержному энтузиазму, который ему столь свойственен. Однако теперь, имея возможность наблюдать тебя воочию... — она сделала искусно выверенную паузу, в течение которой воздух между ними, казалось, наэлектризовался от напряженного ожидания.       — Я вынуждена признать, что он, при всей своей обескураживающей искренности, скорее преуменьшал твои достоинства. А это, принимая во внимание его манеру выражать мысли, — настоящий подвиг самоограничения. Реакция девушки последовала незамедлительно и была столь же непосредственной, сколь и очаровательной в своей безыскусности. Её кожа мгновенно залилась густой, горячей краской — той самой, что зарождается где-то в ямочке между ключицами и, набирая интенсивность, подобно рассвету, поднимается выше, окрашивая щеки в нежный, теплый оттенок спелого персика. Смущенно потупив взгляд, она уставилась на собственные руки, всё еще машинально сжимавшие скромный букетик полевых ромашек — трогательный символ той простой, непритязательной жизни, которую она олицетворяла. С её губ сорвалось что-то совершенно неразборчивое, полузадушенное смущением, — она явно понятия не имела, куда деться от столь прямолинейной, сокрушительной похвалы. Ада же, зафиксировав этот стремительный прилив румянца, отреагировала единственно возможным для себя образом: удовлетворенно прищурилась, словно ценитель, наблюдающий за редким природным явлением. Ей доставляло почти эстетическое, созерцательное удовольствие наблюдать за тем, с какой искренностью и эмоциональной открытостью эта девушка реагирует на слова. Никакой заученной игры, никакого наигранного кокетства, никаких масок. Качество, которое в мире интриг и постоянного позиционирования казалось почти музейной редкостью.       — И эти глаза, — продолжила Ада, подавшись вперёд и оперев подбородок на здоровую руку жестом, исполненным одновременно внимания и непринужденности. Она изучала лицо Хинаты с той сосредоточенной вдумчивостью, с какой признанный знаток живописи рассматривает полотно старого мастера, обнаруживая в каждом мазке скрытый замысел.       — В них столько же бездонной доброты, сколько и скрытой, несгибаемой стали. Ты из той редкой породы людей, кто улыбается мягко, но спину держит прямо, не так ли? Даже тогда, когда обстоятельства диктуют страх. Особенно в моменты, когда страх кажется единственно разумной реакцией. Я распознаю таких людей безошибочно, я вижу их насквозь.       — Ада-чан, ну что ты такое говоришь, право... — Хината окончательно и бесповоротно потеряла контроль над ситуацией, прижимая прохладные ладони к пылающим щекам в инстинктивной попытке хоть немного унять пожар смущения. — Ты меня совсем засмущала, я не знаю, куда теперь деваться... В этот момент Уэно совершила жест, который явился неожиданностью в первую очередь для неё самой. С той естественной, почти собственнической грацией, что была неотъемлемой, органичной частью всей её кинетики, она протянула руку и необычайно деликатно, едва касаясь, накрутила на указательный палец короткую светло-розовую прядку волос Хинаты. Движение вышло нежным, почти интимным, балансирующим на тонкой грани дозволенного, но в нём не было ни грамма фальши или пошлости — лишь странное, почти родственное чувство симпатии, природу которого она сама до конца не могла или не хотела для себя определить. Шелковистые, мягкие волосы послушно скользнули по коже, и Ада на мгновение задержала на них взгляд, отмечая игру цвета в свете ламп, прежде чем позволить прядке мягко выскользнуть из захвата.       — Тебе стоит слышать комплименты значительно чаще, — заключила она, возвращая руку на стол жестом, не допускающим возражений. — Ты красива той редкой, естественной красотой, которая не нуждается ни в каких дополнительных украшениях или обрамлениях. И этот румянец, поверь моему опыту, тебе невероятно к лицу. Не позволяй никому и никогда убедить тебя в обратном, и уж тем более этому безнадежному балбесу, который систематически забывает озвучить очевидное.       — Я не забываю! — внезапно встрял в разговор Ханагаки, который всё это время сохранял вынужденное молчание, но с каждой произнесенной Адой фразой всё более ощутимо мрачнел, словно грозовая туча. Его брови угрожающе сошлись на переносице, а в голосе прорезались те самые узнаваемые нотки, которые девушка уже имела сомнительное удовольствие наблюдать накануне вечером, когда он, не раздумывая, бросался на парней вдвое крупнее себя в хаосе уличной драки — нотки уязвленного собственничества, первобытного, нерационального и оттого еще более искреннего.       — Я постоянно говорю Хинате, что она красивая! Постоянно! Просто... просто у меня не получается формулировать это настолько красиво и витиевато, как это делаешь ты! Он надулся с той непосредственной, почти детской обидой, которая превратила его из потенциально грозного оппонента в нечто невероятно комичное и умилительное одновременно. Хината, заметив эту мгновенную перемену в его настроении, немедленно переключила всё свое внимание на него — её глаза наполнились той особенной, тихой нежностью, которую Ада давно научилась распознавать безошибочно, и которая говорила громче любых слов.       — Такемичи-кун, — мягко, успокаивающе позвала его Хината, накрывая своей маленькой ладонью его напряженный, сжатый в кулак кулак. — Ты чего? Ну успокойся, пожалуйста. Ты ведь знаешь, что твои слова — именно твои — значат для меня неизмеримо больше, чем чьи-либо еще во всем мире. Даже если ты просто скажешь мне «ты в порядке» по дороге из школы, для меня это уже целое признание в...       — Вот именно! «В порядке»! — перебил он, все еще пунцовый, но теперь уже не столько от смущения, сколько от жгучей, неконтролируемой ревности. — Просто «в порядке»! А тут, понимаешь ли, разворачивают целую поэму, литературный шедевр! Я тоже хочу так уметь! Но у меня, как назло, язык заплетается в самый неподходящий момент! Ада не сдержалась. Она рассмеялась — тем самым низким, грудным, перекатывающимся смехом, который так редко имели возможность слышать даже самые близкие её соратники по клану. Смех этот был начисто лишен какой бы то ни было издевки, язвительности или чувства превосходства; напротив, в нём звучало искреннее, тёплое веселье, граничащее с умилением. Протянув руку через стол, она по-свойски, покровительственно потрепала Такемичи по плечу. Жест вышел почти материнским — проявление той заботы, на которую она обычно была крайне скупа.       — Успокойся, наш доблестный защитник, — произнесла она, всё еще позволяя улыбке играть на губах. — Твою драгоценную Хину у тебя никто, абсолютно никто не собирается отнимать. Ты нужен ей именно таким, какой ты есть, со всем твоим набором несуразностей — включая твои вечные запинания, эти дурацкие пластыри на носу, появляющиеся с завидной регулярностью, и твою уникальную способность испортить торжественность момента в самый неподходящий миг. Вы настолько вопиюще, очевидно созданы друг для друга, что это, признаться честно, даже начинает слегка раздражать своей безальтернативностью. Она перевела взгляд с одного на другую, и её улыбка вновь приобрела тот самый оттенок лукавства, который уже успел насторожить обоих.       — Вы, кстати говоря, представляете собой исключительно гармоничную пару. Подобное редко доводится наблюдать в нашем мире. Обычно люди сходятся, движимые холодным расчетом, укоренившейся привычкой или тихим отчаянием одиночества. А вы... — она сделала легкий, описательный жест рукой, словно пытаясь материализовать из воздуха нужное, единственно верное слово.       — Вы друг для друга — якорь. Это видно невооруженным взглядом, даже не нужно быть экспертом. Такемичи без тебя, Хината, подобен слепому, растерянному котёнку, который тыкается носом во все углы, методично находя там исключительно неприятности разной степени тяжести. А ты без него... — Ада на мгновение задумалась, подбирая формулировку. — А ты без него стала бы чрезмерно серьезной, позволила бы обстоятельствам погасить твой внутренний свет. Он заставляет тебя смеяться, вносит в твою жизнь ту спасительную долю хаоса, которая не дает застыть. Хината и Такемичи переглянулись, и в этом коротком, но наполненном глубоким содержанием взгляде, которым они обменялись поверх нетронутой, уже начавшей остывать порции блинчиков, было заключено столько невысказанного, столько общего пережитого опыта и тихой, укоренившейся, безусловной привязанности, что Ада почувствовала легкий, едва ощутимый укол где-то под рёбрами. Она мысленно отмахнулась от этого чувства, сочтя его неуместным, и решила добить парочку окончательно.       — Кстати, раз уж речь зашла о серьёзных материях, — произнесла она, и в её тоне прорезались те самые опасные, бархатные модуляции, которые у людей знающих неизменно ассоциировались с подготовкой к сокрушительному, точечному удару.        — Я очень надеюсь, что когда вы наконец созреете для того, чтобы официально узаконить всё это безобразие, вы проявите достаточно благоразумия, чтобы не забыть прислать мне приглашение. Я настаиваю на месте в первом ряду, желательно с наилучшим обзором на ваши лица в тот самый момент, когда вы будете произносить клятвы. Обещаю взять на себя ответственность поймать Такемичи, если он, повинуясь моменту, грохнется в обморок. Эффект от сказанного превзошел даже самые смелые её ожидания. Такемичи издал какой-то совершенно нечленораздельный, высокочастотный звук, более всего напоминающий писк проколотой автомобильной шины, и буквально рухнул лицом в скрещенные на столе руки, попутно опрокинув солонку и создав локальную соляную катастрофу. Его уши приобрели насыщенный, глубокий цвет переспелого томата, а плечи начали мелко, часто подрагивать — было невозможно с точностью определить, то ли от нервного смеха, то ли от острого, граничащего с панической атакой, приступа экзистенциального ужаса. Хината же замерла на месте, словно превратившись в соляной столп, с широко открытым ртом, и её персиковые, всегда такие ясные глаза на мгновение стали размером с десертные блюдца. Вся та спокойная, мягкая решимость, которую Ада так высоко оценила несколькими минутами ранее, под воздействием словесной бомбардировки временно капитулировала перед волной чистого, незамутненного, тотального смущения.       — С-свадьба?! — наконец удалось выдавить ей, и её голос сорвался в верхний регистр на полуслове. — Ада-чан, мы... мы ведь ещё даже школу не закончили! То есть, разумеется, я, как любая девушка, допускала такие мысли в теории, но... но это ведь настолько далекая перспектива, и это так ответственно, и...       — Хина! — взвыл блондин, не поднимая головы и не демонстрируя миру своего пылающего лица. Голос его прозвучал глухо, придавленный рукавом пиджака. — Не поддавайся на её провокации! Она нас целенаправленно провоцирует, это же элементарная тактическая ловушка! Ада с чувством глубочайшего удовлетворения откинулась на спинку стула, принимая свою маленькую, но совершенно безусловную победу. Её улыбка стала шире, и она с искренним наслаждением констатировала про себя, что напряжение, до этого момента сквозившее в её собственной душе, наконец-то отступило, рассосалось, словно утренний туман. Давно она не получала такого чистого, незамутненного, терапевтического удовольствия от простого, ни к чему не обязывающего человеческого общения. Без каких-либо скрытых интриг, без завуалированных угроз, без многослойных, отравленных подтекстов. Она уже приоткрыла рот, намереваясь сказать что-то ещё — возможно, вновь смутить их или, напротив, перевести разговор в нейтральное русло. Но в этот самый момент мир вокруг неё предательски, тошнотворно качнулся, выбивая почву из-под ног. Это произошло без какого-либо предупреждения, без предвестий, как случаются землетрясения или внезапные, ослепляющие приступы мигрени, отключающие сознание. Реальность перед глазами Ады на одно головокружительное, бесконечно малое, растянутое в субъективном восприятии мгновение треснула, словно идеально отшлифованное стекло, по которому со всей дури ударили закаленным молотком. Прямо посреди уютного, залитого мягким, теплым светом зала «Le Petit Palais», между столиком с недоеденными остатками завтрака и переливающейся хрустальной люстрой, возник провал — зияющая, чёрная трещина в самой ткани настоящего, — и оттуда, из этой бреши в реальности, стремительным, удушающим потоком хлынули воспоминания. Нет, не те воспоминания, что по праву принадлежали Уэно Аде — наследнице клана, расчетливому тактику, девушке, рожденной и выросшей в этом мире. Это были другие, чужеродные, паразитические образы, принадлежавшие той, кем она была раньше, в иной, невообразимо далекой и жестокой жизни. Той, что звалась Владой. Перед внутренним взором, заслоняя собой реальный мир, пронеслась картина, вырванная из контекста самым грубым, травматичным образом: дрожащие, испачканные в чём-то темном, густом и отвратительно липком длинные, изящные пальцы. Её собственные пальцы. Кровь — старая, успевшая запечься и почернеть под ногтями, и свежая, всё еще сохраняющая неестественное, животное тепло, стекающая тонкими, извилистыми струйками по линиям судьбы на раскрытой ладони. Тяжёлое, рваное, сиплое дыхание, отдающееся в висках оглушительным набатом — она задыхалась, ей катастрофически, панически не хватало воздуха. Запах. Этот запах она не смогла бы забыть, даже если бы захотела стереть его из памяти, как ни старалась: металлический, тошнотворно-соленый, проникающий в каждую пору кожи, оседающий на корне языка и заставляющий желудок сжиматься в неконтролируемом рвотном спазме. А потом — глаза. Её собственные, широко распахнутые, неестественно, пугающе большие светло-карие глаза, на самом дне которых плескался безбрежный, темный океан безумия. Зрачки были расширены до самого предела, до того состояния, когда радужка кажется лишь тонким, почти незаметным ободком, и в этих двух чёрных безднах отражалось нечто такое, чему не существовало названия в человеческом языке. Тело Влады сотрясала крупная дрожь — результат запредельного выброса адреналина в кровь; светлые, шелковистые волосы безнадежно испачкались и слиплись мокрыми, тёмными от крови прядями. А на неё саму смотрели — не мигая, стеклянно и безжизненно — две пары застывших, мёртвых глаз. Она знала эти глаза. Знала на каком-то глубинном, интуитивном уровне, но не могла, как ни силилась, вспомнить, кому именно они принадлежали. Сквозь гулкую, вибрирующую пелену травматических воспоминаний прорвался нежный, обманчиво спокойный, вкрадчивый женский шепот, прозвучавший в голове подобно похоронному звону:       — Ты забываешься, Влада. Ты снова позволяешь себе забываться... Видение схлынуло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя звенящий, абсолютный вакуум — ледяную, гулкую пустоту, в которой тонули, становились неразборчивыми и далекими все звуки внешнего мира. Ада резко, конвульсивно выпрямилась на стуле, и всё её лицо буквально на глазах утратило любые краски жизни, став белее той самой накрахмаленной до хруста льняной скатерти, на которую она сейчас инстинктивно, ища хоть какую-то физическую опору, опиралась внезапно ослабевшей ладонью. Сердце гулко, болезненно бухнуло где-то в районе горла, перекрывая дыхательные пути, а по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног, прокатилась мощная, крупная, совершенно неконтролируемая волна дрожи — той самой предательской дрожи, которую она не позволяла себе с того самого момента, как впервые взяла в руки катану и дала себе клятву никогда, ни при каких обстоятельствах больше не быть слабой. Тремор прошел от напряженных плеч до самых кончиков пальцев, заставив её здоровую руку инстинктивно сжаться в кулак с такой силой, что побелели костяшки. Кофейная ложечка, безмятежно лежавшая на блюдце, отозвалась на эту вибрацию тихим, жалобным звяканьем. Девушка медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, подняла руки на уровень глаз и уставилась на собственные пальцы, ожидая увидеть их именно такими, какими их запечатлела память: липкими, перемазанными в багровом, источающими тяжелый запах железа.       — Ада-чан? — голос Хинаты донесся до неё словно сквозь многометровую толщу воды, через ватное одеяло — приглушенный, искаженный, наполненный испугом и оттого кажущийся невероятно далеким. — Ада-чан, что с тобой происходит? Ты вся побелела, на тебе буквально лица нет... Тебе плохо?       — Эй, Ада! — Такемичи, мгновенно отбросив всякие мысли о своем недавнем смущении и ревности, как нечто абсолютно несущественное, резко приподнялся со своего места, и его лицо исказила неприкрытая, острая тревога. Он тоже заметил — не мог не заметить — эту внезапную, разительную и пугающую перемену в её облике. В его глазах читалось то самое хорошо знакомое ей выражение, которое обычно предшествовало его самым необдуманным, но неизменно искренним порывам — отчаянное, почти инстинктивное желание немедленно что-то предпринять, вмешаться, спасти, защитить любой ценой.       — Ты вся дрожишь! Что случилось? Скажи что-нибудь! Нужно вызвать врача? Мне немедленно позвать Танаку-сана? Хината, движимая каким-то невероятным, почти экстрасенсорным женским чутьем и не раздумывая ни секунды, уже покинула своё место. Девушка стремительно присела на корточки прямо возле её стула, оказавшись в опасной близости к той невидимой, но плотной ауре угрозы, которая сейчас, в этот момент уязвимости, особенно интенсивно исходила от Ады. Не боясь, игнорируя любые инстинкты самосохранения, она мягко, но при этом на удивление крепко и уверенно взяла её ледяную, безвольную, сотрясаемую крупной дрожью руку в свои тёплые, надежные ладони, даря простое, но жизненно необходимое сейчас тепло.       — Ада-чан, посмотри на меня, — её голос звучал на удивление тихо и спокойно, но в нём не было и тени паники или растерянности — лишь уверенная, сосредоточенная настойчивость человека, который точно знает алгоритм действий в кризисной ситуации и не позволит эмоциям взять верх. — Ты здесь, в кафе, в безопасности, вместе с нами. Всё хорошо. Слышишь меня? Всё в порядке. Просто дыши. Сделай вдох и выдох, сконцентрируйся на моем голосе. Сознание Ады, всё ещё балансирующее на грани между травматичным прошлым и уютной реальностью кафе, совершило резкий, почти физически ощутимый рывок. Голос Хинаты — мягкий, но настойчивый, проникающий сквозь ватную пелену паники — стал тем самым якорем, за который можно было зацепиться. Девушка моргнула раз, другой, чувствуя, как жгучие, непрошеные слёзы, вставшие в глазах пеленой, отступают, впитываясь обратно, словно влага в сухой песок. Она смотрела на свои руки — всё ещё дрожащие, но чистые. Никакой крови. Никаких липких, багровых разводов на коже. Только серебряные кольца, тускло мерцающие в свете хрустальной люстры, и аккуратный, девственно-белый бинт, выглядывающий из-под манжеты рубашки. Это было здесь. Это было сейчас. А то, другое — оно осталось в прошлом, в той жизни, которая больше никогда не должна была вернуться. Уэно глубоко, судорожно вдохнула — так, словно только что вынырнула с многометровой глубины, — и медленно, с видимым, почти физическим усилием, заставила себя поднять голову. Её тёмно-красные, ещё влажные от пережитого шока глаза встретились с персиковыми, полными тревоги глазами Тачибаны. В этом взгляде, протянувшемся между ними, словно натянутая до предела струна, читалась безмолвная, но отчётливая благодарность. Хината не отшатнулась. Не испугалась. Не стала звать на помощь. Она просто была рядом — тёплая, надёжная, настоящая. А затем произошло то, что Ада умела делать лучше всего. То, чему её научили годы жизни в мире, где слабость приравнивалась к смертному приговору. Она натянула на лицо маску. Это произошло почти мгновенно — со скоростью, которая со стороны могла бы показаться сверхъестественной. Её спина выпрямилась, обретая ту самую аристократическую, хищную осанку, которая была её визитной карточкой. Дрожь в руках унялась, будто её и не было вовсе. На белых как мел щеках проступил румянец — правда, пока ещё слишком яркий, лихорадочный, но уже достаточный, чтобы сгладить впечатление от недавней бледности. А на губах, тронутых тёмно-красной помадой, расцвела улыбка — та самая, лукавая и уверенная, которая, словно по волшебству, должна была убедить окружающих, что ничего экстраординарного не произошло.       — Ну-ну, — произнесла она низким, обволакивающим голосом, в котором уже не осталось и следа недавней слабости — лишь тщательно дозированная, наигранная беспечность. Она осторожно, почти нежно высвободила свою ладонь из тёплых, успокаивающих рук Хинаты и ободряюще похлопала девушку по плечу. — Прекратите панику, вы двое. У вас сейчас такие лица, будто вы привидение увидели. Честное слово, не стоит так волноваться.       — Но Ада-чан... — начала было Хината, и её брови всё ещё были тревожно сдвинуты к переносице, а пальцы, лишившись ладони Ады, нервно теребили край скатерти.       — Никаких «но», — мягко, но категорично перебила её Ада, подкрепляя свои слова тем самым взглядом, который не терпел возражений и которым она обычно усмиряла зарвавшихся подчинённых.       — Со мной всё в полнейшем порядке. Просто... — она на мгновение запнулась, подыскивая максимально правдоподобное, приземлённое объяснение. — Просто резко упало давление. Знаешь, бывает такое — особенно после нескольких дней вынужденного заточения в четырёх стенах. Организм отвыкает от нагрузок, а потом раз — и протестует. Это совершенно нормально. Со мной такое случалось и раньше, поверь.       — Давление? — Такемичи, всё ещё стоявший на ногах в боевой готовности, недоверчиво прищурился. Выглядел он при этом до смешного серьёзным — этакий маленький, встревоженный цепной пёс, готовый в любую секунду броситься на невидимого врага. — Ты уверена? Ты побелела так, что я уж было подумал...       — Ханагаки, — Ада перевела на него взгляд, и в её голосе прорезались те самые нотки лёгкого, ни к чему не обязывающего подтрунивания, которые всегда безотказно действовали на этого парня, сбивая его с толку и переключая внимание. — Твоя суперспособность — бросаться в самое пекло и переписывать реальность, а не ставить медицинские диагнозы. Оставь это профессионалам. А пока ты не выучился на врача, просто поверь мне на слово: я в порядке. Более чем. Она картинно, с преувеличенной грацией, поправила волосы, откинув чёлку с левого глаза ровно настолько, чтобы продемонстрировать, что даже этот, обычно скрытый, глаз смотрит ясно и осмысленно. Затем, подавшись вперёд, она подхватила с блюдца свою кофейную ложечку и принялась небрежно вертеть её в пальцах, словно это был не столовый прибор, а миниатюрный дирижёрский жезл.       — Знаете, что мне сейчас нужно для полного восстановления? — спросила она, и в её голосе зазвучали тёплые, заговорщицкие интонации. — Ещё десертов. Много. Целую гору. Потому что сладкое, как известно любому уважающему себя гурману, — лучшее лекарство от любых проблем с давлением. И вообще от любых проблем.       — Но... — Хината всё ещё колебалась, и её персиковые глаза продолжали изучать лицо Ады с той тщательностью, которая выдавала в ней человека, привыкшего заботиться о других и не принимающего поверхностные отговорки за чистую монету. — Ты правда хорошо себя чувствуешь? Может, нам всё-таки стоит вызвать кого-нибудь? Или хотя бы отвезти тебя домой?       — Домой? — девушка театрально, с показным ужасом прижала здоровую руку к груди, туда, где под тёмно-красным шёлком рубашки ровно и уверенно билось сердце.       — И пропустить всё самое интересное? Ни за что. Я, можно сказать, только начала получать удовольствие от нашей встречи. К тому же, — она озорно, почти по-мальчишески подмигнула Хинате, — если я сейчас вернусь в особняк, Каору мне голову оторвёт за то, что я нарушила его строжайший наказ «не перетруждаться». Так что давайте просто сделаем вид, что этого маленького инцидента никогда не было, и продолжим. Идёт? Хината несколько долгих, томительных секунд вглядывалась в её лицо — искала там следы фальши, трещины в маске, намёк на то, что за этой показной бодростью скрывается нечто более глубокое и тёмное. Но брюнетка держала лицо безупречно. Её улыбка не дрогнула, взгляд оставался ясным и сосредоточенным, а пальцы, всё ещё игравшие с ложечкой, двигались уверенно и точно. В конце концов Тачибана слабо, чуть заметно улыбнулась — той самой мягкой, понимающей улыбкой, которая была свойственна ей одной.       — Ну хорошо, — произнесла она, наконец поднимаясь с корточек и возвращаясь на своё место. Её голос звучал спокойно, но в нём всё ещё слышались нотки материнской заботы. — Если ты так настаиваешь... Но всё равно, Ада-чан, пожалуйста, будь осторожна. Давление — это серьёзно, что бы ты ни говорила. Я знаю, потому что у моей мамы тоже бывают такие приступы. Иногда за ними могут скрываться вещи куда более опасные, чем простая усталость. Не стоит пренебрегать своим здоровьем. Ада на мгновение замерла, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на уважение — глубокое, искреннее. Эта девушка не просто приняла её версию за чистую монету. Она поняла, что за ней что-то стоит, но у неё хватило такта и мудрости не давить, не требовать объяснений, не лезть в душу. Вместо этого она просто предложила поддержку — мягко, ненавязчиво, с той деликатностью, которая свойственна лишь по-настоящему чутким людям.       — Обещаю, — ответила девушка, и впервые за последние несколько минут её голос прозвучал совершенно искренне, без тени наигранности. — Я буду осторожна. Спасибо тебе, Хина-чан. Такемичи, всё это время переводивший взгляд с одной девушки на другую с выражением крайней озадаченности, наконец тоже опустился на свой стул. Однако расслабленным он не выглядел. Его брови оставались сдвинутыми к переносице, а пальцы нервно барабанили по столешнице, выдавая напряжённую работу мысли. Он смотрел на Аду — но смотрел как-то иначе, не так, как раньше. В его глазах читалась не просто тревога, а нечто более глубокое: сосредоточенное, почти аналитическое размышление. Он, со своим уникальным, хоть и хаотичным опытом путешественника во времени, слишком хорошо знал, что случайности не случайны. Что за каждым «внезапным» приступом, за каждой «случайной» слабостью может скрываться нечто куда более зловещее — отголосок будущего, эхо ещё не случившейся трагедии, предвестник грядущих событий. Ада буквально физически ощущала, как в его голове вращаются шестерёнки, сопоставляя факты, анализируя её поведение, пытаясь сложить разрозненные кусочки пазла в единую картину.       — Такемичи, — окликнула она его, и в её голосе прозвучали те самые властные, командирские нотки, которые безотказно действовали на этого парня, мгновенно выдёргивая его из пучины размышлений. — Прекрати сверлить во мне дыру взглядом. Ты меня нервируешь. Лучше скажи, вы с Хинатой наелись или готовы осилить ещё что-нибудь?       — Э-э-э... — он часто заморгал, возвращаясь к реальности. — Ну, вообще-то... я, наверное, уже сыт...       — Отлично, — красноглазая решительно хлопнула в ладоши, и от этого неожиданного звука оба её собеседника вздрогнули. — Значит, переходим к следующему этапу операции. Она подозвала официанта — того самого подтянутого, безупречно вышколенного мужчину в чёрном жилете, который обслуживал их с самого начала. Тот материализовался возле столика практически мгновенно, словно всё это время ждал за ближайшей колонной.       — Танака-сан, — обратилась к нему Ада с той лёгкой, непринуждённой фамильярностью, которая выдавала в ней постоянного клиента, — будьте так любезны. Мы бы хотели заказать ещё десертов. Много десертов. И не только для нас. Она взяла в руки меню — увесистую, обтянутую тиснёной кожей папку — и принялась перелистывать страницы с той сосредоточенной деловитостью, с какой полководец изучает карту предстоящего сражения. Её палец, украшенный массивным серебряным кольцом, скользил по строкам, и она то и дело одобрительно кивала, обнаруживая очередную позицию, достойную её внимания.       — Итак. Начнём с макаронс, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Полный ассортимент из двенадцати вкусов. Фисташковые, малиновые, шоколадные с солёной карамелью, лимонные, кофейные, лавандовые... все, что у вас есть. Затем — дюжину мини-тарталеток с заварным кремом и свежими ягодами. Два куска вашего фирменного чизкейка «Нью-Йорк» — того самого, с маракуйей. И, пожалуйста, ещё четыре порции ваших коронных кружевных блинчиков — тех самых, что мы уже пробовали. Только на этот раз каждую порцию упакуйте в отдельный контейнер. Она сделала паузу, прищурившись, и добавила: — Контейнеры должны быть не обычные, а ваши фирменные — те красивые, перламутровые, с золотым тиснением и атласными ленточками. Я знаю, что они у вас есть, Танака-сан. Не надо делать вид, что это не так. Метрдотель, давно привыкший к экстравагантным запросам молодой госпожи Уэно, лишь слегка поклонился и позволил себе едва заметную, понимающую улыбку.       — Сию минуту, госпожа. Будет исполнено в лучшем виде. Когда он удалился, Такемичи изумлённо уставился на Аду, забыв закрыть рот. Его глаза, увеличенные стёклами солнцезащитных очков, которые он так и не снял за всё время пребывания в кафе, стали похожи на два блюдца.       — Ада-чан... — пробормотал он, запинаясь. — Зачем так много? Мы же... мы же не съедим столько!       — Разумеется, не съедите. По крайней мере, не здесь и не сейчас, — терпеливо, словно объясняя очевидное несмышлёнышу, ответила она.       — Первый контейнер, — она принялась загибать пальцы, пересчитывая, — для Хинаты. Она заслужила его уже хотя бы за то, что терпит тебя. Второй — для тебя, мой дорогой герой, чтобы ты мог восстанавливать силы после очередного эпичного падения лицом в асфальт. Третий — для моего дражайшего братца Каору. Он сейчас в Йокогаме, на бесконечных совещаниях, и я точно знаю, что он забывает нормально питаться, когда погружается в работу. А четвёртый... Она выдержала эффектную паузу, и в её глазах заплясали те самые хитрые, опасные искорки, которые не предвещали ничего хорошего.       — А четвёртый — для Кен-куна. Дракена. В больницу. Он там, наверное, совсем заскучал на своей больничной диете, бедолага. Больничная еда, как известно, отвратительна — пресная, безвкусная, лишённая какой-либо радости. А эти блинчики, смею вас заверить, способны поднять настроение даже самому суровому, покрытому татуировками вице-командиру преступного синдиката. Я знаю, о чём говорю. Такемичи часто-часто заморгал, переваривая услышанное. Его губы беззвучно зашевелились, повторяя последние слова Ады. В его голове, по всей видимости, происходила сложная внутренняя борьба: с одной стороны, он прекрасно знал, что спорить с Уэно Адой, когда она входила в этот свой «режим хозяйки положения», было абсолютно бесполезно и потенциально опасно для здоровья; с другой — его врождённая, въевшаяся в подкорку вежливость и скромность продолжали отчаянно сопротивляться.       — Но... — выдавил он наконец, — но столько еды... это, наверное, ужасно дорого! Мы правда не можем...       — Мичи, — Ада наклонилась вперёд и посмотрела ему прямо в глаза — сквозь стёкла его дурацких фиолетовых очков, сквозь всю его напускную браваду и нелепый наряд «крутого парня». Её голос звучал тихо, но в нём была та самая, не терпящая возражений сталь, которая заставляла замолкать даже самых отчаянных спорщиков.       — У меня личный счёт в трёх банках. Мой клан контролирует несколько районов Токио. Я могу купить это кафе целиком вместе со всем персоналом, метрдотелем, кондитером и рецептами, и даже не замечу разницы в балансе. Так что, пожалуйста, окажи мне любезность — просто прими этот подарок и перестань спорить. Для меня это сущая мелочь. А для тебя... — она слегка смягчилась, и её губы тронула тёплая, почти материнская улыбка. — Для тебя это просто знак моей благодарности. За то, что ты сделал для меня четвёртого августа. И за то, что ты — это ты. Повисла тишина. Хината, наблюдавшая за этой сценой, прижала ладонь к губам, пряча улыбку. В её глазах блестели слёзы — но это были хорошие, светлые слёзы умиления. А Такемичи, побеждённый окончательно и бесповоротно, лишь молча кивнул и, кажется, стал даже немного ниже ростом, втянув голову в плечи от переполнявшего его смущения.       — Вот и славно, — заключила девушка, вновь откидываясь на спинку стула с видом абсолютного, ничем не омрачённого удовлетворения. Она взяла в руки свою чашку с остывшим кофе, сделала глоток и, глядя поверх ободка на своих друзей, добавила: — А теперь, пока Танака-сан собирает наш заказ, предлагаю скоротать время и поболтать о чём-нибудь менее серьёзном. Хина-чан, расскажи мне: каково это — каждый день наблюдать за тем, как этот оболтус тренируется изображать крутого парня? Это, должно быть, очень забавное зрелище.       — Эй! — возмутился Такемичи, но его протест утонул в звонком, счастливом смехе Хинаты, который разнёсся по залу «Le Petit Palais», заставив пожилую пару в углу добродушно улыбнуться. И в этот момент Ада, всё ещё ощущая лёгкую, едва заметную дрожь в кончиках пальцев — призрак недавнего кошмара, — поняла, что всё сделала правильно. Что этот завтрак, эта встреча, эти люди — именно то, что было ей нужно. Не только для того, чтобы отвлечься от мрачных пророчеств и политических интриг, но и для того, чтобы напомнить себе, за что именно она сражается. И почему это стоит того. Время за столиком у эркерного окна потекло совершенно иначе — мягко, обволакивающе, словно тёплая патока. После того как напряжение, вызванное внезапным приступом Ады, окончательно рассеялось, а Ханагаки перестал сверлить её подозрительным, аналитическим взглядом, атмосфера в кафе стала почти домашней. За окном, во внутреннем дворике, нимфа из серого камня продолжала лить свою бесконечную серебристую струйку в чашу фонтана, а граммофон в углу зала сменил пластинку — теперь из медного раструба лилась негромкая, ненавязчивая джазовая мелодия, создающая идеальный звуковой фон для непринуждённой беседы. Хината, окончательно оправившись от смущения, вызванного комплиментами Ады и разговорами о свадьбе, оказалась на удивление разговорчивой и остроумной собеседницей. В ней не было и тени той приторной, неестественной слащавости, которую Уэно подсознательно ожидала увидеть в «идеальной девушке главного героя». Напротив, Тачибана говорила просто, но метко; её наблюдения за жизнью, за людьми, за Такемичи в частности, были полны мягкого, но безошибочного юмора. Она рассказывала об их школьных буднях — о том, как Такемичи однажды пытался произвести на неё впечатление, вызвавшись участвовать в школьном турнире по баскетболу, но в решающий момент споткнулся о шнурки и упал лицом прямо в торт, который приготовили болельщицы. Об их первом, катастрофически неловком свидании в парке аттракционов, где он, пытаясь выглядеть смелым, сел на самый страшный аттракцион, а потом полчаса не мог отойти, сжимая в побелевших пальцах бумажный пакетик.       — Он тогда был такого зелёного цвета, — со смехом вспоминала Хината, прикрывая рот ладошкой, — что я всерьёз подумывала вызывать скорую. Но он всё равно отказывался уходить, потому что «настоящий мужчина не сдаётся». И в итоге я вела его домой, а он бледный, шатающийся, но упрямо твердил, что отлично провёл время.       — Это было не самое моё удачное решение, — пробормотал парень, багровея до корней волос и утыкаясь взглядом в свою опустевшую тарелку. — Но я правда думал, что тебе понравится...       — Мне понравилось, дурак, — мягко перебила его девушка. — Мне всегда всё нравится, когда ты рядом. Ада слушала эти истории, и на её губах — на этот раз совершенно искренне, без тени наигранности — расцветала тёплая, понимающая улыбка. Она ловила себя на мысли, что эти двое напоминают ей персонажей какого-то доброго, уютного аниме-сериала, который она, возможно, смотрела бы долгими бессонными ночами, если бы её жизнь не была похожа на бесконечный криминальный триллер. В их мире — мире Хинаты и Такемичи — не было места мафиозным разборкам, политическим интригам, кровавым переворотам и пророчествам о конце света. Там были школьные турниры, неловкие свидания, букеты полевых ромашек, смущённые улыбки и тихое, безусловное счастье. И именно этот мир Уэно поклялась защищать — любой ценой, невзирая на последствия. В свою очередь она, раз уж атмосфера за столом стала столь доверительной, позволила себе немного приоткрыть завесу над собственной жизнью. Разумеется, она не стала вдаваться в подробности криминальной деятельности клана или описывать детали недавних боевых столкновений, но рассказала забавные истории из своего детства — вернее, из детства оригинальной Уэно Ады, которое она помнила так же ясно, как и своё собственное. О том, как подростковый Каору, которому тогда было лет пятнадцать, пытался научить её, пятилетнюю, кататься на велосипеде, но в итоге она въехала прямо в пруд с карпами, утянув за собой и брата. О том, как она однажды, назло строгому деду, перекрасила волосы в ярко-синий цвет — и ходила так целую неделю, пока краска не начала смываться, оставляя на подушках причудливые лазурные разводы. О том, как они с Каору тайком от взрослых сбежали на фестиваль фейерверков и заблудились в толпе, а потом полночи искали дорогу домой, держась за руки и стараясь не показывать друг другу своего страха.       — Твой брат... — Хината задумчиво коснулась губами края своей чашки с латте. — Он, наверное, очень тебя любит. Я слышала, что он — один из самых влиятельных людей в регионе, но ты говоришь о нём так... по-домашнему.       — Као, — девушка сделала короткую паузу, и её взгляд на мгновение затуманился, устремившись куда-то вдаль, поверх голов её собеседников, — это единственный человек в этом мире, ради которого я, не раздумывая, отдам собственную жизнь. И я знаю, что он сделает то же самое для меня. Мы с ним... мы прошли через такое, что большинство людей не пережили бы. И то, что мы всё ещё вместе, всё ещё держимся — это само по себе чудо. Она моргнула, возвращаясь к реальности, и улыбнулась — на этот раз чуть грустно, но тепло.       — Впрочем, не будем о грустном. У нас сегодня исключительно позитивная повестка дня. Сладкое, друзья и... скоро ещё и визит в больницу, где нас ждёт наш доблестный вице-командир Тосвы.       — Кстати, о друзьях... — Хината вдруг подалась вперёд, и в её персиковых глазах зажёгся особый, решительный огонёк — тот самый, который Ада успела заметить ещё в первые минуты знакомства. Огонёк, свидетельствующий о том, что за мягкой, нежной внешностью скрывается характер, способный на смелые, спонтанные поступки.       — Ада-чан, я хотела кое-что предложить. Только, пожалуйста, не сочти это навязчивостью или... не знаю... чрезмерной фамильярностью. Просто... Она на мгновение запнулась, и её щёки вновь окрасились тем самым очаровательным румянцем, который, казалось, был её фирменной чертой.       — Просто ты мне очень, очень понравилась, — выпалила она на одном дыхании, словно прыгая в ледяную воду. — Не только потому, что ты спасла Такемичи-куна, хотя за это я тебе благодарна до конца своих дней. А потому, что ты... ты настоящая. Ты не играешь, не притворяешься, не пытаешься казаться лучше или хуже, чем ты есть. Ты смотришь на мир прямо, говоришь честно и не боишься быть сильной. Я таких людей, как ты, ещё никогда не встречала. И я... я была бы очень счастлива, если бы мы могли стать... подругами? Настоящими подругами, я имею в виду. На несколько секунд за столиком воцарилась абсолютная тишина. Такемичи замер с открытым ртом, и его голова, словно на шарнирах, повернулась от Хинаты к Аде, а затем обратно. Было видно, что он не ожидал такого поворота, но в его глазах, помимо удивления, читалась и робкая, сдерживаемая надежда. Ада же испытала странное, почти забытое чувство. Где-то глубоко в груди, под слоем защитной брони, которую она выстраивала годами, что-то дрогнуло. Ей предлагали дружбу — просто так, без скрытых мотивов, без расчёта на выгоду, без страха перед её статусом или тёмным прошлым. Хината смотрела на неё открыто, ясно, и в её взгляде плескалась та самая безусловная, чистая симпатия, которую невозможно подделать никакими актёрскими ухищрениями. Ада медленно, почти торжественно отложила в сторону кофейную ложечку, которую до этого продолжала машинально вертеть в пальцах. Она перевела взгляд на девушку — долгий, изучающий, но при этом невероятно тёплый. Затем её губы, тронутые тёмно-красной помадой, изогнулись в нежной, искренней улыбке — той самой, которую она приберегала исключительно для самых близких людей и которая делала её суровое, опасное лицо почти детским, беззащитным.       — Хина-чан, — произнесла она низким, обволакивающим голосом, в котором больше не было ни стали, ни холода, ни привычного командирского металла — только мягкость и тепло.       — Ты даже не представляешь, насколько приятно мне это слышать. В моём мире... в том мире, где я обычно вращаюсь, слово «дружба» — это либо разменная монета, либо прикрытие для скрытых манипуляций. Настоящие друзья, которые готовы быть рядом не ради выгоды, а просто потому, что ты — это ты, встречаются там исчезающе редко. И то, что ты предлагаешь мне свою дружбу сейчас, здесь, за этим столом... — она сделала короткую паузу, и её глаза блеснули в свете хрустальной люстры. — Это, пожалуй, один из самых ценных подарков, которые я когда-либо получала. И я с радостью его принимаю. Она протянула через стол свою здоровую руку — ту самую, что не была перевязана бинтом, — и её пальцы, унизанные массивными серебряными кольцами, мягко, но уверенно обхватили маленькую, тёплую ладонь Хинаты.       — Давай будем подругами, Хина-чан. Настоящими. Глаза Тачибаны наполнились слезами — на этот раз самыми настоящими, горячими, катящимися по щекам крупными, прозрачными каплями. Она часто-часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, и её пальцы ответно сжали руку брюнетки с той крепкой, искренней силой, на которую только была способна эта хрупкая, но удивительно стойкая девушка.       — О боже... — пробормотал Ханагаки, наблюдая за этой сценой с выражением полнейшего, абсолютного обалдения на лице. — Я... я сейчас тоже заплачу, честное слово. Это так трогательно, что я просто... просто...       — Только попробуй, — Уэно метнула в него шутливо-грозный взгляд поверх плеча Хинаты, не выпуская, впрочем, её ладони из своей руки. — Если ты начнёшь рыдать прямо здесь, я скажу Танаке-сану, что тебе нужно подавать десерты отдельно, в углу, как самому эмоционально нестабильному посетителю.       — Я не рыдаю! — возмутился он, торопливо протирая глаза тыльной стороной ладони. — Просто... просто что-то в глаз попало. Пылинка.       — Ну конечно, — фыркнула Ада, и обе девушки — и Хината, и она сама — рассмеялись практически одновременно. Этот смех, искренний и лёгкий, окончательно развеял последние остатки напряжения, висевшие в воздухе после её недавнего приступа.       — Ада-чан, — Хината, успокоившись и промокнув глаза бумажной салфеткой, с надеждой заглянула ей в лицо. — А можно... можно я попрошу у тебя номер телефона? Чтобы мы могли списаться, созвониться... Ну, как нормальные подруги. Я не буду надоедать, обещаю! Просто... просто иногда хочется поделиться чем-то хорошим, или спросить совета, или просто поболтать ни о чём. А с тобой, я чувствую, болтать будет невероятно интересно.       — Конечно, — Ада, не раздумывая ни секунды, потянулась к своей элегантной чёрной сумочке, лежавшей на соседнем стуле. На замке мелодично звякнул серебряный брелок — кошка и крест. Она извлекла смартфон, разблокировала экран привычным, отработанным движением и открыла список контактов.       — Диктуй свой номер. И не бойся надоедать — ты не представляешь, сколько свободного времени у меня появляется в перерывах между заседаниями клана и прочими скучными мероприятиями. Твои сообщения будут для меня глотком свежего воздуха. Хината, всё ещё слегка дрожащими от переполнявших её эмоций пальцами, продиктовала номер. Ада внесла его в память телефона и на мгновение задумалась, глядя на пустое поле «Имя контакта». Затем её губы тронула та самая лукавая, предвкушающая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего для объекта её внимания. Её пальцы быстро, уверенно застучали по экрану, выбивая короткую, но выразительную подпись.       — Готово, — объявила она и с лёгким, почти детским удовольствием продемонстрировала экран Хинате. Там, под свежесозданным контактом, красовалась надпись: «Очаровашка Хина».       — Очаровашка?! — девушка вспыхнула до корней волос, но в её глазах при этом плясали искорки счастливого смеха. — Ада-чан, ну что ты такое говоришь! Я вовсе не...       — Не спорь, — отрезала Ада с наигранной строгостью. — Я в этом кафе пока что главный эксперт по комплиментам. И моё экспертное заключение таково: ты — очаровашка. Точка. Обжалованию не подлежит.       — Тогда я тоже... — Тачибана, всё ещё пунцовая, но преисполненная решимости, достала свой собственный телефон — простенький, но ухоженный, с маленьким брелоком в виде розового кролика на ремешке. Она быстро нашла только что сохранённый номер и с сосредоточенным, почти торжественным выражением лица принялась вбивать имя. Закончив, она показала экран Аде. Там значилось: «Ада-чан». И изящное сердечко около имени.       — Ты не возражаешь? — с лёгкой тревогой спросила она. — Я не стала писать «Уэно» или что-то официальное... Мне кажется, для подруги это было бы слишком... отстранённо. Ада посмотрела на экран, на эти простые, незамысловатые символы — её имя, ласковый суффикс «-чан», маленькое, аккуратное сердечко, — и почувствовала, как где-то глубоко внутри, в той самой потаённой части души, которую она так тщательно оберегала от посторонних, разливается густое, концентрированное тепло. Сердечко. Простое, незамысловатое, почти детское. И вместе с тем — невероятно искреннее. В её мире, мире холодного расчёта и политических альянсов, никто и никогда не добавлял сердечек к её имени.       — Не возражаю, — тихо ответила она, и её голос на мгновение утратил привычную бархатистую уверенность, став мягче, уязвимее. — Это... очень мило, Хина-чан. Правда. Спасибо. В этот самый момент, будто повинуясь беззвучной команде какого-то высшего режиссёра, возле их столика вновь материализовался Танака-сан. Он был не один — двое официантов в безупречных белых перчатках несли вслед за ним четыре объёмных, изящных бумажных пакета. Пакеты были не обычными крафтовыми сумками, а настоящими произведениями искусства: плотная, перламутровая бумага глубокого кремового оттенка, золотое тиснение с логотипом «Le Petit Palais», укреплённые дно и ручки, перевитые атласными лентами цвета топлёного молока. Из каждого пакета выглядывал уголок фирменного контейнера — матового, с золотым ободком и эмблемой кафе на крышке.       — Ваш заказ, госпожа Уэно, — произнёс метрдотель с тем особым, почтительным поклоном, который приберегал исключительно для самых уважаемых клиентов.       — Четыре порции кружевных блинчиков в фирменных контейнерах, ассортимент макаронс, мини-тарталетки с заварным кремом, чизкейк «Нью-Йорк» — всё, как вы и просили. Кроме того, — он сделал элегантный жест рукой, и один из официантов шагнул вперёд, аккуратно помещая на стол дополнительный поднос, — заведение позволяет себе преподнести вам и вашим гостям небольшой комплимент. Четыре стаканчика нашего фирменного карамельного латте — строго по количеству контейнеров. Надеюсь, вам понравится. На подносе, источая тонкий, божественный аромат свежесваренного кофе, карамели и сливок, выстроились в ряд четыре аккуратных закрытых стаканчика с герметичными крышечками. На каждом красовалась миниатюрная этикетка с золотым тиснением и крошечным изображением чашки, от которой поднимался стилизованный пар.       — О-о-о... — выдохнула Хината, не в силах отвести взгляд от этого великолепия. Её глаза, всё ещё влажные после недавних слёз, сияли, как у ребёнка, обнаружившего под рождественской ёлкой гору подарков. — Какая красота... Ада-чан, это просто невероятно. Я даже не знаю, как тебя благодарить.       — Никак, — отрезала брюнетка, поднимаясь со своего места. Она взяла два пакета — те, что стояли ближе всего к ней, — и с лёгкой, непринуждённой грацией вручила их Хинате и Такемичи. — Просто наслаждайтесь. И помните: кофе нужно выпить, пока горячий. Остывший латте — это преступление против гастрономии. Такемичи, получив свой пакет, уставился на него с таким благоговейным трепетом, словно держал в руках не десерт, а священную реликвию. Он осторожно заглянул внутрь, и его лицо озарилось совершенно детским, неподдельным восторгом.       — Там... там ещё и визитная карточка лежит, — пробормотал он, извлекая из пакета маленький прямоугольник плотного картона с золотым обрезом. — «Le Petit Palais... всегда к вашим услугам». И с обратной стороны что-то написано от руки...       — Это личное приглашение от Танаки-сана, — пояснила Ада, бросив короткий, благодарный взгляд на метрдотеля. — Он очень щепетилен в вопросах клиентского сервиса. Теперь вы в базе постоянных посетителей, и в следующий раз вам предоставят скидку. Правда, Танака-сан?       — Истинная правда, госпожа, — подтвердил тот, почтительно склоняя голову. — Друзья госпожи Уэно — всегда желанные гости в нашем заведении. Хината, всё ещё не веря своему счастью, прижимала пакет к груди обеими руками, словно он был не просто упаковкой с десертами, а величайшим сокровищем. Её губы беззвучно шевелились, повторяя какие-то слова благодарности, но голос отказывался подчиняться, сдавленный переполнявшими её эмоциями. Такемичи же, напротив, уже полностью оправился от шока и теперь вертел свой пакет в руках, явно прикидывая, с какого именно десерта начнёт, когда доберётся до дома.       — И последнее, — Танака-сан с лёгким, едва уловимым щелчком раскрыл перед Адой изящную кожаную папку со счётом. — Итоговая сумма за сегодняшний заказ. Он назвал цифру. И в это мгновение время, казалось, остановилось. Хината, которая до этого улыбалась и нежно прижимала к груди свой драгоценный пакет, замерла соляным столпом. Её персиковые глаза, всегда такие ясные и тёплые, медленно, словно в каком-то сюрреалистическом фильме, начали увеличиваться в размерах, пока не стали похожи на два огромных, неверящих блюдца. Её губы беззвучно приоткрылись, и она издала тихий, едва слышный звук — нечто среднее между выдохом и подавленным писком. Такемичи, чьё внимание до этого было всецело поглощено созерцанием контейнера с блинчиками, закашлялся, поперхнувшись воздухом. Его фиолетовые солнцезащитные очки, так и не снятые за всё время пребывания в кафе, съехали на кончик носа, открывая широко распахнутые, полные панического неверия глаза.       — С-сколько?! — выдохнул он и тут же зашёлся в новом, ещё более сильном приступе кашля. Хината машинально похлопала его по спине, но сама при этом продолжала неотрывно смотреть на Аду с выражением священного ужаса пополам с благоговением.       — Это же... — прошептала она, наконец обретая дар речи, — это же как... это же, наверное, больше, чем моя мама зарабатывает за неделю... Ада-чан, мы не можем... мы правда не можем принять такой дорогой... Ада, наблюдавшая за их реакцией с выражением искреннего, почти кошачьего удовольствия, лишь легко, беззаботно улыбнулась. Она взяла со стола свою элегантную чёрную сумочку, извлекла из неё такой же чёрный, матовый кожаный бумажник и, не глядя на сумму, извлекла оттуда несколько крупных купюр.       — Пожалуйста, Танака-сан, — произнесла она, вкладывая деньги в подставленную папку и добавляя сверху ещё несколько банкнот — явно сверх названной суммы. — Остальное оставьте себе и передайте кондитеру. Его блинчики сегодня были выше всяких похвал. Метрдотель, чьё лицо на протяжении всего этого действа сохраняло безупречно вежливое, профессиональное выражение, позволил себе лишь мимолётную, благодарную улыбку — и то лишь уголками губ.       — Вы, как всегда, невероятно щедры, госпожа Уэно. От лица всего персонала «Le Petit Palais» примите нашу самую искреннюю благодарность. Мы будем с нетерпением ждать вашего следующего визита. И, разумеется, визитов ваших очаровательных друзей. Он поклонился — на этот раз чуть глубже, чем того требовал формальный этикет, — и бесшумно удалился, уводя за собой официантов. За столиком воцарилась звенящая, наполненная невысказанными эмоциями тишина.       — Ада-чан... — первой нарушила молчание Хината. Её голос дрожал, но в нём звучала не тревога и не стыд, а какое-то глубокое, сокровенное умиление. — Ты... ты действительно только что заплатила столько денег за наши десерты? И даже глазом не моргнула?       — Хина-чан, — Ада закрыла бумажник, убрала его обратно в сумочку и поправила рукав своей тёмно-красной рубашки. Её движения были неторопливыми, исполненными той особой, кошачьей грации, которая так контрастировала с бурлящей за окном энергией Сибуи. — Есть вещи, на которые деньги тратить не жалко. Вкусная еда. Хорошая компания. Улыбки друзей. Всё остальное — суета и тлен. И, поверь моему опыту, я знаю, о чём говорю. Она перевела взгляд на Такемичи, который всё ещё пребывал в состоянии лёгкого ступора, и добавила с уже знакомой ему лукавой усмешкой:       — Мичи-кун, закрой рот, пока туда не залетела муха. И надень наконец очки нормально, а то выглядишь так, будто тебя током ударило. У нас впереди ещё визит в больницу, и мне бы не хотелось, чтобы ты вошёл туда с выражением лица человека, только что пережившего контакт с инопланетянами. Дракен-кун неправильно поймёт. Такемичи судорожно захлопнул рот, поправил очки дрожащими пальцами и сделал глубокий, успокаивающий вдох. Хината, прижимая к груди свой драгоценный пакет со сладостями, смотрела на Аду сияющими, влажными от слёз счастья глазами. И в этот момент — в этом тихом, залитом мягким светом уголке французского кафе, скрытого от шумного хаоса токийских улиц, — между тремя очень разными, но необъяснимо связанными друг с другом людьми протянулась незримая, но прочная нить. Нить, которой предстояло выдержать ещё множество испытаний. Остаток времени в «Le Petit Palais» пролетел почти незаметно — за лёгкой, непринуждённой беседой, за обменом шутками и тёплыми, ничего не значащими, но оттого ещё более ценными фразами. Атмосфера за столом окончательно устоялась, превратившись в то самое уютное, камерное пространство, где каждый чувствовал себя на своём месте. Однако реальность, как это всегда бывает, не замедлила напомнить о себе самым прозаическим образом. Телефон Хинаты, лежавший рядом с её нетронутым стаканчиком карамельного латте, издал короткую, мелодичную трель. Она бросила на экран быстрый взгляд, и Ада, внимательная к малейшим изменениям в выражении лиц собеседников, мгновенно заметила, как лёгкая тень пробежала по её чертам. Тачибана прочитала сообщение, и её плечи едва заметно поникли — та самая, почти микроскопическая перемена в осанке, которая выдаёт глубокое, искреннее разочарование.       — Что-то случилось? — спросила Уэно, отставляя в сторону свою опустевшую кофейную чашку.       — Родители, — девушка вздохнула, и в её голосе прозвучала та особенная, хорошо знакомая каждому подростку смесь любви и лёгкой досады. — Пишут, чтобы я возвращалась домой. У нас сегодня какие-то дальние родственники приезжают, и мама хочет, чтобы я помогла с приготовлениями к ужину. Я совсем забыла, честное слово... Она подняла на Аду свои большие, персиковые глаза, и в них читалось искреннее, почти детское огорчение. Было видно, что она совершенно не хочет уходить — не сейчас, когда разговор только набрал тот самый, идеальный темп, когда атмосфера стала по-настоящему тёплой и доверительной.       — Мне так жаль, ребята, — пробормотала она, и её пальцы нервно затеребили край льняной салфетки. — Я бы с радостью осталась ещё, но родители... они будут волноваться, если я задержусь. И к тому же я правда обещала помочь с ужином...       — Хина-чан, — Ада подалась вперёд и мягко, почти невесомо накрыла её ладонь своей. Жест вышел успокаивающим, почти материнским.       — Немедленно прекрати извиняться. Ты ничего не испортила и никого не подвела. Семья — это важно. Родители — тем более. Мы с тобой только что обменялись номерами телефонов и официально стали подругами. Думаешь, я теперь от тебя так просто отстану? — она лукаво прищурилась, и в её тёмно-красных глазах заплясали знакомые опасные искорки. — Ты ещё не знаешь, насколько навязчивой я могу быть, когда дело касается людей, которые мне небезразличны. Мы обязательно встретимся снова — и не раз, и не два. Обещаю. Хината подняла на неё взгляд, и в её глазах, ещё секунду назад затуманенных лёгкой грустью, начало разгораться тепло. Она слабо, но искренне улыбнулась.       — Ты правда так думаешь?       — Я это знаю, — отрезала Ада тоном, не терпящим возражений. — А теперь давай собираться. Проводим тебя до дома.       — Что? — Хината часто заморгала. — Но... но вам совсем не обязательно! Вы и так потратили на меня столько времени, да ещё и накормили, и подарки подарили... я не могу просить вас ещё и провожать меня! К тому же, тут недалеко, я прекрасно дойду сама...       — Хина-чан, — брюнетка посмотрела на неё долгим, многозначительным взглядом поверх ободка своих солнцезащитных очков, которые она как раз водружала на переносицу. — Ты — красивая молодая девушка. Живёшь в Токио. В районе, где по вечерам, мягко говоря, не всегда спокойно. Отправить тебя одну, без сопровождения, было бы верхом глупости и безответственности с нашей стороны. И не волнуйся, мы вовсе не напрягаемся. Нам с Такемучи всё равно в ту же сторону — нам ещё в больницу к Дракену ехать.       — Именно! — поддакнул парень, который уже успел подхватить свой драгоценный пакет со сладостями и теперь стоял наготове, прижимая его к груди, словно щит. — Мы тебя проводим, Хина. Даже не спорь. Это не обсуждается.       — Ну... — Хината перевела взгляд с одного на другую, и её губы тронула тёплая, чуть смущённая улыбка. — Если вы оба настаиваете... Тогда хорошо. Спасибо вам. Они поднялись из-за стола. Ада оставила на скатерти ещё несколько купюр — сверх уже оплаченного счёта, просто в знак благодарности за безупречный сервис, — и первой направилась к выходу, цокая каблуками по паркету. Хината и Такемичи последовали за ней, каждый со своим пакетом в руках. Тяжёлая дубовая дверь с бронзовой ручкой в виде львиной головы отворилась, и троица шагнула из уютного полумрака «Le Petit Palais» в яркий, залитый полуденным солнцем переулок. Улица встретила их всё тем же тёплым ветерком и густым, влажным ароматом цветущего плюща. Ада на мгновение замерла на пороге, поправляя очки и подставляя лицо солнечным лучам. После кондиционированной прохлады кафе тепло улицы ощущалось почти осязаемо, словно мягкое, невесомое покрывало.       — Ну что, — произнесла она, оборачиваясь к своим спутникам. — Веди, Хина. Показывай дорогу. Они двинулись по узкому, мощенному брусчаткой переулку в обратном направлении — туда, где за стеной увитых зеленью домов угадывался гулкий, пульсирующий ритм центральной Сибуи. Ада шла слева, со стороны проезжей части — ещё одна старая привычка, выработанная годами жизни в опасном мире: прикрывать собой тех, кто не привык к постоянной угрозе. Такемичи шагал справа от Хинаты, бережно держа её за руку и то и дело бросая на неё короткие, тёплые взгляды — те самые, которые говорят больше любых слов. А Хината шла между ними, и на её лице, всё ещё хранящем следы недавних слёз, расцветала тихая, умиротворённая улыбка.       — Знаете, — заговорила она, когда они вышли из переулка на более широкую, оживлённую улицу, — я никогда раньше не думала, что буду вот так, запросто, гулять по Сибуе с... — она на мгновение запнулась, подбирая слова, — ...с такими людьми. То есть, я хочу сказать, что Ада-чан — она ведь такая... такая...       — Такая кто? — девушка с интересом покосилась на неё, и её губы изогнулись в лёгкой, вызывающей усмешке.       — Такая впечатляющая! — выпалила розовоглазая, и её щёки вновь залились румянцем. — Ты высокая, красивая, стильная, уверенная в себе. Ты ходишь так, будто весь мир — твой личный подиум. И при этом ты абсолютно не зазнаёшься! Я, когда впервые тебя увидела, честно говоря, немного испугалась. Думала: ну всё, сейчас эта роскошная, опасная леди посмотрит на меня, как на букашку, и я просто провалюсь сквозь землю от унижения. А ты вместо этого заказала мне блинчики и назвала очаровашкой.       — Роскошная опасная леди? — Ада приподняла бровь, и в её голосе зазвучали нотки искреннего, почти детского удовольствия. — Надо будет запомнить это определение. Оно мне определённо льстит. Но ты, Хина-чан, тоже не недооценивай себя. Ты — одна из самых искренних и смелых девушек, которых я когда-либо встречала. Поверь, в мире, где большинство людей носят маски, твоя открытость — это не слабость, а редчайший дар.       — А как же я? — встрял Такемичи, который всё это время слушал их разговор с выражением лёгкой, шутливой обиды. — Я что, не впечатляющий?       — Ты, Мичи, — девушкам перевела на него взгляд, и её усмешка стала шире, — впечатляющий совершенно в другой категории. В категории «самый нелепый и при этом самый отважный парень на свете». Это, кстати, тоже комплимент, если ты не понял.       — Эй! — возмутился он, но тут же рассмеялся — звонко, искренне, почти по-детски. — Ладно, принимается. «Нелепый и отважный» — звучит как название для какой-нибудь манги про меня.       — Вот видишь, — фыркнула Ада. — Ты уже и название для своей автобиографии придумал. Прогресс налицо. Они миновали шумный, забитый туристами перекрёсток, свернули в более тихий жилой квартал, где высотные здания уступали место аккуратным, увитым зеленью частным домикам. Здесь было спокойнее: вдоль тротуаров росли деревья гинкго, в крошечных палисадниках цвели поздние гортензии, а воздух был напоён ароматом влажной после недавнего дождя земли и цветущих кустарников. Разговор тёк плавно, перескакивая с темы на тему: они обсуждали любимые фильмы (Хината обожала классические романтические комедии, Такемичи — боевики про боевые искусства, Ада же неожиданно призналась в любви к старому французскому нуару), делились забавными школьными историями (Ада, хоть и не ходила в обычную школу, с удовольствием слушала рассказы о проделках Хинаты и Такемичи на уроках), строили планы на будущее.       — Кстати, Ада-чан, — Хината вдруг оживилась, словно вспомнив что-то важное, — а какой у тебя рост? Ты такая высокая! Я рядом с тобой чувствую себя гномиком.       — Сто семьдесят два сантиметра, — ответила Ада, чуть приподнимая подбородок с тем особым, почти надменным изяществом, которое было её фирменной чертой. — И да, я действительно выше большинства девушек. Впрочем, это скорее плюс, чем минус. Внушительный рост отлично помогает в переговорах.       — Сто семьдесят два... — потрясённо выдохнула Хината. — Это же почти на двадцать сантиметров выше меня! Я всего сто пятьдесят пять... Такемичи-кун, ты только представь: Ада-чан выше тебя!       — Эй, я вообще-то всё ещё расту! — запротестовал Такемичи, но в его голосе не было настоящей обиды — лишь притворное возмущение пополам с весельем. — Вот увидите, через пару лет я стану выше вас всех!       — Конечно, станешь, — успокаивающе похлопала его по плечу Хината. — Я в тебя верю.       — А я — нет, — безжалостно добавила Ада, и все трое рассмеялись. Так, за разговорами и шутками, они не заметили, как дошли до нужного адреса. Дом Тачибаны представлял собой аккуратное двухэтажное строение в тихом, утопающем в зелени жилом квартале. Небольшой палисадник перед входом, увитая плющом веранда, аккуратные белые ставни, горшки с геранью на подоконниках. Всё здесь дышало уютом, теплом и той особенной, ни с чем не сравнимой атмосферой настоящего семейного гнезда — той самой, которую Ада, выросшая в холодных, величественных стенах особняка клана Уэно, могла лишь смутно припоминать из обрывочных воспоминаний оригинальной Ады.       — Ну вот мы и пришли, — произнесла Хината, останавливаясь перед калиткой. Она повернулась к своим спутникам, и в её глазах вновь блеснула та самая смесь благодарности и лёгкой грусти, которая появляется в моменты расставания даже с теми, с кем ты наверняка увидишься снова. Она достала из сумочки ключ, вставила его в замочную скважину, но не спешила поворачивать. Вместо этого она медленно, почти торжественно обернулась к своим друзьям.       — Ада-чан, — тихо позвала она, и в её голосе прозвучала та особая, интимная теплота, которая заставляет сердце сжиматься в груди. Не дожидаясь ответа, девушка сделала шаг вперёд и, привстав на цыпочки — насколько позволял её небольшой рост, — обвила руками талию Уэно, уткнувшись лицом в тёмно-красный шёлк её рубашки где-то на уровне груди. Контраст между ними был разителен и одновременно умилителен: высокая, статная, опасная Ада — и маленькая, хрупкая, трогательная Хината, которая рядом с ней казалась фарфоровой статуэткой. Брюнетка на мгновение замерла от неожиданности — физический контакт с посторонними всегда был для неё чем-то вроде нарушения личного суверенитета, — но уже в следующую секунду её руки, повинуясь скорее инстинкту, чем рассудку, мягко легли на плечи Хинаты и прижали её ближе. Она склонила голову, и её подбородок почти коснулся светло-розовой макушки.       — Спасибо тебе, — прошептала Хината куда-то в складки ткани. — За всё. За блинчики, за подарки, за добрые слова. Но главное — за то, что ты есть. Я так рада, что мы встретились.       — Я тоже, Хина-чан, — так же тихо ответила Ада, и её голос на мгновение утратил привычную бархатистую уверенность, став мягче, уязвимее. — Береги себя. И помни: если что-то случится — что угодно, в любое время дня и ночи, — ты звонишь мне. Без колебаний. Договорились?       — Договорились, — Хината отстранилась, и на её глазах блестели слёзы — на этот раз светлые, счастливые. Она шмыгнула носом и перевела взгляд на Такемичи, который всё это время тактично стоял чуть поодаль, держа в руках оба пакета — свой и Хинаты.       — Такемичи-кун, — позвала она, и её щёки вновь окрасились тем самым очаровательным, персиковым румянцем. Она подошла к нему, и Такемичи, который, казалось, совершенно не ожидал того, что произойдёт дальше, ощутимо напрягся, словно приготовился к удару. Хината, привстав на цыпочки — на этот раз перед ним это было значительно проще, учитывая их небольшую разницу в росте, — быстро, почти невесомо коснулась губами его щеки. Лёгкий, мимолётный, почти призрачный поцелуй — но Такемичи отреагировал так, будто в него ударила молния.       — Береги себя, дуралей, — прошептала Хината ему на ухо. — И Аду-чан береги. Вы там, в больнице, не натворите глупостей, ладно?       — Я-я-я... — Такемичи судорожно сглотнул, и его лицо приобрело насыщенный оттенок переспелого томата. — Я обещаю! То есть, мы обещаем! В смысле... Да! Хината тихо рассмеялась — тем самым мягким, переливчатым смехом, который так полюбился Аде за это утро, — и, резко развернувшись, отперла дверь. Она уже собиралась скользнуть внутрь, но в этот момент произошло нечто, чего никто из присутствующих не ожидал. Дверь распахнулась не полностью — лишь настолько, чтобы девушка могла протиснуться в прихожую, — и за ней, в узком проёме, обнаружился мальчик. Совсем юный — на вид лет тринадцати-четырнадцати, с коротко стриженными чёрными волосами, большими, цепкими голубыми глазами и выражением крайнего, почти нахального любопытства на лице. Он стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и разглядывал Аду с той бесцеремонной, непосредственной заинтересованностью, которая свойственна детям, ещё не научившимся скрывать свои эмоции.       — Наото! — воскликнула Хината, чуть не врезавшись в него на полном ходу. — Ты что здесь делаешь? Ты разве не должен быть в своей комнате?       — А я и был, — невозмутимо отозвался мальчик, не отводя, впрочем, взгляда от Уэно. — Но услышал голоса за дверью и решил проверить, кто пришёл. И, как я вижу, не зря. Сестрёнка, кто эта тётя? Она выглядит очень... круто. Ада медленно, с лёгкой, едва заметной усмешкой приподняла бровь. Она сняла солнцезащитные очки и посмотрела на мальчика в упор — долгим, изучающим взглядом своих тёмно-красных глаз. Обычно этот взгляд заставлял собеседников нервничать, но Наото, казалось, ничуть не смутился. Напротив — он расправил плечи и встретил её взгляд с той же прямой, бесстрашной заинтересованностью.       — Наото, это невежливо! — запротестовала Хината, краснея. — Это Ада-чан, моя новая подруга. Ада-чан, прости его, пожалуйста. Это мой младший брат, Наото. Он иногда бывает... слишком любопытным.       — Ничего страшного, — девушка слегка склонила голову в приветственном жесте. — Приятно познакомиться, Наото-кун. И спасибо за «круто». Я польщена.       — Вы из Токийской свастики? — внезапно, без всякого перехода, спросил мальчик, и его глаза загорелись тем самым опасным, азартным огоньком, который выдавал в нём подростка, интересующегося вещами, о которых ему, возможно, знать пока не следовало. — У вас вид, как у настоящей якудзы. Татуировки есть? А оружие?       — Наото! — Хината буквально подпрыгнула на месте, и её щёки стали пунцовыми. — Прекрати немедленно! Это ужасно невоспитанно! Прости, Ада-чан, он просто...       — Всё в порядке, — перебила её Ада, и в её голосе прозвучало искреннее, ничем не прикрытое веселье. Она перевела взгляд на мальчика и, чуть понизив голос, доверительно сообщила: — Не буду раскрывать всех своих секретов, Наото-кун. Скажу лишь, что твоя сестра — в надёжных руках. И что тебе стоит слушаться её почаще. У неё отличное чутьё на людей. Наото несколько секунд обдумывал её слова, склонив голову набок, а затем широко, по-мальчишески ухмыльнулся.       — Ладно, — заключил он. — Вы мне нравитесь, Ада-сан. Заходите к нам почаще. У нас скучно, но сестрёнка хорошо готовит.       — Непременно, — кивнула Ада и перевела взгляд на Хинату, которая всё ещё стояла в проёме, прижимая ладони к пылающим щекам. — Хина-чан, спасибо тебе за компанию. Это был чудесный завтрак. Мы обязательно повторим.       — Обязательно! — Хината энергично закивала. — Я тебе напишу! Сегодня же вечером напишу! Она схватила брата за руку и, бросив последний, полный тепла взгляд на Аду и Такемичи, скрылась в доме. Дверь захлопнулась, и на несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким шумом городского трафика и щебетом птиц в кронах деревьев.       — Ну что ж, — Ада поправила очки на переносице, возвращая себе привычный, уверенный вид. — Один пункт программы выполнен. Теперь — в больницу.       — Ага, — Такемичи, всё ещё слегка пунцовый после поцелуя Хинаты, рассеянно кивнул. — В больницу. К Дракену. Они двинулись по узкой, залитой солнцем улочке в сторону главной магистрали, где можно было поймать такси до госпиталя. Ада шла своей обычной, размашистой походкой, цокая каблуками по асфальту, а Такемичи семенил рядом, всё ещё держа в руках свой драгоценный пакет с десертами. Некоторое время они шагали молча — каждый погружённый в свои мысли. Ада прокручивала в голове сцену прощания с Хинатой, и на её губах, скрытых тенью от очков, играла тёплая, едва заметная улыбка. Такемичи же, судя по его мечтательному, почти отсутствующему выражению лица, всё ещё переживал тот самый момент, когда губы Хинаты коснулись его щеки.       — Мичи, — Ада вырвала его из задумчивости своим низким, бархатистым голосом, — тебе не тяжело?       — А? — он моргнул и опустил взгляд на свои руки. В правой руке лежал пакет с кафешки, в левой пакет с фруктами для Дракена в больницу. — Ой, точно! Я совсем забыл, что держу...       — Да нет, я не об этом, — Ада чуть качнула головой. — Я о том, что пакетов вообще-то три, считая тот, что я несу в руке. Второй пакет — предназначенный для Каору, — она держала сама, зажав его под мышкой, но третий, самый большой и тяжёлый (тот, что предназначался для Дракена и был забит контейнерами под завязку), всё ещё висел на её запястье, оттягивая руку.       — Ада-чан, дай-ка сюда, — внезапно заявил Такемичи и, не дожидаясь ответа, решительным, почти разбойничьим движением выхватил пакет у неё из рук. — Девушкам нельзя носить тяжёлое. Тем более девушкам с перевязанной рукой. Ада замерла на полушаге и медленно, с выражением крайнего, почти театрального изумления, обернулась к нему. Её бровь выгнулась дугой, а губы, тронутые тёмно-красной помадой, дрогнули в опасной, предвкушающей усмешке.       — Прошу прощения? — произнесла она низким, обволакивающим голосом, в котором явственно слышались нотки сдерживаемого смеха. — Ты сейчас серьёзно? «Девушкам нельзя носить тяжёлое»?       — Ну да, — Такемичи, ещё не осознавая, в какую ловушку он только что угодил, с самым серьёзным видом кивнул, перехватывая пакеты поудобнее. — Это же элементарное правило этикета! Мужчина должен помогать женщине, особенно если она...       — Ханагаки, — перебила его Ада, и её усмешка стала ещё шире, ещё опаснее, — напомню тебе на всякий случай, чтобы ты не забывал, с кем имеешь дело. Буквально несколько дней назад я лично защищала твою задницу от группы разъярённых наёмников. Ты стоял, истекал кровью и пытался не упасть лицом в асфальт, а я в это время методично ломала конечности людям, которые хотели нас убить. После этого ты говоришь мне, что я не могу носить пакеты с едой, потому что я девушка? Она прикрыла рот ладошкой, но не для того, чтобы скрыть улыбку — та всё равно прорывалась наружу, — а скорее для того, чтобы хоть немного приглушить рвущийся наружу смех. Её плечи мелко подрагивали, а в тёмно-красных глазах, выглядывающих поверх пальцев, плясали черти. Такемичи замер. Его лицо, ещё секунду назад исполненное галантной решимости, медленно вытянулось. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и издал какой-то совершенно нечленораздельный, полный паники звук.       — Э-э-э! — взвыл он, и от этого возгласа несколько голубей, мирно клевавших крошки на тротуаре, испуганно взмыли в воздух. — Я не это имел в виду! Совсем не это! Я просто хотел помочь! Потому что... потому что ты мой друг, а не потому что ты слабая или что-то в этом роде! Ты вообще самая сильная девушка из всех, кого я знаю! Сильнее большинства парней! Я просто... просто...       — Такемичи, — Ада опустила руку, и её улыбка стала мягче, утратив опасный блеск и наполнившись теплом, — я шучу. Расслабься. Я прекрасно поняла, что ты имел в виду. Она сделала шаг к нему, сократив дистанцию, и легонько, почти невесомо щёлкнула его по носу — точь-в-точь как старшая сестра, журящая нерадивого младшего брата.       — Ты очень галантный кавалер, Мичи-кун. Хинате с тобой невероятно повезло. Но в следующий раз, когда захочешь проявить рыцарство, просто скажи: «Давай помогу». Без вот этого всего про «девушкам нельзя». Потому что я, знаешь ли, вполне могу и обидеться. И поверь, — она прищурилась, и в её глазах вновь заплясали опасные искорки, — моя обида выглядит куда страшнее, чем группа разъярённых наёмников. Такемичи, всё ещё красный до корней волос, медленно выдохнул — и вдруг расхохотался. Громко, заливисто, почти истерично — так смеются люди, которые только что осознали, что опасность миновала, и теперь дают выход накопившемуся напряжению.       — Ладно-ладно, — выдавил он сквозь смех, поправляя сползшие на нос очки. — В следующий раз так и скажу. «Ада-чан, давай помогу, а то у меня руки чешутся быть полезным, и я боюсь, что если не сделаю хоть что-то, ты сама всё сделаешь, и я буду чувствовать себя бесполезным балластом».       — О, — девушка одобрительно кивнула, и её улыбка стала совсем тёплой, почти нежной. — Вот это уже значительно лучше. Прогрессируешь на глазах. Они двинулись дальше по улице, и Такемичи, навьюченный тремя пакетами, но абсолютно счастливый, шагал рядом с Адой, чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное, но очень приятное тепло. Он снова и снова прокручивал в голове их разговор, и его губы то и дело растягивались в глупой, самодовольной улыбке. Ада шла рядом — высокая, элегантная, опасная, как выкидной клинок, — и при этом она смеялась над его шутками, подкалывала его почти по-сестрински и только что позволила ему нести свои пакеты. И почему-то именно это последнее обстоятельство — тот факт, что она согласилась принять его помощь, пусть и в такой мелочи, — казалось ему самым значительным событием за всё утро.       — Ада-чан, — заговорил он, когда они вышли на более оживлённую магистраль и остановились на краю тротуара, высматривая свободное такси, — можно вопрос? Только честно.       — Валяй, — отозвалась она, не поворачивая головы и продолжая сканировать поток машин взглядом.       — Ты правда считаешь меня... ну, не совсем бесполезным? После всего, что случилось? Я ведь тогда, четвёртого августа, ничего толком не сделал. Просто... просто оттолкнул наёмника и получил по роже. А ты в одиночку раскидала полдюжины бойцов. И сейчас, когда у тебя был этот приступ в кафе... я опять ничего не сделал. Просто стоял и паниковал. Я чувствую себя таким... таким...       — Такемичи, — Уэно резко обернулась к нему, и её голос прозвучал настолько серьёзно, настолько лишённым привычных игривых интонаций, что он осёкся на полуслове. Она сняла очки и посмотрела ему прямо в глаза — долгим, тяжёлым, гипнотическим взглядом.       — Послушай меня внимательно. То, что ты сделал четвёртого августа, — это не «ничего». Ты спас меня от ножевого ранения. Ты, человек без боевой подготовки, без оружия, без какого-либо плана, — ты просто вылетел вперёд и отшвырнул лезвие, которое предназначалось мне. Этого не сделал бы никто из моих подчинённых. Никто из так называемых «профессионалов». А ты — сделал. И то, что ты не умеешь драться, не делает твой поступок менее значимым. Напротив — это делает его ещё более ценным. Потому что ты знал, что проиграешь, знал, что тебе будет больно, знал, что можешь умереть, — и всё равно пошёл. Она сделала паузу, и её взгляд смягчился.       — Ты не бесполезный, Ханагаки Такемичи. Ты — самый отчаянный, самый безрассудный и, возможно, самый храбрый человек из всех, кого я знаю. И я не брошу тебя. Что бы ни случилось. Ты меня понял? Такемичи сглотнул. Его глаза, скрытые за фиолетовыми стёклами очков, подозрительно заблестели. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что-то значительное, глубокое, достойное момента, — но вместо этого издал лишь тихий, сдавленный всхлип и торопливо закивал головой.       — Я... да. Да, понял. Спасибо, Ада-чан. Правда. Я... я тоже тебя не брошу. Никогда.       — Вот и славно, — девушка вновь надела очки, и на её губы вернулась та самая лукавая усмешка. — А теперь вытри сопли и лови такси. У нас впереди больница, и я не собираюсь опаздывать на встречу с Дракен-куном только потому, что мой спутник решил устроить сеанс самобичевания посреди улицы. Такемичи шмыгнул носом, вытер глаза рукавом и — как ни странно — улыбнулся. Широко, искренне, почти счастливо.       — Есть, капитан! — отрапортовал он и, перехватив поудобнее свои три пакета, решительно шагнул к обочине, чтобы поймать машину.