Часть 26. Два потерпевших

      Клэр

             Утро выдалось настолько серым и мокрым, что даже кофе в моей кружке казался разбавленным той октябрьской моросью, которая липла к стеклам с наружной стороны и стекала по ним неровными дорожками. Сидя на подоконнике в одной футболке Пола, я грела ладони о керамику и наблюдала за тем, как мой без пяти минут муж мечется по кухне в поисках второго ботинка, который, вообще-то, стоял ровно там, где он его вчера и скинул, под столом, в компании пыльного катышка и моей стреляной гильзы, закатившейся туда еще неделю назад.              — Под столом, — сжалилась я где-то на четвертом круге его метаний, отсалютовав кружкой в нужном направлении.              — Спасибо, — буркнул Лэйхот, выуживая пропажу и усаживаясь прямо на пол, чтобы зашнуроваться, а потом поднял на меня взгляд, от которого мне до сих пор становилось не по себе. Так смотрят на треснувшую вазу, которую вроде и склеили, но воду наливать пока боятся. — Точно порядок? Я могу попросить Сэма поставить кого-то вместо меня, он не откажет.              — Пол, — я закатила глаза с таким усердием, что чуть не увидела собственный затылок, — я собираюсь весь день валяться в кровати, доедать вчерашнюю запеканку Эмили и смотреть какую-нибудь тупую хрень про женщин, которые находят себя в маленьком городке. Максимум опасности, которая мне грозит — это подавиться попкорном. Иди уже, а то Сэм тебя сожрет.              Врала я легко, ведь охотника, который врет неправдоподобно, обычно очень быстро хоронят, а хоронить меня, если верить нашим общим знакомым с клыками, пока рановато. Пол поднялся, отряхнул джинсы, подошел ко мне и, встав между моих коленей, забрал кружку из моих рук, чтобы сделать глоток из нее самому — привычка, которая бесила меня первые полгода и по которой я, кажется, уже начинала скучать заранее. Его ладонь легла мне на бедро, поднялась к талии и там вдруг замерла, так и не двинувшись выше, к животу, а он сам сделал вид, что просто задумался.              Второй день, к слову. Второй день он огибал мой живот, как заминированный участок, и второй день я делала вид, что не замечаю.              — Сутки, — сказал Лэйхот, целуя меня в макушку, — я буду в эфире, если что, скажи Сэту, он передаст.              — Иди уже, — фыркнула я, легонько пихая его в грудь.              Мне понадобилось ровно две минуты после того, как парень растворился в мороси, чтобы слезть с подоконника и почувствовать себя абсолютно, охренительно живой. Потому что вот прямо сейчас, натягивая на босу ногу кеды и прикидывая, что кофе допью уже в машине, я держала в голове одну простую и очень неприятную вещь, как только Пол обернется, а обернется он минут через двадцать, у самой границы, он окажется в эфире. И все, что увидит любой мохнатый пуфик из нашей стаи, он увидит через секунду после него, вместе с картинкой, запахом и личным мнением этого придурка о происходящем.              То есть у меня были сутки. И ни одного сообщника с шерстью.       

***

      Сворачивая с шоссе на старую лесовозную колею, за которой начинались вырубки, я уже метров за двести приметила красную БМВ, приткнувшуюся между двумя штабелями бревен так аккуратно, будто ее сюда не пригнали, а поставили как на витрину, и, паркуясь рядом со своей потрепанной тачкой, испытала почти физическое удовольствие от этого контраста. Розали Каллен стояла, привалившись бедром к крылу, в белом пальто, которое стоило дороже всего, что я вообще имела за свою жизнь, включая арсенал.              — Ты опоздала на девять минут, — сообщила блондинка вместо приветствия.              — Показывай, — отозвалась я, захлопывая дверь и обходя ее машину. Не время спорить. Особенно о моих опозданиях.              Багажник открылся мягко, без единого звука, и я, наклонившись над ним, на несколько секунд забыла, как дышать. В длинном черном кофре, утопленном в поролон, лежал «Ремингтон» семисотой серии. Не новый, но вылизанный до блеска, а рядом, каждая в своем гнезде, оптика, сошки, две коробки патронов и, отдельно, в пакете из супермаркета, будто это, блять, пучок петрушки, глушитель.              — Ты его целовать будешь или мы поедем? — поинтересовалась Розали, наблюдая за мной с непередаваемым выражением.              — Помолчи, у нас интимный момент, — я провела пальцами по ложу, взялась за цевье, вскинула, поймала в оптику верхушку дальней ели и вернула винтовку на место с осторожностью человека, который кладет обратно в люльку чужого младенца, — Барби, я готова простить тебе все, что ты обо мне думала последние полгода. Где ты его взяла?              — У человека, который очень удивился, что кто-то платит наличными и не торгуется, — она захлопнула багажник, и вот тут-то ее лицо и изменилось, стало тем самым, из-за которого Джейк называл ее психованной, — теперь моя часть разговора. Полгода назад Эдвард платил тебе за то, чтобы ты нашла способ избавиться от Ренесми. Я это помню каждый день, Клэр. И вот сегодня я привожу девушке, которая искала способ убить мою племянницу, снайперскую винтовку. Объясни мне, идиотке, почему я это делаю.              Морось усилилась и мелкими иглами колола щеки, а я стояла и смотрела на нее снизу вверх, потому что она, зараза такая, была выше меня на полголовы даже без каблуков, и думала о том, как же удобно было бы сейчас соврать.              — Потому что я взяла у него деньги, но так ничего и не сделала, — сказала я вместо этого, — я торговалась с ним, тянула время и в итоге приняла роды у Беллы. И потому что твою Несси собираются судить за то, что она родилась. Мне на кучку итальянских кровососов с их законами насрать с высокой колокольни, но за ребенка, которого я вытаскивала на свет своими руками, я повоюю. Тебя такой ответ устроит?              — Нет, — Розали склонила голову набок, — но он хотя бы похож на правду.              — Ну и славненько, — я хлопнула в ладоши, — потому что у нас с тобой осталась одна маленькая проблема. Пули.              — В коробках сто восемьдесят штук.              — Патроны есть, а вот пули пока пустые, — я вытащила из кармана телефон, разблокировала и сунула ей под нос свой список, где вторым пунктом, после оружия, значилось то, ради чего, собственно, и затевался весь этот цирк, — кровь мертвеца. Она вырубает вас, клыкастиков, не хуже морфия. Я обмакиваю в нее пулю, пуля входит в вашу мраморную задницу, тварь перестает соображать примерно на минуту. Минуты волку хватает за глаза.              Каллен смотрела на экран моего телефона так, будто там был не список, а приглашение на бал в честь конца света.              — Тебе нужна кровь. Мертвого человека, — уточнила она.              — Свежего мертвого человека, — с удовольствием поправила я, — максимум трое суток и, самое главное, до бальзамирования. После формалина она не работает, я проверяла, и, поверь, проверка была очень неудачная.              — Карлайл может…              — Карлайл ничего не может, потому что Карлайл живет в одном доме с телепатом, — оборвала я ее, — и вообще, дорогая, у меня к тебе вопрос, как ты последние два дня умудряешься не думать о винтовке в присутствии своего братца?              — Разбираю в голове коробку передач моего второго «БМВ», — совершенно серьезно ответила Розали, — по винтику, с перечислением моментов затяжки. Эдвард уже дважды уходил из комнаты.              Я захохотала так, что мне пришлось опереться о ее багажник, а она стояла и смотрела на меня с видом королевы, которая не понимает, чему радуются крестьяне, но милостиво позволяет им это делать.              — Порт-Анджелес, — отсмеявшись, выдохнула я, — больничный морг. Сегодня, около двух ночи. Возьми что-нибудь, что не жалко, потому что твое пальто поселе этого забега ни одна химчистка не отмоет.       

***

      Домой я вернулась к полудню, спрятала кофр под кроватью, и как раз раскладывала на кухонном столе стеклянные банки, шприцы и моток тонкой трубки, купленные в трех разных магазинах Форкса, когда крыльцо скрипнуло под весом, который никакому человеку не принадлежал.              Джейкоб Блэк вошел без стука, окинул взглядом мою натюрмортную композицию, ничего не сказал, дошел до холодильника, достал оттуда контейнер с запеканкой, вилку брать не стал и сожрал все руками минуты за полторы.              — Чувствуй себя как дома, — прокомментировала я это безобразие.              — Спасибо, — невнятно отозвался он с набитым ртом, а потом сел напротив меня, вытер ладони о джинсы и посмотрел прямо, без всей этой своей вечной щенячьей улыбки, — я не сказал Полу.              — Я заметила, — я неспешно закручивала крышку на банке, — и два дня жду, когда ты скажешь, сколько это стоит.              — Научи меня исчезать.              Трубка выскользнула у меня из пальцев и, извиваясь, поползла по столу, а я подняла на него глаза и поняла, что вот сейчас передо мной сидит не тот придурок, который таскает Несси на плечах и жрет чужую запеканку, а восемнадцатилетний парень, который двое суток не спал.              — Они все умрут, — сказал Блэк очень спокойно, — ты же видела их план. Собрать друзей, встать красивой стенкой на поляне и объяснить итальянцам, что они неправы. Они не собираются побеждать, Клэр, они собираются красиво помереть. А я в это время должен буду держать Несси за руку и делать вид, что все хорошо.              — Значит, ты должен будешь ее увезти, — я отодвинула банки в сторону, почуяв всю серьезность момента, а серьезные разговоры я привыкла вести ни на что не отвлекаясь, — и вот тут, волчонок, слушай внимательно, потому что повторять я буду только один раз, а конспект ты не запишешь. Первое, наличные. Никаких карт, вообще, никогда, ни на заправке, ни в аптеке. Второе, в мотелях надо платить надо за пару суток вперед и всегда за две комнаты, даже если вам нужна одна. Третье, телефон покупаешь на месте, звонишь один раз, выбрасываешь. Четвертое, и вот это самое важное, первые полтора месяца ты не звонишь отцу. Ни на день рождения, ни на похороны, никогда. Слышишь меня?              — Слышу, — глухо ответил он.              — Пятое, вы будете самой заметной парой в любом городе Америки, потому что ты выглядишь как шкаф, а она за две недели вырастает из всей одежды, — я задумчиво постучала ногтем по столешнице, — значит документы нужны такие, чтобы возраст в них можно было менять, а это уже сверх моих возможностей, тут нужен человечек с полным отсутствием совести и безграничной любовью к бабкам. У твоих кровососов такой обязан быть, они физически не могут жить по сто лет без липы. Спроси у Беллы, только не при Эдварде.              Джейк смотрел на меня очень долго, а потом вдруг усмехнулся.              — Знаешь, почему я не сказал Полу? Не потому, что ты меня попросила.              — А почему?              — Потому что если начнется срач, — он поднялся и, дойдя до двери, обернулся, — я хочу, чтобы у тебя была винтовка.       

Пол Лэйхот

      К шести вечера дождь наконец разошелся по-настоящему, лес наполнился тем ровным шумом, за которым не слышно даже собственных лап, и мокрая шерсть противно липла к телу, но в эфире было на удивление спокойно. Джаред где-то на востоке в двадцатый раз прокручивал в голове разговор с Ким, случившийся неделю назад, и в двадцатый раз придумывал, что надо было ответить, а Сэт, бежавший параллельно мне метрах в трехстах, вспоминал контрольную по химии и параллельно, как Ханна смеется. Я честно старался не лезть ни к тому, ни к другому.              «У поворота на вырубки след кровососа», — вклинился Эмбри откуда-то с южного края.              Свернув, я вышел к шоссе и, опустив морду к самой земле, втянул воздух. Сладкая жгучая дрянь, от которой в носу будто щиплет перцем. Слабая, дневная, размытая дождем, и рядом след протектора, широкий, дорогой.              «Каллены», — определил Сэм, — «Границу не переходили?»              «Нет».              «Тогда не наше дело».              Мне и правда было не до них, потому что я думал о том, как Клэр сегодня утром сидела на подоконнике, закатывала глаза, гнала меня на дежурство и смеялась. Смеялась, блять. Впервые за пять месяцев я слышал, как она смеется не над кем-то, а просто так, и весь день таскал это в себе, как дурак таскает в кармане счастливый билет.              «Как она?» — осторожно поинтересовался Адли, а вместе с вопросом пришло и его беспокойство, липкое, тяжелое, отдающее сгоревшей кухней.              «Отходит», — ответил я, и сам в это верил, — «Оживает».              По связи прошла общая волна такого искреннего облегчения от всех, кто был в эфире, что мне даже неловко стало. А импринтинг мой в этот момент был теплым и легким, как никогда за последние месяцы, и я, дурак, позволил себе просто порадоваться.

Клэр

      Розали приехала за мной в половине первого ночи, и я, забираясь в салон, где пахло кожей и чем-то цветочным, первым делом оценила ее наряд: черные джинсы, черная водолазка и черные же перчатки из тонкой кожи, в которых она была похожа не на грабителя моргов, а на женщину, которая пришла угонять яхту.              — Ты серьезно надела каблуки? — уточнила я, пристегиваясь.              — Они устойчивые.              — Мы идем в морг.              — Я знаю, куда мы идем, — процедила Каллен, выруливая на трассу, и стрелка спидометра поползла куда-то в область, которую я предпочла не рассматривать.              До Порт-Анджелеса мы долетели за сорок минут вместо полутора часов, и последние двадцать я держалась за ручку над дверью не из-за скорости, а потому, что где-то на середине пути между лопаток у меня начало тянуть, а к затылку подкатила тупая, мерзкая тяжесть, будто мне на голову медленно опускали чугунную сковородку. Импринтинг, мать его. Чем дальше от Пола, тем хуже, и вот эта граница, за которой начиналось «хуже», болталась где-то в районе шестидесяти миль, как я выяснила опытным путем еще летом.              — Тебе плохо, — не спросила, а сообщила Розали, покосившись на меня.              — Я на поводке, — поправила я, растирая шею, — причем самое обидное, что собака в этой паре не я.              Больница в Порт-Анджелесе оказалась ровно такой, какими бывают все больницы в три часа ночи, наполовину темной, но с гудящей вентиляцией. Служебный въезд с торца, пандус, рольставни, дверь с кодовым замком и, судя по всему, бесконечная вера администрации в честность жителей округа. Розали взялась за ручку, чуть повернула кисть, и замок хрустнул внутри двери, как леденец на зубах.              — Раньше надо было тебя с собой брать, — с уважением протянула я, — знаешь, сколько раз я в такие двери с ломом лезла?              — Не хочу знать.              Подвал встретил нас холодом, кафелем, лампами дневного света и тем самым запахом, который ни с чем не спутаешь: смесь холодильника, хлорки и чего-то сладковатого, что застревает в носоглотке на весь следующий день. Я вдохнула его полной грудью почти с ностальгией, а вот моя напарница остановилась на пороге и очень выразительно сморщила свой идеальный носик.              — Господи, — выдохнула она.              — Ой, да ладно, — я поставила сумку-холодильник на каталку и стала выкладывать инструменты, — ты вампир. Тебе сто лет с хвостиком. Ты питаешься кровью. И ты воротишь нос от трупа?              — Я питаюсь пумами, — ледяным тоном отозвалась блондинка, обходя каталку по широкой дуге, — а не бабушками из Порт-Анджелеса.              — Одно другому не мешает, я тебя не осуждаю.              — Клэр.              — Молчу, молчу.              Холодильник занимал всю дальнюю стену, шестнадцать ячеек в четыре ряда, и на каждой болтался пластиковый кармашек с карточкой. Я пошла слева направо, читая даты, а Розали держалась за моей спиной ровно на такой дистанции, чтобы в случае чего успеть выбежать первой.              Первая ячейка, женщина, восемьдесят четыре года, поступила пять дней назад, в карточке отметка о подготовке к погребению. Мимо. Формалин, значит, кровь превратилась в бесполезную розовую водичку. Вторая тоже забальзамирована. Четвертый оказалчя тем самым. Мужчина, шестьдесят девять лет, поступил вчера утром, инфаркт, вскрытия не было, к бальзамированию не притрагивались. Я выкатила поддон, откинула простыню и посмотрела в спокойное серое лицо человека, который при жизни, судя по рукам, всю ее провел на лодке.              — Извини, дед, — сказала я ему, — ты не думай, дело хорошее.              — Ты с ним разговариваешь, — с ужасом заметила Каллен.              — Он не против.              Работала я быстро, потому что руки помнили, а голова в такие моменты вообще отключается и просто перечисляет пункты: жгут не нужен, вена не нужна, нужен крупный сосуд и сила тяжести. Стеклянные банки одна за другой уплывали в сумку-холодильник, обложенные аккумуляторами холода, а Розали в это время стояла у стены, скрестив руки, отвернувшись к какому-то стенду с инструкцией по пожарной безопасности, и изучала ее с таким видом, будто собиралась сдавать экзамен.              — А если он был хорошим человеком? — вдруг спросила она.              — Хорошие люди и при жизни кровь сдают, — я закрутила третью банку, — Барби, ему уже все равно. А вот твоей девочке нет.              Мы почти закончили, когда в конце коридора звякнул лифт. Я вырубила свет на щитке и, схватив Розали за локоть, затащила ее за угол холодильника, в узкую щель между стеной и трубами, и мы обе замерли. По кафелю зашуршали колеса каталки, санитар, зевая во весь рот, вкатил в помещение новое поступление и, судя по звукам, начал искать свободную ячейку. А потом до меня дошло, что тело свежее. Совсем свежее, с улицы, и что оно пахнет.              Каллен рядом со мной перестала дышать. Я скосила глаза и увидела в полумраке, как у нее чернеет радужка, как медленно, миллиметр за миллиметром, каменеет лицо, и моя рука сама собой легла на рукоять пистолета за поясом, хотя ни одной снаряженной пули у меня в тот момент, ясен хрен, еще не было.              Санитар грохнул поддоном, зевнул еще раз, и ушел. Лифт звякнул. Тишина. Розали выдохнула, шагнула на середину зала и совершенно спокойным голосом сказала:              — Собирай. Мы уходим.       На обратной дороге она гнала уже без фанатизма, миль под шестьдесят, и мы обе минут двадцать молчали под шорох дворников. Сумка-холодильник стояла на заднем сиденье и, вопреки всем законам физики, воняла на весь салон, а я пялилась в мокрое стекло и чувствовала, как чугунная сковородка с моего затылка медленно снимается по мере приближения к дому.              — Я держала руку на стволе, — сказала я наконец.              — Я знаю, — ответила Розали, не отрывая взгляда от дороги, — ты правильно сделала.              — Я была готова выстрелить, — хмыкнула я, пытаясь донести до нее всю серьезность ситуации.              — Знаю, — она помолчала, а потом добавила, — я двадцать лет не подходила к мертвым людям ближе чем на два метра. Голод не проходит, Клэр. Он просто становится тише.              Дальше опять была тишина, и я, признаться, уже расслабилась и почти задремала, когда она заговорила снова, и вот тогда я поняла, что вся эта поездка была далеко не ради нужной мне крови.              — Ты сейчас счастлива.              — Ну… — я неопределенно повела плечом, — я бы сказала, что я в тонусе.              — Ты вчера, договариваясь со мной о вскрытии морга, писала смс с восклицательными знаками, — сообщила блондинка тоном судьи, — я знаю таких девушек. Ты потеряла ребенка сорок восемь часов назад и вместо того чтобы лечь и выть, ты выпросила винтовку. Потому что ярость удобная шкута. Она греет, она держит спину прямо, с ней можно вставать по утрам. А горе просто лежит на тебе сверху и не дает дышать.              — Слушай, доктор Каллен…              — Я тоже когда-то надела красивое платье и пошла по списку, — перебила она меня очень ровно, — и в конце списка меня никто не ждал. Вообще никто, Клэр. Так что не рассказывай мне про тонус.              Я открыла рот, чтобы выдать что-нибудь смешное, потому что смешное у меня всегда лежит наготове, как запасная обойма, и вдруг обнаружила, что обойма пустая.              — Я не хотела его, — сказала я в стекло, — вот в чем самая мерзость, Барби. Я записалась на аборт, у меня таблетки лежали в тумбочке, я две недели искала способ от него избавиться. А теперь его нет, и я хожу и не знаю, куда себя деть, потому что оказалось, что «не хотела» и «не жалко» — это два разных слова.              Розали ничего не ответила. Просто протянула руку и очень осторожно, будто боялась сломать, сжала мое запястье своими каменными пальцами, которые почему-то в этот момент не показались мне холодными.              — Мне надо снова быть полезной, — добавила я через минуту, — просто дай мне быть полезной, ладно?              — Скажи это своему псу, — она отпустила мою руку и снова взялась за руль, — а не мне.              К дому мы подъехали в начале пятого, и, вытаскивая с заднего сиденья сумку, я обернулась:              — Если понадобится еще — напишу.              — Только не после трех ночи, — бросила Каллен, трогаясь с места, — в это время я занята.              — Спишь, что ли? — с хохотком уточнила я.              — Крашу ногти, — отрезала блондинка.              Спать я, естественно, не легла. До шести утра просидела на кухне, снаряжая патроны. Аккуратно, по капле, шприцем, потом воск, потом маркером точку на донце, чтобы в темноте на ощупь не перепутать с обычными. Пятнадцать штук. Мало, до смешного мало, но для первого раза сойдет, а деда из четвертой ячейки на большее не хватило.              Небо начало сереть, когда я загнала тачку на старую просеку над рекой, вытащила кофр и полезла вверх по склону, скользя кедами по мокрой хвое и матерясь на каждом втором шаге. Холм я приглядела еще летом, когда мы с Полом гуляли тут и он битый час рассказывал мне, где какие ягоды растут, а я кивала и прикидывала сектор обстрела, потому что у каждого свои романтические интересы.              Наверху было ветрено, туман лежал в низине белыми лоскутами, и я, разложив сошки, устроилась на пенке, поймала в оптику три банки из-под кукурузы, которые расставила на пнях еще в темноте, и впервые за пять месяцев почувствовала, как внутри становится тихо. Не пусто, а именно тихо, по-хорошему.              Первый выстрел ушел выше и правее. Второй правее, но уже почти. Крутанув барабанчики, третьим я снесла банку с ближнего пня к чертям собачьим и, перезаряжаясь, поймала себя на совершенно идиотской мысли, что вот сейчас страшно хочется кому-нибудь позвонить и похвастаться. Джоди, например. У Джоди на службе стоит такая же, и стреляла она из нее ровно два раза, оба на учениях, и оба раза потом неделю ныла, что отбила плечо. Вот бы она сейчас на меня посмотрела.              Только Джоди отсюда бесконечно далеко, в другом мире и в другой жизни, где Винчестеры опять устраивают гонку за спасение мира с очередным Апокалипсисом, а один пернатый мудак вполне может куролесить где-то в винном магизинчике.              — Ладно, — сказала я вслух, шмыгнув носом и приникая обратно к прикладу, — работаем.              Следующие три выстрела легли идеально, кучно, все туда, куда я и целила, руки не дрожали, дыхание спокойное, и я лежала на холодной пенке, мокрая от росы, с отбитым плечом и совершенно счастливая. Мне даже не хотелось уходить, так что, поленившись вставать, я просто повела стволом левее, разглядывая в оптику проснувшийся лес.              Поляна за старым мостом попала в перекрестье сама собой. Там, внизу, в белом тумане по пояс, стояла Белла и что-то говорила Джейку, который тащил на плечах Ренесми, а девчонка, вцепившись ему в волосы, хохотала так, что было слышно даже наверху. Выросла, зараза. Еще на два дюйма с последней нашей встречи, честное слово, а ведь месяца не прошло.              Я улыбнулась, собираясь уже опустить винтовку, и в этот момент на дальнем краю поляны, у самой кромки леса, где туман был гуще всего, что-то шевельнулось. Женщина.              Все инстинкты сработали раньше головы, перекрестье легло ей на грудь, дыхание ушло, палец лег на спуск. Светлые волосы, темная куртка, стоит абсолютно неподвижно, как умеют стоять только они, и смотрит вниз, на поляну. Не на Беллу. Не на Джейка. На ребенка.              Я поймала в оптику ее лицо, задержалась на секунду и медленно сняла палец со спускового крючка. Золотые. Глаза у нее были золотые, а это значит вегетарианка, значит своя, значит из этих северных, из Денали, о которых Каллены все уши прожужжали. Не цель. Мое собственное правило, выведенное годами и оплаченное чужой кровью, не стрелять в тех, кто не жрет людей, потому что среди тех, кто жрет, работы всегда хватает с избытком.              Когда я снова нашла кромку леса, там уже никого не было.              — Вот же дура, — весело сказала я туману, разбирая сошки, — чуть не пальнула по своим. Представляю рожу Дока.              Спускаясь с холма с кофром на плече, в мокрых кедах и с ноющим плечом, я думала о том, что за пять месяцев ни разу так не тупила под адреналином, что рука все еще твердая, глаз верный, и что вечером надо будет как-то объяснить Полу происхождение банок из-под кукурузы.              Настроение было такое, что я поймала себя на насвистывании. Хорошо хоть не Джинглс-Белл.              Просека вывела меня к машине минут через десять, стоявшей ровно там, где я ее и бросила и с приоткрытым окном, потому что замок на водительской двери заедало с самого августа. Перехватывая кофр с отбитого плеча на здоровое и прикидывая, успею ли я до возвращения Пола заскочить за кофе в ту забегаловку на выезде из Форкса, где наливают редкую бурду, но зато в стаканы размером с ведро, я сделала последние несколько шагов вниз по склону и краем глаза уловила движение слева от капота.              Ствол оказался у меня в руках раньше, чем эта информация вообще дошла до головы.              Кофр глухо шлепнулся в мокрый мох, обе ладони сомкнулись на рукояти, и я замерла в стойке, глядя поверх мушки на темный силуэт, который стоял в тумане метрах в десяти от меня и не шевелился. Мозг между тем работал отдельно от рук. Человек. Заблудившийся турист. Черт бы его побрал, я только что расстреляла шесть патронов на холме над рекой, и, если этот тип слышал выстрелы и вызвал шерифа, объясняться придется уже сегодня.              А потом туман качнулся, и я увидела дурацкую бежевую куртку с чужого плеча, которую в последний раз видела в бункере, и лицо, которому по-хорошему следовало бы дать лет пятнадцать, хотя на самом деле его обладателю не было и двух.              — Привет, Клэр, — сказал Джек.              Пистолет я опустила не сразу, а секунды через три, и, честно говоря, эти три секунды были посвящены исключительно математике, у меня в обойме лежала обычная свинцовая дрянь, которая нефилиму примерно как плевок танку, а пятнадцать снаряженных красавиц остались дома в жестянке из-под печенья, и, случись что, единственное, чем я могла бы его удивить это ангельский клинок, валявшийся в багажнике под запаской, тряпкой и пустой канистрой.              — До моего дня рождения два месяца, — сказала я вместо приветствия, потому что это была первая мысль, которая пробилась сквозь адреналин, и она мне очень, очень не понравилась.              — Я знаю, — кивнул он.              Он стоял и смотрел на меня своими огромными глазищами, из-за которых Дин называл его фриком, а Сэм таял, как мороженое на приборной панели, и я вдруг поняла, что именно в нем не так. В прошлый раз, в библиотеке, он метался от одного к другому, лапал моего волка за плечо, восхищался связями, светился так, что аж зубы сводило от этой его щенячьей радости. А сейчас он просто стоял. Ровно. Спокойно. Как выключенный телевизор.              Мокрая хвоя под кедами, стук капель с еловых ветвей, где-то далеко внизу, за поляной, шумела река, а я стояла и смотрела на мальчишку в чужой куртке, не в его мире, и понимала, что сейчас произойдет какая-то хрень. У меня чутье на такие вещи выработалось лет с шестнадцати, и подводило оно меня, дай бог, раза три за всю жизнь.              — Джек, — я старалась говорить ровно, как с человеком, стоящим на подоконнике, — почему ты здесь, а не дома?              — Я кое-что сделал, — парень смотрел на собственные руки так, будто видел их впервые и не был уверен, что они его, — я не хотел. Я правда не хотел, Клэр, оно само, я даже не успел подумать, а она уже… — он запнулся, помолчал секунду и поднял голову, — я убил Мэри.              Мир не поплыл, не сузился и не сделал ничего из того, о чем любят писать в книжках. Просто в какой-то момент я обнаружила, что стою, вцепившись пальцами в лямку кофра, и в голове у меня совершенно пусто, если не считать одной-единственной картинки: женщина в клетчатой рубашке, которую я за всю свою жизнь видела дважды, наливает мне кофе в бункере и с абсолютно винчестеровским упрямством пытается всучить сэндвич.              А следом пришло все остальное, и пришло оно, слава богу, в правильном порядке, потому что охотник во мне проснулся быстрее, чем девочка.              — Насовсем? — спросила я.              — Да.              — Тело есть?              — Нет, — он мотнул головой, и вот тут его наконец затрясло — ничего нет. Пепел.              — Дин знает?              — Пока нет.              — Как давно?              — Полтора дня, — Джек шмыгнул носом и вытер лицо рукавом этой своей бежевой хламиды, — я сначала пошел к Касу, но Кас… он меня ищет. Они все меня ищут, Клэр, и когда они найдут, Дин меня убьет, и он будет прав, только я не знаю, что мне теперь делать, я вообще ничего не знаю, понимаешь? — Он замолчал так же резко, как начал, и сказал уже совсем тихо, глядя куда-то мне в подбородок. — Спрячь меня.              Вот тут, конечно, следовало бы что-нибудь ответить, но я вместо этого молча пересчитывала свою прекрасную неделю: в холодильнике под пивом стоят три банки крови из деда, помершего в Порт-Анджелесе; под кроватью будет лежать снайперская винтовка, купленная у криминальных знакомых вампирши; в жестянке из-под печенья пятнадцать патронов; в двух месяцах езды по календарю резня с итальянскими кровососами; а теперь еще и мальчик, который стирает людей в пепел.              И мысль, которая пришла мне в голову следом, была настолько мерзкой и настолько практичной, что я даже не удивилась. Она была короткой и звучала примерно так: нефилим. Бессмертный. Одним щелчком.              — Нет, — сказал Джек прежде, чем я успела открыть рот, и, увидев мое лицо, впервые за весь разговор криво усмехнулся, — я не читаю мысли, я просто знаю, зачем я обычно нужен. Я больше ничего не буду делать. Совсем ничего. Каждый раз, когда я что-то делаю, кто-нибудь потом страдает.              — Ладно, — согласилась я, поднимая кофр из мха и закидывая его на плечо, — договорились. Ты ничего не делаешь, я тебя не сдаю. Садись в машину.              — Просто так? — он даже растерялся.              — Не просто так, у меня будет тысяча вопросов, и ты на них ответишь, — я обошла тачку, дернула заедающую дверь и кивнула ему на пассажирское сиденье.              Джек забрался в салон и уставился прямо перед собой, а я села за руль, повернула ключ и минуты полторы просто слушала, как работает мотор. Спрятать. Мне нужно было спрятать нефилима в резервации, где два десятка мохнатых оболтусов делят одну голову на всех, а единственное по-настоящему пустое место на пятьдесят миль вокруг это выгоревший дом на Ньюман одиннадцать, в котором я потеряла ребенка.              И еще одна маленькая деталька. Пол возвращается с дежурства в шесть вечера. А врать Полу у меня еще ни разу в жизни не получилось дольше суток.