авва (Чонгук/Тэхен)

…так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога

             Париж пылал, воистину никогда не видел ранее он такого пламени — живого, яркого, словно сам Ад развернулся у подножья собора. И слышны были крики матерей, чьи дети пропадали в огне, хотя могло ли это называться криком? Правильней было бы назвать это воем, наполненным проклятьями в сторону самого Господа, не иначе. Люди бежали к собору, к дому Божьему, ожидая, что их там примут. Но двери собора были закрыты, лишь горгульи и ангелы, высеченные в камне, презрительно смотрели вниз. Париж пылал, впервые за годы он пылал так, что сквозь дым не видно было даже Сену. Огонь пожирал тела, дым — души. — Отец Чон, люди умоляют об убежище, — пастор Ли, седовласый старик с крючковатым носом, цепкими глазами и трясущимися от старости руками, смотрел на главу собора. — Как же можем мы отказать им в укрытии в стенах самого собора? — Ты боишься огня, пастор? Господь, Бог твой, есть огонь поядающий, — отец Чон повернулся резко, почти хищно. Его скулы, кажется, в свете пламени, полыхающем за окном, стали еще острее. Он выглядел или как величайший демон, или как карающий ангел — сложно было понять. Пастор гулко сглотнул, опуская взгляд, как делал всегда, опасаясь встречаться глазами с отцом. Чон Чонгук пугал его своей красотой, своей жесткостью и верностью догмам. — Отвечай! — Все люди боятся смерти, отец Чон, — пастор упал на колени. — Бог призывал нас к милости, разве не так? — И я даю им милость, милость первыми встретить Бога у подножья собора. Господь внезапно приходит в свои дома, и пришествие Его всегда подобно огню расплавляющему, — он шагнул вперед, хватая пастора за подбородок, заставляя того смотреть в глаза. — Нет ли милости мои в том, что я даю им самим увидеть лик Божий? Не в этом ли моя цель? — Воистину в этом, отец Чон, — пролепетал пастор, завороженный этой темнотой. Внутри зрачков, кажется, у отца Чона пылало само божественное пламя. Искупляющее, освобождающее от грехов пламя, которым пылал сам Париж, как пылал этим же пламенем хранитель величайшего собора. — А бродяжки… их пускать? — Ли знал, Боже, конечно, он знал, что его убьют за такой вопрос, распнут и предадут или огню, или водам Сены. — О каких бродягах смеет говорить твой поганый рот?! — Чонгук сжал его подбородок сильнее. — В храме Божьем нет места оставленным Богом! — дыхание мужчины сбилось, ноздри раздулись от гнева. — Вон! — он оттолкнул пастора, а после метнулся к иконам. Пастор лишь поднялся, поклонился и засеменил в свою комнатушку. Все знали, что имя того самого бродяжки произносить нельзя, особенно, когда Париж пылал. И как пылал Париж, кажется, впервые за века, и стоны стояли в городе, словно сам город плакал, как плакал пастор Чон когда-то также давно у подножья собора. Давно, давно, как это было давно, кажется, до этого самого пожара. // — Ты так прекрасен, ангел мой, — шептал черноволосый, целуя в висок молодого смуглого паренька с чуть раскосыми кристально голубыми глазами. — Самый красивый человек Парижа, воистину, душа моя, — на лице мужчины появилась теплая улыбка, почти мальчишеская, в некоторой степени даже глуповатая. Паренек улыбался в ответ, и улыбка его, какая-то совсем нездешняя, прямоугольная, грела сердце хранителя величайшего собора всех времен. — Я ведь всего лишь бродяга, — парень приподнялся на локтях, касаясь рукой лица Чонгука. — Ты дал мне так много, что порой мне кажется, словно сам Бог воплотился в твоем теле, чтобы наградить мою грешную душу перед гееной огненной, только и ждущей меня в своих объятьях. — Не говори глупости, Бог не создал бы тебя столь прекрасным, не будь ты им любим, — отец Чон аккуратно вытер слезу, покатившуюся по щеке парня. Он всегда плакал, когда говорил о смерти, а в последние недели он говорил о ней так часто, словно она лично явилась к нему во снах и обещалась прийти, дабы отправить его на вечные муки в ад. — Тебя что-то волнует? Ты можешь исповедаться, дабы я мог отпустить грехи твои. Исповедь очищает разум, избавляет его от ужасных мук совести, если таковые тебя преследуют. — Разве могу я исповедоваться, глядя прямо тебе в глаза? — Тэхен чуть отстранился, слабо улыбаясь. Рукавом своей старенькой, грубой рубахи он вытер остатки слез. Чонгук всегда умел подобрать нужные слова, с самой их первой встречи тогда, на большом празднике в честь дня летнего солнцестояния. //       В тот день Париж сиял, воистину, сиял так ярко, что даже глазам было больно смотреть на всю эту красоту. Впервые за долгие годы собор распахнул свои двери каждому, будь то прокаженный, слабоумный или отдаленный от Бога, каждый мог найти себе место, пока на них с любовью и благословением смотрели милосердные ангелы, навечно увековеченные в камне. Пастор Ли, седовласый старик, с едва трясущимися руками и добрейшими глазами, разливал воду с вином, раздавал хлеб и с упоением слушал истории цыган о далеких землях, скрытых за пределами Сены, величайшей реки, спасительницы Парижа, кормилицы Парижа.       Отец Чон, Тэхен так хорошо помнит, как прекрасен он был в тот день, стоя в расшитой золотом белоснежной рясе. Он улыбался, когда к нему подходили дети, и внимательно выслушивал каждого страждущего, отпуская в этот день грехи. Воистину он был ангелом, посланником Божьим, коих не видела ранее вся католическая знать. Даже представить на его месте кого-то другого представлялось кощунством, даже, хотя сам Тэхен никогда бы в этом не признался, богохульством. Не могло быть никого добрее и праведнее отца Чона, величайшего хранителя Парижа, принимающего всякого, как принимал их сам сын Господни, как принимает и сам Господь. Сам Бог, спустившийся из райского сада, чтобы осветить Париж своей любовью. — Вы так смотрите на икону Богоматери, — послышался голос пастора Ли, чуть скрипящий. — Если хотите к ней подойти и помолиться, сделайте это, в доме Божьем никто не осудит вас, — щеки Тэхена тут же залились алым. Как мог сказать он столь праведному человеку, что взгляд его поглощал не святой лик, а вполне себе человеческий. Отец Чон был так прекрасен, что сердце заходилось в перебойном стуке каждый раз, стоило его громогласному голосу раздаться в утренней молитве, или в проповеди на площади. — Вы стесняетесь? — Признаться честно, я не знаю молитв, — даже уши у него загорелись от стыда. Какой позор, не знать ни единой молитвы и посметь явиться в это священное место. — Я из квартала бродяг, — он шмыгнул носом. — Не обучен грамоте. — Дите мое, не переживай, я попрошу отца Чона, он поможет тебе в поиске истины Божьей, — пастор Ли улыбнулся, отходя к возвышению, на котором стоял Чонгук. Отец Чон лишь улыбнулся, когда к нему подошел старик. Прошло не более трех мгновений, десяти ударов сердца или приблизительно один вдох, прежде чем этот прекрасный черноглазый посланник божий предстал перед Тэхеном. — Здравствуй, прости, не уверен, что пастор Ли сказал мне твое имя? — Чонгук наклонил голову, всматриваясь в лицо парня с какой-то болезненной внимательностью. — Я думаю, тебе подошло бы имя Тэхен, что значит прекраснейший из созданных. — Я… меня правда зовут Тэхен, — парень лишь покраснел щеками, уголки его губ приподнялись. Наверняка, отец Чон просто слышал, как к нему обращалась матушка, иначе как бы мог он так легко угадать его имя. — Я хотел помолиться. — Идем, я помогу тебе прочитать молитву, — Чонгук приобнял его, ведя к алтарю. — Твои глаза такие же голубые, как были у любимого сына Божьего. — Не думаю, что любимец Бога был бродягой-попрошайкой, он был любим всеми и особенно простыми людьми. — Пути Господни неисповедимы. Бог равно любит каждого, и ты, должно быть, им любим особо, раз он наградил тебя таким ликом. Если тебе хочется молиться, ты можешь приходить сюда каждый день, я обучу тебя молитвеннику, — Чонгук впервые тронул тогда его руку. Кожа его была горячей, словно сама гиена огненная текла по крови этого мужчины, Тэхен точно помнит это, помнит это так хорошо, как помнит и их поцелуй в ту ночь — у этого же алтаря. Как запомнил он каждый их поцелуй, коих за эти месяцы накопилось столько, что и звездного неба не хватило бы, чтобы их посчитать. Париж сиял в тот день, и сиял он так ярко, что, кажется, сам Бог спустил кусочек рая и вручил его Тэхену в виде горячей, сухой ладони отца Чона на его талии, мягких толчков и тихих стонов. // — Святой Отец, прости меня, ибо я согрешил, — послышался тихий бас по ту стенку кельи. Отец Мин, молодой, амбициозный узнал бы этот голос из тысячи. Все знали голос этого мальчика, поющего в церковном хоре последние несколько недель. Голос был у него звонкий, громкий, идеальный для молитвенных песнопений, и потому отец Мин всегда благодарил Великого Отца Чона за такую находку. Ходили слухи, что мальчик до недавнего времени не знал ни букв, ни молитв, не каялся и не причащался, но представить этот ангельский лик вне собора казалось уже невозможным. Воистину пути Господни неисповедимы, воистину спустилось само благословение Божье в лице Отца Чона, принося собору процветание, Парижу счастье и боголюбие, коего не знал мир раньше. — Святой Отец, я возлюбил мужчину. Я люблю его так, что сердце разрывается, желая выпрыгнуть прямо к нему в руки. Он высок, статен и красив, словно сам Бог, и потому любовь моя грешна. Я желаю ощущать руки его на своем теле, губы его на своих губах, и любовь моя к нему сильнее любви к Богу. Тело его горячее, речи его сладки, глаза его теплы и глубоки, и потому люблю я его. Касания его нежны, слова нужны, и не знаю я, как выжечь эту греховную любовь из себя, — Тэхен всхлипнул. — Нет, знаю, но никогда не захочу просыпаться и жить в мире, где я не люблю его, потому что тогда нет и смысла мне жить дальше. Каждый раз, когда я слышу его речи, мне хочется закрыть глаза и наслаждаться, хочется грешить и грех мой в том, что не вижу я в своих чувствах греха. Я чувствую, что Бог накажет меня за это, что касания его спалят мою душу и никогда я не увижу больше его чернильных глаз, потому что ему само солнце осветит дорогу в рай, а мне и останется только гореть в Аду, вспоминая его. Прости меня, святой Отец, ибо я согрешил, но не желаю я раскаиваться в своем грехе, потому что разве может любовь быть греховной, — голос его то и дело срывался на надрывный плач. — Прости меня, святой Отец, ибо я согрешил, и не может мой грех быть прощен, ибо полюбил я святого Отца больше, чем люблю Бога. — Ты! — дверца кельи распахнулась, не успел Тэхен привыкнуть к свету, как его тут же выволокли за шкирку. Отец Мин стоял в гневе, глаза его горели праведным огнем и в нем видел парень лицо своей смерти. — Как смеешь ты осквернять святой храм такими речами?! Как смеет твой грязный род осквернять нашего великого Отца Чона! Не будет твой грех прощен никогда и никем! — отец Мин замахнулся. Тэхен как сейчас помнит, что успел лишь моргнуть. Потом пришла боль: сначала было холодно, а потом грудь разразилась огнем, таким огнем, каким должна была гореть его душа. — Демон, дьяволикий! Гнить тебе в Геене Огненной! — Отец Мин! — голос Чонгука, всегда такой нежный и переливчатый, словно звон колоколов, впервые был наполнен злостью. — Как посмел ты погубить душу в стенах собора?! — мужчина тут же бросился к телу, лежащему на ступенях. Совсем неподалеку от алтаря, где они впервые поцеловались, где впервые весь замысел Божий свершился, где сама душа его, черная, гнилая душа, обрела свое счастье. — Тэхен! Тэхен! Открывай свои прекрасные глаза, открой же и посмотри на меня! Ангел мой! — и он плакал, и выл от боли, словно раненый зверь. Всю ночь тогда в соборе стояла тишина, коей не знал он до этой ночи. И с утра звенели колокола, звенели впервые так громогласно, словно предзнаменуя пожар, какого не видел и не увидит больше мир. //       Париж пылал, и пылал он так, словно сам Ад поднялся, чтобы наказать души грешников. И впервые двери собора были закрыты для каждого, и лишь звенели колокола, пока языки пламени подсвечивали лица жестоких, полных разочарования ангелов, увековеченных в камне. Огонь не знал милости, Париж выл, заходился рыданиями, и пылал. Пылал, как пылало когда-то сердце воистину посланника Божьего, севшего как Бог и подарившего милость очищения душ каждому жителю Парижа.

ледяное сердце не то диявола, принявшего облик человека, не то бога

сердце великого отца чона

чон чонгука

что значит лжехрист