Вернутся к фанфику
Глава 24: Желать, любить и надеяться
15 апреля 2026, 12:31Беллатриса Блэк встала перед рассветом.
Это была не совсем привычка — скорее, осознанный выбор. В это время во дворце было тише, коридоры неподвижны, воздух прохладный и не затронутый политикой дня. Она приветствовала тишину. Та позволяла ей думать.
Она тщательно подбирала одежду, выбирая мягкие, свободные ткани, несмотря на свою неприязнь к ним. Ничего стесняющего движения. Ничего тяжёлого. Она игнорировала проблеск раздражения, возникший из-за неудобства, и быстро справилась с этим чувством, застегивая пуговицы на манжетах.
В конце концов, дисциплина всегда была её сильной стороной.
За последние несколько недель её утра вошли в строгий распорядок. Приём пищи в строго определённое время. Приём и употребление зелий без исключения. Отдых обязателен, нравится ей это или нет. Беллатриса прочитала всё, что попалось ей под руку — медицинские журналы, записи акушерок, переведённые зарубежные исследования, приобретённые за немалые деньги. Всё, что говорило о беременностях высокого риска, об осложнениях, о профилактике.
Она в точности следовала всем указаниям.
Беллатриса никогда не относилась к важным вещам легкомысленно.
Завтрак был скудным и обдуманным. Никакой горечи. Никаких стимуляторов. Только то, что считалось необходимым. Она ела, потому что должна была — потому что это тело, по крайней мере сейчас, принадлежало не только ей.
Когда начинала подкрадываться лёгкая тошнота, она признавала это безропотно. Когда усталость начинала тянуть её к себе, она отдыхала без возражений. На этот раз не будет никакой бравады. Никакого упрямого стремления преодолеть дискомфорт. Она больше не будет искушать судьбу.
Беллатриса не была настолько глупа, чтобы неправильно истолковать значение этой беременности.
Этот ребёнок был её последним шансом — возможно, не только вернуть расположение Императора, но и завладеть чем-то гораздо более личным. Она уже не была молода, она осознавала это так же остро, как ощущала тяжесть волшебной палочки в руке или силу магии, срывающуюся с её пальцев. Её тело и раньше носило жизнь, но не смогло её удержать. Время было не на её стороне, и она отказывалась притворяться, что это не так.
Если эта беременность закончится так же, как и предыдущие, шансов больше не будет. Не будет больше обнадеживающих слов от целителей. Не будет больше заверений, что в следующий раз всё может быть иначе.
Это был её последний шанс, и, будь проклят Мерлин, она не собиралась его упускать.
Беллатриса поднялась из-за стола и ополоснула руки, движение было точным и контролируемым. Вода лилась чистой, прохладной на коже, успокаивая. Она осторожно вытерла пальцы, словно сама спешка могла навлечь несчастье, затем повернулась к открытым дверям, ведущим в сад.
Материнство никогда не входило в те представления о жизни, которые она когда-то строила для себя.
В детстве Беллатриса Блэк представляла себе власть — первобытную, бескомпромиссную, свою собственную. Мастерство магии. Имя, которое имело вес. Она представляла себя внушающей страх, уважаемой, незаменимой. Оружием, доведённым до совершенства, а не сосудом. Дети были в лучшем случае абстрактным понятием, чем-то, что случалось с другими женщинами, более мягкими женщинами, женщинами, довольными тем, что уходят в безвестность в домашней жизни.
В гареме эта иллюзия просуществовала недолго.
С того самого момента, как она присоединилась к нему, невысказанное ожидание было настолько очевидным, что его можно было почувствовать в воздухе. Наложницы были не просто украшениями или компаньонками. Они были наследием. Продолжением. Рождать детей Императора не просто поощрялось — это было требованием.
Возможно, не на словах, а брошенных взглядах, в том, какие привилегии удерживались или даровались, в том, как бесплодные женщины тихонько теряли своё значение.
Беллатриса быстро разобралась в правилах.
Она адаптировалась, как всегда.
Чего она никак не ожидала — чего никакая подготовка не могла предвидеть, — так это Дельфины.
Она не ожидала, что полюбит кого-либо так сильно, как полюбила свою дочь.
Осознание этого поразило её с такой же силой, как проклятие в грудь, внезапное и дезориентирующее.
Поначалу Беллатриса считала Дельфину воплощением своих амбиций — и какое-то время так оно и было. Но в какой-то момент она стала чем-то большим. Она стала принадлежать ей. Живым, дышащим существом, которое перестроило что-то глубокое и непоколебимое в душе Беллатрисы.
И всё же, несмотря на всю эту любовь, материнство никогда не давалось ей легко.
Беллатриса наблюдала, как другие наложницы с лёгкостью, граничащей с инстинктом, справлялись с этим — тихие голоса, нежные руки, бесконечное терпение. Казалось, они знали, когда успокоить, когда уступить, а когда склониться.
Беллатриса никогда не обладала подобной мягкостью. Проявление привязанности давалось ей нелегко; нежность нужно было учить, практиковать, контролировать.
Воспитание Дельфины было… трудоёмким делом.
Бывали ночи, когда ребёнок безутешно плакал, и Беллатриса стояла неподвижно у изножья кровати, стиснув зубы, борясь с желанием потребовать тишины от существа, слишком маленького, чтобы понимать приказы. Бывали моменты, когда она передавала дочь няне или служанке, не из-за пренебрежения, а потому что боялась, к чему может привести разочарование, если его не остановить.
И всё же.
Дельфина выросла умной и проницательной, бесстрашной, что вызывало у Беллатрисы восхищение и зависть. Девочка свободно смеялась, смело задавала вопросы, любила без ограничений.
Более того, Дельфина хотела большего.
Не в мелочах, в послушании, ожидаемом от детей, а с таким стремлением, которое, казалось, выходило за рамки установленных для неё ограничений.
Она неустанно стремилась к тому, что её завораживало, искала ответы, пока не получала их, проверяла пределы с непоколебимой уверенностью в том, что они существуют для того, чтобы их испытывали. Беллатриса наблюдала за этим с настороженной гордостью, сжимающейся в груди.
Амбиции, необузданные и бескомпромиссные.
Беллатриса сразу узнала их, потому что когда-то сама испытывала подобную жажду — носила её как беспокойную боль под рёбрами, постоянное осознание того, что мир, в котором она родилась, слишком мал для неё. Даже будучи девочкой, она чувствовала, как её будущее давит на неё, словно тщательно обставленная комната: отполированные поверхности, изысканный порядок, всё выбрано для её комфорта, и всё же ни одно окно не оставлено открытым достаточно долго, чтобы можно было дышать.
Она рано поняла, что наследие — это палка о двух концах. Фамилия Блэк сулила многое, но и накладывала не меньше ожиданий, особенно для леди.
Стремление к совершенству поощрялось, но только в тщательно очерченных рамках. Власть вызывала восхищение до тех пор, пока не угрожала чьему-либо авторитету. Страсть допускалась только в том случае, если она была смягчена, сдержана и считалась респектабельной.
Когда-то они пытались обеспечить ей достойную жизнь.
Подходящий брак, устроенный с особой тщательностью и всеобщим одобрением. Человек безупречного происхождения, обеспеченный, обладающий достаточным магическим талантом и амбициями, достаточно скромными, чтобы никого не смущать. Родольфус Лестрейндж, по общему мнению, был отличной парой — вежливый, внимательный, надёжный. Тот самый мужчина, за которого большинство женщин были бы благодарны.
Беллатриса находила его невыносимым.
С ним всё было в порядке, и это, пожалуй, было самым большим его преступлением. Ни голода. Ни беспокойства. Ни желания стать кем-то большим, чем он уже был.
Жизнь с Родольфусом простиралась вперёд, словно идеально ровный горизонт — плоский, отполированный и невыносимо спокойный. Единая горизонтальная линия, чётко проведённая по её будущему, не допускающая изгибов, разрывов, отклонений.
Беллатриса уже тогда знала, что такая жизнь медленно убьёт её.
А потом она встретила Тома Риддла.
Он был полной противоположностью всему, что олицетворял Родольфус. Если Родольфус ценил стабильность, то Том говорил только о переменах. Если один принимал мир таким, какой он есть, то другой, казалось, был полон решимости полностью его переделать — не боясь разрушения, если это означало прогресс.
Беллатриса сразу же была очарована. И вместе с этим очарованием пришло внезапное, неоспоримое понимание.
Она хотела его.
Решение было принято быстро, как и большинство её лучших решений.
Она без лишних церемоний разорвала уготованную ей жизнь, отвернувшись от неё, словно снимая плохо сшитое платье. Шёпот её не беспокоил. Не беспокоили и предупреждения.
Она попала в гарем не из-за страсти, а из-за отказа — отказа от будущего, так тщательно для неё устроенного, от жизни, где каждый день был слишком похож на предыдущий, чтобы его вынести.
Она не была настолько наивна, чтобы принять свой выбор за свободу. Гарем был всего лишь ещё одной структурой, ещё одной иерархией, ещё одним сводом правил, которые нужно было освоить. Но в отличие от мира, который она оставила позади, этот мир не притворялся доброжелательным. Он не задыхался под видом приличий.
Гарем был беспокойным, нестабильным, постоянно находящимся в движении, его равновесие нарушалось с каждым шёпотом о союзе и обдуманным предательством. Влияние там не наследовалось; его нужно было зарабатывать, накапливать и защищать.
Ничто не оставалось неподвижным достаточно долго, чтобы начать гнить.
Можно было двигаться вперёд, отступать, полностью перестраиваться — при условии, что ты был готов понести за это цену.
И если эта цена будет включать периодические спазмы, изжогу и необходимость каждое утро сгибаться пополам, чтобы опорожнить желудок в фарфоровую посуду, то пусть так и будет.
Беллатриса медленно выдохнула и отбросила эту мысль, сосредоточившись на настоящем моменте, и продолжила свой путь размеренными, выверенными шагами.
Глициния обильно цвела, обвивая светлые каменные арки. В этом сезоне цветы были пышными — лавандовые и индиговые, ниспадающие густыми каскадами, их аромат был приторно-сладким в прохладном утреннем воздухе.
Она замедлила шаг, сама того не осознавая, её шаги стали тише, а рука легла на живот.
Выпуклость была ещё незначительной — её легко было не заметить под свободной тканью, — но она всё равно чувствовала её, тихое напоминание о том, что теперь её тело несёт в себе больше, чем её собственную волю.
На мгновение она замерла под поникшей глицинией, слегка растопырив пальцы, словно проверяя реальность происходящего. Ещё не было никакого трепета, никакого явного движения — лишь слабое, настойчивое ощущение перемен, того, как её тело медленно перестраивается, двигаясь к цели, которая не совсем принадлежала ей самой.
Это было непривычно, это тихое ожидание. Беллатриса никогда не отличалась терпением, не была склонна к мягкости или вере в невидимое. И всё же, стоя там, в прохладном утреннем воздухе, в окружении цветов, полных красок и аромата, она не испытывала паники в этой неопределённости. Только решимость.
Этот ребёнок выживет.
Он будет сильным. Он будет амбициозным. И он никогда не узнает, каково это — быть маленьким, незаметным или запертым в жизни, выбранной другими.
Беллатриса Блэк позаботится об этом.
***
Несколько дней спустя Беллатриса снова оказалась на знакомой каменной тропинке. Этот небольшой, но удивительно постоянный ритуал стал частью её недели — забирать Дельфину и Лиру с уроков у Поттера. Сад ожил задолго до того, как она вышла на поляну. Не резким ритмом упражнений или окриками замечаний, а смехом — ярким и безудержным, легко разносившимся в тёплом послеполуденном воздухе. Беллатриса замедлила шаг. — Догнала — ты водишь! Голос Дельфины, исполненный триумфа, разнёсся по саду, после чего послышался быстрый топот её ног, когда она бросилась бежать прочь. Гарри рассмеялся и бросился за ней, протянув руку чуть позже, чем следовало. — Ты просто невыносимая, — сказал он, задыхаясь, но с улыбкой. — Вы обе. Клянусь, с каждым разом вы становитесь быстрее. Лира пронеслась мимо него, её юбка развевалась, когда она ловко ускользнула из его рук, и смех вырвался из неё, словно она не могла его сдержать. — Может, ты просто медлительный. — Нет! — возразил Гарри, хотя ухмылка на лице выдавала его. — Вы просто… неестественно быстрые. Он выпрямился и предпринял ещё одну попытку — на этот раз нацеленную на Лиру. И снова в последнюю секунду он скорректировал курс, немного сбавив темп, чтобы она проскользнула мимо. Он явно позволял им побеждать. Дельфина и Лира, однако, оставались в блаженном неведении, опьянённые победой и время от времени хихикая. Гарри выпрямился, уперев руки в бока, и наблюдал, как они снова проносятся мимо него. Он покачал головой с преувеличенным недоверием. — Честно говоря, — сказал он, в голосе теплилась нотка веселья, — это просто чудо, как вам удаётся так быстро бегать с этими вашими крошечными ножками. Дельфина радостно воскликнула и с новым энтузиазмом убежала прочь, а Лира широко улыбнулась ему через плечо. Гарри демонстративно бросился за ними — слишком медленно, конечно же, — но затем снова позволил себя «победить», отступив назад со стоном, от которого девушки рассмеялись ещё громче. Беллатриса молча наблюдала. Они чувствовали себя с ним комфортно, это было очевидно. Не из-за настороженной вежливости, как это часто бывало с Дельфиной в присутствии других взрослых, а скорее из-за той непринуждённости, которая свойственна детям только тогда, когда они чувствуют себя в настоящей безопасности. Они знали его всего несколько месяцев. И всё же Дельфина без колебаний потянула его за рукав, словно это было самым естественным делом на свете. Лира кружила рядом, то вступая в игру, то выходя из неё, уверенная, что он будет там, когда она вернётся. Взгляд Беллатрисы сузился, она задумалась. Это был не единичный случай. Теперь, когда она об этом подумала, она вспоминала и другие случаи. Например, близнецы Антонио — никогда не тихие, никогда не застенчивые, но, несомненно, становились намного ярче, когда Поттер входил в комнату. Их глаза всегда, казалось, загорались при виде его, озорство мгновенно усиливалось, словно его присутствие включало какой-то внутренний переключатель. Они без колебаний втягивали его в свои планы. Шёпотом озвученный план, дёрганье за рукав, заговорщическая ухмылка — и Поттер без возражений оказывался вовлечён в гущу событий, притворяясь удивлённым, когда розыгрыш неизбежно воплощался в жизнь, и так же громко смеясь, когда он удавался. Он никогда не ругал их за ребячество, никогда не пресекал их напрямую. Он перенаправлял их внимание, когда это было необходимо, потакал их слабостям, когда мог, и каким-то образом умудрялся сдерживать хаос, не гася их искру. Тогда ей пришло в голову, насколько всё это казалось инстинктивным. У Поттера не было собственных детей. Он сам был едва ли не был мальчишкой — слишком молод, чтобы на него повлияли годы домашней рутины или родительские привычки. И всё же, в общении с детьми он вёл себя уверенно, без всякой наигранности. Казалось, он инстинктивно знал, когда подшутить, а когда уступить, когда вмешаться, а когда позволить событиям развиваться ровно настолько, чтобы они оставались весёлыми. Он принимал их такими, какие они есть, — без снисхождения, без ожиданий. Беллатриса потратила годы на то, чтобы научиться соблюдать этот баланс, и даже сейчас она ещё не достигла его в полной мере. Казалось, он обладал этим без особых усилий. Её внимание снова переключилось на поляну, где Дельфина снова пронеслась мимо Поттера, а Лира, не отставая от неё, разразилась смехом. Никто из них её не заметил. Беллатриса ещё мгновение наблюдала за происходящим, её выражение лица было нечитаемым, прежде чем она откашлялась — сначала тихо, а затем с намеренной сосредоточенностью. Звук плавно прорезал игру. Дельфина замерла на полушаге, а затем резко обернулась. — Мама! Она бросилась прямо к Беллатрисе, врезалась в её ноги и без колебаний обняла их. Беллатриса автоматически удержала равновесие, положив руку на спину дочери. Лира шла более спокойным шагом, щёки её раскраснелись, на лице играла тихая улыбка. Гарри выпрямился, непринуждённая суматоха игры исчезла, когда он ощутил присутствие Беллатрисы. Он провёл руками по брюкам, всё ещё слегка испачканным травой, и подошёл, вежливо кивнув. — Добрый день, — сказал он. — Мы закончили немного раньше обычного. Решили подождать тебя здесь. Дельфина, всё ещё цепляясь за ноги Беллатрисы, посмотрела на неё с нескрываемым восторгом. — Мы играли в догонялки, — заявила она, словно это была жизненно важная информация. — Гарри водил, но мы с Лирой постоянно выигрывали. Лира торжественно кивнула в сторону Беллатрисы. — У него это совсем не получается, — добавила она совершенно серьёзно. Дельфина ухмыльнулась и снова потянула Беллатрису за юбку. — Тебе тоже стоит поиграть, мама! Всего один раунд. Пожалуйста? Беллатриса взглянула на дочь, быстро перебирая пальцами волосы Дельфины. Выражение её лица на долю секунды смягчилось — быстро вернув контроль, но не полностью. — Прости, дорогая, — спокойно сказала она. — Мама сейчас не может играть. Губы Дельфины исказились в лёгкой гримасе, на лице застыло разочарование. Гарри сразу это заметил. Он повернулся к Беллатрисе, стряхивая с рукава травинку, с открытым и искренним выражением лица. — Как бы там ни было, — легкомысленно сказал он, — они обе добились замечательных успехов за последние несколько месяцев. Довольно впечатляюще, особенно учитывая, как мало времени они этим занимаются. От похвалы глаза Лиры тут же загорелись, а её осанка выпрямилась, словно она стала выше на дюйм. — Рефлексы Дельфины становятся всё лучше с каждой неделей, — продолжил Гарри, улыбаясь ей. — А работа ног Лиры значительно улучшилась. Ты должна очень гордиться ими. Надутые губы Дельфины сначала дрогнули, а затем совсем исчезли, сменившись улыбкой, которую она не пыталась сдержать. Беллатриса ещё мгновение рассматривала двух девушек, затем слегка склонила голову. — Конечно, они впечатляют, — спокойно сказала она. — Я и не ожидала ничего меньшего от своей дочери и племянницы. Она выпрямилась, вновь обретя самообладание, и жестом пригласила их следовать за ней. — Пойдёмте же. Дельфина без колебаний взяла Беллатрису за руку, и Лира легко пристроилась рядом. Когда они повернулись и начали удаляться от Дворца Белого Лотоса, Беллатриса не оглянулась, но мысль всё равно не давала ей покоя, неприятная и настойчивая. По всей видимости, у Поттера был талант к работе с детьми. Беллатриса была, без сомнения, оппортунисткой.***
Гарри как раз заканчивал подчёркивать отрывок текста, когда понял, как поздно уже стало. Перед ним лежала открытая книга, тонкая, но обманчиво плотная, с потрескавшимся от многократного использования корешком. Почерк Седрика заполнял поля — краткие заметки, небольшие исправления, изредка встречающиеся практические советы, написанные привычным, уверенным почерком. Целительство никогда не было его интересом. Ещё несколько недель назад он почти не задумывался об этом — безусловно, это было полезно дело, но далёкое. Необходимое в теории, но делегировано на практике. Он всегда предполагал, что где-то поблизости найдётся кто-то более подходящий для этой работы, кто-то более опытный, кто будет знать, что делать, когда это действительно важно. Это предположение было оспорено во время спарринга несколько недель назад. Это даже не было особенно жестоким спаррингом. Просто обычная последовательность — он, Драко, Блейз. Знакомые заклинания, контролируемые удары. Мгновение задержки в отступлении, неправильно рассчитанный угол, и вдруг Блейз прижал руку к боку, затаив дыхание, несмотря на быстро выдавленную из себя улыбку. Блейз, конечно же, отмахнулся от этого. Он всегда так делал. Но появившийся позже синяк — тёмный, стойкий, медленно заживающий — рассказывал совсем другую историю. Это затянулось дольше, чем следовало. Видя, как Блейз морщится, когда резко поворачивается или слишком сильно смеётся, Гарри почувствовал стеснение и беспокойство в груди. Он не раз извинялся за свою несдержанность, и каждый раз Блейз отмахивался, говоря, чтобы он не волновался. Беспокойство всё ещё не исчезло. Поэтому он отправился к Седрику. Седрик, который поднял бровь, но не задал вопросов. Он с привычной лёгкостью обработал рану и, закончив, просто без лишних церемоний передал ему книгу. Гарри читал её с тех пор. Он только начал переворачивать страницу, когда его прервал стук — твёрдый, но не напористый, в нём чувствовалась скорее серьёзность, чем срочность. Гарри моргнул, взглянув в окно. Он никого не ожидал — уж точно не в это время. Отложив книгу, он встал и пересёк комнату, слегка коснувшись дверной ручки, прежде чем открыть дверь. Беллатриса Блэк стояла на пороге. Гарри замер. На мгновение он мог только смотреть. Беллатриса никогда не приходила сама. Когда ей нужно было поговорить с ним, появлялся слуга с чётким и официальным приглашением, без объяснений направлявшим его во дворец Глициний. Она не стучала в его дверь. — Добрый вечер, Поттер, — холодно произнесла она, уже проходя мимо него, словно это место принадлежало ей. Гарри на полсекунды опоздал с попыткой вести себя прилично. — Беллатриса, добрый вечер, — повторил он, всё ещё слегка растерянный. — Я… э-э… пожалуйста, входи. Дверь тихо закрылась за ней. Гарри на мгновение замер, явно не зная, чем себя занять, а затем неопределённо указал на гостиную. — Хочешь… чаю? — предложил он. — Я только что читал, но могу поставить чайник. Взгляд Беллатрисы на мгновение скользнул по столу, молча окинув взглядом открытую книгу и разбросанные заметки. — Нет, в этом нет необходимости, — коротко ответила она. — Я ненадолго задержусь. Несмотря на это, она прошла мимо него и села на один из стульев, опустившись на него с присущей ей сдержанной грацией. Гарри моргнул, а затем последовал её примеру, присев на край стула напротив. Он с трудом подавил знакомое желание почесать затылок — нервную привычку, от которой ему так и не удалось избавиться, — и вместо этого сложил руки на коленях, переплетая пальцы, а затем слегка сжимая их, словно пытаясь удержать неподвижно. — Хорошо, — осторожно ответил он. — Чем я могу тебе помочь? Мгновение Беллатриса помолчала. Она молча смотрела на него, выражение её лица было нечитаемым, пауза затянулась ровно настолько, чтобы вызвать чувство неловкости. Затем в её глазах словно что-то прояснилось, как будто было принято решение. — Как тебе это удаётся? — наконец спросила она. Гарри нахмурился, явно не понимая. — Что удаётся? — Дети, — холодно уточнила она. — Моя дочь. Моя племянница. Другие, — её взгляд стал более острым. — Они тебя слушают. Им с тобой комфортно. Я хочу знать почему — и как. Гарри пристально смотрел на неё. На мгновение он всерьёз задумался, не ослышался ли он. — Я… — он замолчал, проводя пальцами по волосам, словно подбирая нужные слова. — Я не думаю, что подходящий человек, чтобы давать советы по поводу детей, тем более… Бровь Беллатрисы слегка приподнялась. — И почему? — Ну, — осторожно сказал он, — как ты, наверное, знаешь, у меня нет детей. А у тебя, наоборот, есть Дельфина, так что, полагаю, ты знаешь о том, как с ними обращаться, больше, чем я. Взгляд Беллатрисы стал жёстким, проницательным и оценивающим, словно она заново оценивала его интеллект. — Если бы я в это верила, — сказала она бесстрастно, — меня бы здесь вообще не было, Поттер. Наступила тишина. Она на мгновение отвела взгляд и выдохнула через нос, явно раздражённая — не им, а самой необходимостью этого разговора. — Регулус был бы моим первым выбором, — продолжила она. — Но, к сожалению, ему тоже тяжело с этим справляться. По-своему. Нежность ему тоже даётся нелегко. Её взгляд снова обратился к Гарри — холодный, оценивающий, — и на лице мелькнуло что-то вроде отвращения. — А ты, напротив, — сказала она, сделав паузу, достаточную для того, чтобы заметить нерешительность, — похоже, обладаешь… способностями. Гарри напрягся, слегка обеспокоенный тем, как развивался разговор. — Я бы не сказал… — Я наблюдала за тобой, — резко перебила она. — С моей дочерью. С Лирой. С детьми Антонио, — её взгляд не отрывался от него. — Ты умеешь с ними общаться. Её тон оставался бесстрастным, словно она перечисляла факты, а не выражала похвалу. Она замерла, слегка прищурив глаза, словно взвешивая, сколько себя самой она готова раскрыть. — Более того, — продолжила Беллатриса, — оценив тебя за последние несколько месяцев, я пришла к выводу, что ты слишком похож на гриффиндорца, чтобы скрывать недобрые намерения по отношению ко мне или моей дочери, — слова были произнесены без всякой теплоты, почти со слабым презрением. — Если бы ты хотел причинить вред, ты бы уже это показал — действием, выражением чувств или каким-нибудь необдуманным проявлением неуместного героизма. Её взгляд стал ещё более острым. — Я также понимаю, что ты вряд ли сможешь воспользоваться моими… слабостями. Ты ещё не освоил искусство обмана, принятое здесь. Тебе не хватает ни терпения, ни мозгов для этого, — она слегка откинулась назад, сдержанно скрестив руки на груди. — В отличие от многих в гареме, ты ещё не мыслишь категориями рычагов влияния. На мгновение она встретилась с ним взглядом, проверяя, насколько убедительны её слова. Какое бы неудобство ни вызывало это признание, она преодолела его с отработанной решимостью, вернувшись к своему обычному спокойствию. — Итак, — холодно закончила она, — ты являешься наилучшим вариантом для обсуждения этой… деликатной темы. Последовавшая за этим тишина была плотной и напряжённой — Гарри оставалось лишь до конца осознать, что Беллатриса Блэк не только сама его разыскала, но и доверила ему, пусть и неохотно, то, что считала своей уязвимостью. Он сглотнул, затем медленно выдохнул. — Что ж, — наконец сказал он, тщательно подбирая слова, — спасибо. Думаю… — на его губах появилась слабая, неуверенная улыбка. — Не буду притворяться, что не удивлён — или не польщён. Что ты видишь во мне кого-то… — он запнулся, на мгновение подбирая нужное слово. — Кого-то, кому можно доверять. Он поёрзал на стуле, снова сложив руки на груди, чтобы успокоиться. — Я не знаю, чем я заслужил такое доверие, — честно добавил он, — но могу пообещать, что не буду относиться к этому легкомысленно. На мгновение он заколебался, а затем, казалось, принял собственное решение. — Что касается детей, — продолжил Гарри, теперь его тон стал мягче, менее формальным, — я не думаю, что здесь есть какой-то секрет. Или свод правил, — он тихо вздохнул. — Если бы они были, кто-нибудь уже давно бы их записал. Он ненадолго замолчал, внезапно возникло полусформированное воспоминание — голос миссис Уизли, спокойный и непоколебимый, разносился по кухне, наполненной напряжением. Билл прислонился к стойке неподалеку, а Флёр молча слушала, скрестив руки, впитывая каждое слово. — Один мудрый человек однажды сказал мне, — сказал Гарри, снова сосредоточив внимание на Беллатрисе, — что, хотя воспитание детей даётся одним легче, чем другим, это не то, что просто… происходит само собой. Он слегка пожал плечами. — Это то, чему учишься по ходу дела. Он поднял на неё взгляд, серьёзный и беззащитный. — Если же тебе нужно что-то более конкретное, самое главное — воспринимать их всерьёз. Не разговаривать с ними свысока, — он тихо выдохнул, на мгновение сжав пальцы на коленях, прежде чем продолжить: — Дети замечают, когда ты так поступаешь — когда ты отмахиваешься от них или игнорируешь. Они могут не всё понимать, но они всегда понимают, когда их не слушают. Он сделал паузу, а затем добавил тише: — Мне кажется… люди создают впечатление, будто любовь должна выглядеть определённым образом. Как будто существует только один правильный её вариант, — он слегка пожал плечом. — Но это не так. Она бывает самых разных форм и проявлений. Его взгляд не отрывался от неё, пристальный, но осторожный, словно сама Беллатриса была бомбой, готовой взорваться в тот момент, когда он произнесёт хоть одно неверное слово. — Тебе не нужно меняться. Тебе не нужно внезапно становиться мягче или экспрессивнее, чтобы доказать, что ты заботишься. Детям не нужна постоянная демонстрация привязанности, если ты не готова или тебе неудобно её проявлять. Он помедлил, а затем продолжил: — Важны мелочи. Присутствовать. Быть внимательным. Помнить, что их пугает, что их волнует. Постоянно давать им понять, что ты о них заботишься. Его голос смягчился, сам того не осознавая, слова перестали быть советом и звучали как то, что он усвоил на собственном жизненном опыте. — Им не нужно, чтобы ты была идеальной. Им просто нужно знать, что они не одиноки — что ты рядом с ними. Этого более чем достаточно. Слова повисли между ними в воздухе, и ни один из них, казалось, не хотел больше ничего говорить. Беллатриса оставалась совершенно неподвижной, с безупречной осанкой, её взгляд был устремлён куда-то чуть дальше плеча Гарри, словно она была погружена в размышления. На мгновение он задумался, не переступил ли он черту — не сказал ли он что-нибудь лишнее. Затем она медленно вдохнула. Её пальцы слегка сжались на коленях, прежде чем она плавным, обдуманным движением поднялась на ноги. Само движение ощущалось как осознанное решение. — Я пришла сюда не за поддержкой, — холодно произнесла она, уже поворачиваясь к двери. Затем она сделала паузу, тишина затянулась ровно настолько, чтобы следующие слова приобрели вес. — Но твои… наблюдения приняты к сведению. Она оглянулась на него, выражение её лица было резким, спокойным, но уже не таким непроницаемым, как прежде. — И, — добавила она, явно недовольная необходимостью этого, — они не лишены смысла. Это было максимально близко к чувству благодарности, насколько Гарри мог себе представить. Она потянулась к двери, ненадолго положив руку на ручку. — Ты продолжишь уроки с Дельфиной как обычно, — сказала она, снова придав своему тону властности. — Ничего не изменится. Однако Гарри подумал, что что-то явно изменилось. Дверь открылась. Беллатриса вышла, уже собираясь с мыслями, словно накинув на плечи плащ. — Доброго вечера, Поттер, — повторила она ещё раз, а затем исчезла, дверь тихо закрылась за ней. Гарри на мгновение замер на месте, глядя на пространство, которое она оставила после себя, его сердце всё ещё слабо колотилось в груди. Только тогда он выдохнул, он и не заметил, что задерживал дыхание. Он медленно откинулся на спинку стула, словно слишком быстрое движение могло каким-то образом вернуть её обратно, и провёл рукой по лицу. Ладони были слегка влажными. Он даже не осознавал, насколько напряжён, пока напряжение не начало спадать, оставляя после себя слабое, беспокойное урчание под кожей. Всё прошло… хорошо. Удивительно, но это так. При этой мысли он нахмурился, обдумывая её, словно подозрительный предмет. Беллатриса Блэк пришла к нему. Попросила совета. Выслушала. Не наложила на него заклятия, не угрожала и не намекала на будущую месть — ну, по крайней мере, не прямо. По всем измеримым меркам это можно считать успехом. По крайней мере, он так думал. Он откинулся назад, уставившись в потолок, пытаясь вспомнить тот момент, когда его жизнь так резко свернула с того пути, по которому она когда-то шла. Советы по воспитанию детей. Для Беллатрисы Блэк. Он покачал головой, губы невольно дрогнули. — Вот это да, — пробормотал он себе под нос. — Когда это я стал таким мудрым? Ответ пришёл неожиданно, сопровождаемый серебристым блеском в глазах, отстранённой улыбкой и голосом Луны, доносившимся до его сознания, — она всегда умела сказать нечто тихое и глубокое именно в неподходящий, а может быть, и в самый подходящий момент. Гарри тихо и недоверчиво фыркнул. Она определённо оказывала на него влияние. Слегка улыбаясь, он потянулся к лежащей на столе книге, ненадолго задержал пальцы на её потёртой обложке, прежде чем снова открыть её — его мысли обратились к поразительному факту, что Беллатриса действительно его выслушала. И каким-то образом ему удалось не совсем всё испортить.***
Позже тем же вечером Беллатриса вызвала Дельфину в свои покои. В обычных обстоятельствах она бы сама пошла к дочери, но этот день уже отнял у неё слишком много сил. Прогулка по саду. Визит. Слишком много шагов, слишком много напряжения. Тупая боль в пояснице напомнила ей, что ей следует поберечь себя. Решение остаться в своих покоях до конца дня было… неохотным, но необходимым. Поэтому она послала свою старшую служанку передать просьбу вместо неё. … Дельфина прибыла вовремя, как всегда, и на её лице явно читалось любопытство. — Мама? — спросила она, проскальзывая внутрь. — Ты хотела меня видеть? Беллатриса лежала на кровати у окна, последние лучи дневного света за стеклом превращались в мягкое золотистое свечение. Она повернулась, когда Дельфина подошла, и изучала её дольше, чем было необходимо, словно запоминая что-то. — Да, — сказала она. — Иди сюда. Дельфина подошла ближе, забралась на край кровати, поджав колени. Она склонила голову, ожидая. — У меня проблемы? — Нет, — тут же ответила Беллатриса, поспешив её успокоить. — Совсем наоборот. Это, похоже, ещё больше заинтриговало Дельфину. Беллатриса медленно вдохнула. Она репетировала это — раз, два, дюжину раз в голове, — но теперь, когда момент настал, слова показались ей тяжелее, чем она ожидала. Конечно, она колебалась. Думала, не разумнее ли подождать — сохранить правду в тайне, пока она не станет несомненной, пока надежда не перестанет казаться такой хрупкой… Но пессимизм уже и так отнял у неё достаточно. Она не позволит ему отнять и это. — Я хочу кое-что тебе сказать, — осторожно произнесла она. — Нечто важное. Дельфина наклонилась ближе, широко раскрыв глаза. Беллатриса целенаправленно и уверенно приложила одну руку к своему животу. — Уже некоторое время, — продолжила она, — моё тело… готовится к переменам. Дельфина проследила за движением её руки, опустив взгляд. Её брови нахмурились от сосредоточения. — Ты больна? — спросила она, тут же обеспокоившись. — Нет, — сказала Беллатриса. — Я не больна. Она помедлила, а затем позволила себе редкую вспышку искренности. — У меня будет ребёнок. На мгновение Дельфина просто уставилась на неё. Затем — Ребёнок? — Да. Ещё одна пауза. И тут Дельфина ахнула, радостно и резко, прикрыв рот руками. — Ребёнок?! Беллатриса кивнула. Реакция Дельфины была мгновенной и необузданной. Она вскочила с кровати, подпрыгивая на цыпочках. — Это значит… я буду… — она остановилась, широко раскрыв глаза. — Я стану старшей сестрой! Слова вырывались наружу, полные волнения и затаённого дыхания. Беллатриса почувствовала, как что-то в груди слегка расслабилось. — Да, — сказала она. — Ты права. Дельфина сияла, уже дрожа от волнения. — Когда? Скоро? Можно я буду его держать? Я буду очень осторожна, обещаю. Я могу помочь... о! Можно я буду помогать? Беллатриса позволила себе едва заметную улыбку. — Пока ещё не скоро, — сказала она. — И да, если хочешь, можешь помогать. Дельфина яростно закивала, словно давая священную клятву. Затем, не спрашивая, она подошла ближе и нежно обняла Беллатрису за талию, прижавшись к ней щекой. Беллатриса инстинктивно напряглась, это была инстинктивная реакция на всё, что находилось слишком близко к её животу, — затем расслабилась, дыхание стабилизировалось, когда она вспомнила, с кем находится. Дельфина наклонила голову, прижав ухо к животу. —Я пока ничего не слышу, — торжественно произнесла она. — Слушать нечего, — ответила Беллатриса. — Пока ещё рано. — Ох, — Дельфина задумалась, а затем улыбнулась. — Ничего страшного. Послушаю позже. Рука Беллатрисы легла на волосы Дельфины, пальцы осторожно и точно перебирали их. — От тебя будут ожидать, что ты будешь подавать пример, — сказала она. — Ты должна быть терпеливой. Ответственной. — Я смогу это сделать, — тут же ответила Дельфина. — Я очень хорошо умею быть ответственной. Беллатриса тихо фыркнула, прежде чем успела себя остановить. — Да, — согласилась она. — Ты права. Дельфина выпрямилась, внезапно задумавшись. — Мама? — Да? — Ты счастлива? Вопрос был простым. Прямым. И всё же… в груди Беллатрисы что-то сжалось, появилось едва уловимое давление, из-за которого глотать стало внезапно трудно. Беллатриса посмотрела на свою дочь — на доверие в её глазах, на уверенность в том, что какой бы ответ ни последовал, он будет правдой. — Да, — наконец сказала она. И, немного помолчав, добавила тише: — А как же иначе? Дельфина улыбнулась, довольная этим. Она снова наклонилась, прислонив голову к боку Беллатрисы, как обычно делала, когда они оставались наедине. Её тяжесть была знакомой. Тёплой. Успокаивающей. Беллатриса осторожно подвинулась и положила руку на спину Дельфины, прислушиваясь к медленному, ровному ритму её дыхания — к безмятежному комфорту, с которым ребёнок прижался к ней. Некоторое время ни одна из них не произносила ни слова. Угасающий свет полностью сменился сумерками, окутав комнату приглушёнными, медовыми тонами. Где-то за окном во дворце воцарилась тишина, голоса приглушились, шаги затихли, день наконец сдавал свои позиции. Дельфина пошевелилась, что-то невнятно пробормотала, а затем затихла. Беллатриса снова опустила взгляд. Сон быстро одолел её, ресницы тёмными полосками лежали на раскрасневшихся щеках, маленькая ручка небрежно сжала рукав Беллатрисы — словно желая убедиться, что она никуда не денется. Что-то внутри Беллатрисы успокоилось. Осторожно она взяла небольшой флакончик с лекарством на прикроватной тумбочке и с привычной точностью откупорила его. Она точно отмерила дозу, как всегда, и проглотила её. Она отложила флакон в сторону и откинулась назад, натянув на них обоих одеяло. Дельфина слегка пошевелилась, но не проснулась, инстинктивно придвинувшись ближе. Беллатриса позволила это, обняв дочь за плечи. На этот раз её мысли не устремлялись в бесконечные рассуждения о возможных непредвиденных обстоятельствах и не рассыпались на расчёты того, что ещё может пойти не так. Они не уходили в воспоминания и не устремлялись в будущее, которое она пока не могла контролировать. Присутствие Дельфины помогало ей оставаться в настоящем — она была рядом, её тепло, искренность. Беллатриса замедлила дыхание, подстраивая его под плавные движения под своей рукой. Напряжение, которое она испытывала, постепенно спадало. Не исчезло — никогда не исчезало — а приглушилось, отступило. На сегодня этого было достаточно. Она ещё мгновение смотрела в тусклый потолок, прислушиваясь к тихому ритму дыхания дочери, прежде чем наконец позволить сну овладеть ею.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!