Алкоголь виноват часть 1

Недетские игры Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, разрезал полумрак комнаты на две части: одна тонула в тени, другая была залита холодным серебром. В этой серебряной полосе плясали пылинки, будто наблюдая за тихим бунтом. Бутылка коньяка, наспех стащенная из родительского бара, стояла на тумбочке, отражая в своем темном стекле двух почти идентичных юношей, сидевших на краю широкой кровати. Дали, старший на семь минут, ловко щелкнул пальцами, отбивая пробку. Звук был неприлично громким в ночной тишине. — На, — он протянул один из маминых хрустальных бокалов Миги, чьи пальцы слегка дрожали, принимая его. — Дали, мне как-то неловко, — голос Миги был тише шелеста листвы за окном. Он смотрел не на брата, а на темную жидкость, плескавшуюся у стенок бокала. — Расслабься, — Дали ударил своим бокалом о его, издав мелодичный звон. — Сегодня — исключение. Просто попробуем. Ничего страшного. Горьковато-сладкий огонь прокатился по горлу Миги, заставив его содрогнуться. Он сглотнул, чувствуя, как тепло разливается из центра груди, растекаясь к кончикам пальцев и макушке. Дали же осушил свой бокал одним уверенным движением, будто пил воду. Его голубые глаза, такие же, как у брата, лишь чуть более насмешливые, блестели в полумраке. Они говорили о ерунде — о школе, о надоевшем репетиторе по математике, о том, как пахнет весной после дождя. А бутылка тем временем пустела. Оцепенение наступило тихо, как ползучий туман. Миги почувствовал его первым: мир потерял резкие границы, края предметов поплыли. Жар, вначале приятный, стал навязчивым, давящим. Щеки горели, сердце колотилось где-то в горле. — Дали, что-то со мной не так, — выдохнул он, и слова оказались густыми, ватными. — Что, Миги? Младший близнец с трудом сфокусировал взгляд. Фигура брата двоилась, потом снова сливалась в одну. Жар стал невыносимым, будто под кожей тлели угли. — Алкоголь… Он слишком крепкий для нас. Дали наклонился ближе. Его дыхание, пахнущее коньяком и мятной жвачкой, обожгло щеку Миги. — Ты пьян, птенчик, — констатировал он, и его палец, прохладный, коснулся горячего виска, а затем медленно провел по линии щеки к подбородку. — И ты тоже, — прошептал Миги, улавливая тот же смутный блеск в глазах брата, ту же нестабильность в движении. Идея созрела в голове Дали внезапно, будто вспышка. Не мысль, а чистая, первобытная интуиция. Он мягко, но неумолимо толкнул Миги на спину, придавив ладонью к прохладному постельному белью. — Дали, что ты делаешь? — в голосе светловолосого близнеца прозвучала трещина, смесь паники и оцепенения. — Охлаждаю тебя, — голос Дали был низким, густым, как сам коньяк. — Ты же весь горишь. — Ка… каким образом? Ответом стал поцелуй. Не пробный, не нежный, а властный, утверждающий, полный того самого пьянящего огня, от которого они оба пытались избавиться. Миги замер, его глаза широко распахнулись, глядя в потолок, где плясали лунные тени. А потом веки дрогнули и медленно закрылись. Его собственные губы, обожженные жаром, ответили на давление. Чужой язык — который на самом деле не был чужим, он знал его форму, его вкус с детства, — проник внутрь, и Миги сдался, позволив волне незнакомых ощущений поглотить себя. — Ну как? — Дали оторвался, его дыхание сбилось. — Лучше, — прошептал Миги, и это была правда. Острый фокус на губах, на точке соприкосновения, отвлек от всепоглощающего жара. — Но все равно… жарко. Пальцы Дали нашли подол черной водолазки Миги. Материал, мягкий и тонкий, легко поддался, скользнув вверх по торсу. Прохладный ночной воздух коснулся обнаженной кожи, и Миги вздрогнул. А затем вздрогнул снова, когда ладонь брата, шершавая от занятий на турнике, легла ему на грудь, большой палец провел по одному из сосков, уже напрягшемуся от прикосновения воздуха и взгляда. — Дали… Имя сорвалось с губ стоном, когда горячий, влажный рот закрылся вокруг того самого соска. Осторожное прикусывание заставило спину Миги выгнуться, а пальцы впиться в простыни. Боль была острой, яркой, пронзительной, и она сжигала остатки тумана в голове, оставляя только здесь и сейчас: брат, целующий его грудь, его живот, оставляющий влажные, горячие следы на коже, которая, казалось, вот-вот задымится. Водолазка полетела на пол. Дали сбросил и свою, и на мгновение они замерли, глядя друг на друга при лунном свете. Два почти одинаковых тела, отлитых из одного слепка, но таких разных сейчас в своей реакции. Миги видел, как мышцы на животе Дали напрягаются, как его собственное отражение дышит чуть чаще. Импульс был сильнее стыда, сильнее разума. Он обвил руками шею брата, притянул его ближе, чувствуя, как прохлада кожи Дали смешивается с его собственным жаром, создавая новую, невыносимую температуру. — Вижу, тебе лучше? — прошептал Дали прямо в губы, и их лбы соприкоснулись. — Нет. Сердце стучит… громко. Везде. Намек был понят. И нарушенный запрет уже не казался таким ужасным под вуалью опьянения и этого всепоглощающего, братского тепла. Дали целовал его шею, впиваясь губами в место у сонной артерии, где пульс Миги бился, как птица в клетке. Миги, в свою очередь, находил родинку под ключицей Дали, ту самую, что была зеркальным отражением его собственной, и проводил по ней языком, чувствуя, как брат вздрагивает. Штаны и белье сползли на пол бесшумно. Дали перевернул его на живот, и Миги уткнулся лицом в подушку, пахнущую их общим шампунем. Поцелуи и влажные следы от языка поползли вниз по его позвоночнику, заставляя кожу покрываться мурашками. Потом он услышал звук расстегивающейся молнии, приглушенный вздох. — Птенчик мой, — голос Дали прозвучал прямо у уха, хрипло и непривычно нежно. — Потерпи. Расслабься. Холодная капля смазки (откуда он взял ее? мысли плясали, ускользая) и затем — давление, медленное, неумолимое, разрывающее. Миги вскрикнул, заглушив звук в подушке, пальцы побелели, вцепившись в ткань. Боль была ослепительной, и в ней было что-то очищающее. Дали замер, вонзившись по самую hilt, его дыхание было горячим на затылке брата. Потом он начал двигаться — сначала осторожно, с безумной, пьяной нежностью, потом все увереннее, находя ритм. И странное дело — жар начал отступать. Растворяться в этом ритме, в глухих шлепках тел, в прерывистом дыхании, смешанном в одно целое. Стоны Миги стали тише, но чаще, они вырывались сами, помимо его воли, когда Дали попадал в какое-то особое, жгучее место внутри. — Мне нравится, как ты стонешь, — прошипел Дали, и его рука обвила талию Миги, прижимая его еще ближе. — Не останавливайся, — выдавил Миги, и это была уже не просьба, а требование. — Пожалуйста. Темп ускорился. Нежность сменилась яростной, животной потребностью. Миги уже не чувствовал боли, только нарастающее, незнакомое напряжение где-то внизу живота. Дали одной рукой повернул его голову, и их губы снова встретились в соленом, пьяном, отчаянном поцелуе. Языки сплетались в том же ритме, что и их тела. — Почувствуй меня, — прохрипел Дали против его губ. И Миги почувствовал. Волна накатила изнутри, горячая и всесокрушающая, выжигая последние остатки мысли. Он крикнул, и его крик был поглощен ртом брата. Через мгновение Дали содрогнулся, издав низкий, сдавленный стон, и рухнул на него всем весом, влажный и горячий. Дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в один неровный темп. Миги под веками видел пляшущие оранжевые круги. Жара не было. Была только тяжесть брата на спине, липкость между лопаток и смутное, гулкое эхо в каждой клетке. Его сознание уплывало на темную, спокойную гладь, и последнее, что он почувствовал, прежде чем погрузиться в сон, — это то, как Дали, спустя невесть сколько времени, осторожно приподнялся, перевернул его на бок и притянул к себе, положив руку ему на талию, а губы — на затылок.