Глава 1

      Адреналин печет горло ядовитой медной горечью — привкус крови и металла, который появляется, когда сердце работает на пределе тридцать кругов подряд. Скорость закручивает мир в тугую спираль, где нет ничего, кроме асфальтовой ленты, ревущего мотора и цифр на приборной панели. Хван Хёнджин сейчас находится в идеальной точке — в центре этой суматохи, где он управляет каждой ее вспышкой. Лидирующая позиция. Его «конь» слушается идеально, вжимая в виражи с точностью скальпеля. Вибрация от руля такая ровная, привычная, что кажется продолжением его собственных рук. Пот заливает глаза, но Хван даже не моргает — некогда.       — Хёнджин, отличный темп. Топливо на пределе, резина начинает «плыть». Я вижу по телеметрии — температура покрышек скакнула. Заезжай на пит-стоп, следующее окно через круг, — голос Чанбина в наушнике звучит ровно, но гонщик слышит в нем знакомые нотки беспокойства. Лучший друг, а по совместительству его гоночный инженер, всегда слишком переживает. В детстве, когда они еще гоняли на картах, Чанбин первым бежал к нему после каждого заезда, ощупывая на предмет синяков. — Бин, всё под контролем. Я вытяну этот круг. Посмотри на моё преимущество — секунда с хвостом, они меня не достанут, — Хёнджин усмехается, резко входя в шикану. Перегрузка вжимает его в кресло с такой силой, что ребра, кажется, вот-вот треснут, но это та боль, которую он любит. Кайф. Запах горелого масла и горячего пластика из системы вентиляции — его любимые духи.       — Не выпендривайся. Резина убита в ноль, я серьезно. У тебя корма на выходе из одиннадцатого виляет, я же вижу. Не рискуй, заезжай, — в голосе Чанбина прорезаются стальные нотки. Он не шутит. Хван представляет, как тот сейчас сидит на пит-уолл, сжав наушники руками, в своей неизменной бейсболке, сдвинутой набок, и кусает губы до крови.       — Я сказал, доеду! — огрызается гонщик, выжимая газ на выходе из поворота. Нога до упора, мотор взвывает, переключая передачу. — Финишная прямая уже…       Слово «здесь» застревает в горле.       Краем глаза, на периферии, он замечает движение. Красная вспышка болида преследователя, идущего следом. Но что-то не так. Машину заносит, она виляет — пилот явно потерял управление. Слишком поздно нажал на тормоз, слишком резко дернул руль. Это происходит за доли секунды, но для Хёнджина время растягивается в тягучую, вязкую патоку. Он видит, как чужой болид, словно обезумевший бык, разворачивает поперек трассы, и его массивный нос неумолимо надвигается прямо на него. В динамиках раздается визг чужих покрышек, такой пронзительный, что закладывает уши.       — ХЁНДЖИН! — крик Чанбина взрывается в ушах, перекрывая все звуки мира.       Дальше — чистый инстинкт. Руки сами выкручивают руль вправо, нога что есть силы вбивает тормоз в пол, но поздно. Удар приходит сбоку, чудовищной силы. Хруст. Нет, не хруст — грохот разрываемого на куски карбона и металла. Хвана швыряет в сторону, ремни безопасности впиваются в плечи и пах с такой силой, что перехватывает дыхание. Мир схлопывается в оглушительный визг, собственный сдавленный крик и скрежет, от которого крошатся зубы. Машину подбрасывает, переворачивает. Сальто. Еще одно. Небо и асфальт мелькают в бешеном калейдоскопе, перегрузки рвут тело, подвешивая внутренние органы где-то под ребрами. Голова мотается из стороны в сторону, защитный шлем несколько раз с глухим стуком бьется об подголовник. И вдруг — резкая, обжигающая тишина, которую пронзает ужасный, живой жар огня. Запах бензина и горящего пластика заполняет кабину. Хёнджин висит вверх ногами, пристегнутый, и сквозь залитое кровью забрало видит оранжевые языки, пожирающие обломки. Жар становится невыносимым, плавит кожу на открытых участках.       Потом — темнота. Бесконечная, вязкая, без снов и мыслей. Тишина, в которой не существует даже времени.

***

      Сознание возвращается не ударом — медленным, мучительным всплытием. Словно его затягивают из черной ледяной глубины на поверхность раскаленными крючьями. Первое, что он чувствует — это боль. Нет, даже не боль, а присутствие чего-то чужеродного в горле. Трубка. Толстая, пластиковая, она царапает нежную слизистую, давит на гортань, вызывает неудержимый рвотный позыв, который нечем реализовать. В горле саднит, пересохло так, что язык кажется наждачной бумагой. В левой руке — холодный, чужой укол капельницы. Игла в вене пульсирует при каждом движении. Голова чугунная, тяжелая, кружится так, что тошнит, даже когда он просто пытается сфокусировать взгляд на белом потолке.       Паника накрывает ледяной волной, выворачивая наизнанку. Хёнджин дергается, пытается вскочить, закричать, вырвать эту проклятую трубку. Но мышцы слушаются плохо, руки дрожат, движения выходят судорожными и слабыми. Он издает только сдавленный горловой звук, похожий на мычание раненого животного.       — Тихо! Тихо, я рядом, — хриплый, низкий бас раздается откуда-то сбоку, и сильные, но осторожные руки ложатся ему на плечи, удерживая от резких движений. Ладони теплые, пальцы уверенно фиксируют, но не давят. — Мистер Хван, вы в безопасности. Вам нужно успокоиться, иначе придется вводить седативное. Слышите меня?       Запах больницы — стерильный, резкий запах хлоргексидина и медикаментов — бьет в нос. Хёнджин замирает, тяжело дыша через нос. Страх никуда не делся, сердце колотится где-то в ушах, но к нему примешивается жгучее любопытство. Он с трудом поворачивает голову на подушке, чтобы увидеть обладателя этого странно успокаивающего голоса.       Перед ним стоит молодой мужчина.       Свет из окна падает на него сбоку, создавая вокруг фигуры мягкий ореол. Волосы — белые как первый снег, чистый, почти прозрачный платиновый оттенок, мягкими волнами падают на высокий лоб. На бледном, словно фарфоровом, лице — россыпь мелких, нежных веснушек, которая рассыпана по переносице и скулам, делая его почти нереальным, сошедшим с полотна художника. Темные, почти черные глаза контрастируют с бледностью кожи и смотрят внимательно, встревоженно, но без капли той профессиональной отстраненности, которую гонщик ожидал бы увидеть. Губы тонкие, четко очерченные, плотно сжаты. Мужчина чуть ниже его, в белоснежном, идеально выглаженном врачебном халате, из-под которого виднеется край темно-синей хирургической формы. Шея перехвачена стетоскопом. И несмотря на весь ужас своего положения, Хван, гонщик, привыкший ценить совершенство форм и линий, не может не отметить: этот человек чертовски красив. Не той привычной глянцевой красотой, а какой-то глубокой, почти болезненной эстетикой.       — Меня зовут Ли Феликс, я ваш лечащий врач, — мягко продолжает тот, видя, что пациент немного успокоился, и даже позволяет себе легкую, ободряющую улыбку, от которой веснушки на скулах собираются в забавные складочки. — Сейчас я уберу дыхательную трубку. Постарайтесь не дергаться. Глотните воздуха. Раз-два…       Ловкое, отточенное движение, и трубка исчезает из горла, выскальзывая наружу с влажным, неприятным звуком. Хёнджин чувствует, как по губам течет слюна пополам с какой-то слизью, и доктор тут же промокает его подбородок стерильной салфеткой. Горло саднит, дерет огнем, каждое дыхание отдается болью в воспаленной гортани. Феликс тут же подносит к его губам пластиковый стакан с прохладной водой, осторожно приподнимая его голову свободной рукой. Подушка мягкая, но шея затекла.       — Пейте маленькими глотками. Много нельзя, вырвет.       Вода — как живительный бальзам. Прохладная, чистая, она смывает металлический привкус, орошает пересохшее горло. Хван жадно делает несколько глотков, давится, кашляет — кашель вырывается из груди с хрипом и болью, отдается в ребрах. И наконец обретает голос. Хриплый, чужой, низкий, будто не его.       — Я… умер? — шепчет он, глядя на врача снизу вверх широко раскрытыми, все еще мутными глазами. — Это рай? Потому что иначе я не понимаю, откуда здесь взялся ангел.       Глупо, пошло, но это первое, что приходит в голову. Защитная реакция организма на стресс.       Врач на мгновение замирает, глядя на него с легким удивлением, а потом хрипло, но искренне усмехается. Усмешка выходит теплой, низкой. В уголках его темных глаз собираются лучики мелких морщинок — следы частых улыбок.       — Чувство юмора работает — значит, не всё так плохо, — говорит он, поправляя капельницу, проверяя скорость подачи раствора. — Вы живы, Хван Хёнджин. Хотя вы были близко к прадедам. Невероятно близко.       — Что случилось? — спрашивает Хёнджин, хотя в памяти уже всплывают обрывки: удар, сальто, жар, темнота. Он морщится, пытаясь собрать картинку воедино.       Блондин садится на пластиковый стул рядом с койкой. Стул скрипит под его весом. Врач на секунду отводит взгляд, смотрит в окно, собираясь с мыслями, затем поворачивается к пациенту. Его лицо становится серьезным, профессионально-собранным, но в глазах все еще плещется что-то живое.       — Авария на Гран-при. Двадцатый круг. Столкновение на финишной прямой. Вас еле успели вытащить из болида, — он делает паузу, сглатывает. — Буквально за секунды до того, как машина взорвалась. Маршалы потом говорили, что никогда не видели, чтобы кто-то так рисковал, вытаскивая пилота из огня. Когда вас привезли к нам…       Врач замолкает на мгновение, подбирая слова, и Хёнджин видит, как на его скулах играют желваки.       — Но у вас явно есть ангел. Кроме пары переломов и множественного кровотечения, вы не пострадали. Почти… Самое страшное — позвоночник. Пояснично-крестцовый отдел был просто уничтожен. На операционном стоне, — Феликс смотрит прямо в глаза Хвану, — мне пришлось буквально по кусочкам собирать позвонки. Как мозаику. И ставить титановый имплантат, чтобы стабилизировать сегменты. Операция шла семнадцать часов.       Хёнджин слушает, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Он смотрит на свои руки — они в синяках от капельниц, но целые. Двигаются. Сжимает пальцы в кулак — слушаются.       — После операции мы ввели вас в медикаментозную кому, чтобы организм пришел в себя, чтобы мозг не мешал телу восстанавливаться, — продолжает доктор Ли. — Вы пробыли в ней три недели.       Три недели. Целая жизнь, вычеркнутая из реальности. Хёнджин тупо кивает, пытаясь переварить информацию. Три недели он был где-то между мирами, пока этот человек с веснушками собирал его по частям.       — Мне нужно провести осмотр, — Феликс достает из кармана халата небольшой офтальмологический фонарик и потрепанный блокнот с ручкой. — Посмотрите на свет. Не моргайте. Хорошо. Теперь смотрите за моим пальцем. Отлично. Теперь сожмите мои пальцы в кулак. Сильнее. Еще сильнее. Отлично.       Он проверяет давление, накачивая манжету до хруста, слушает пульс, измеряет температуру — холодный датчик пискнул, показывая цифры. Все записывает в блокнот мелким, но разборчивым почерком. Затем, с абсолютно невозмутимым профессиональным лицом, он стягивает с гонщика тонкое больничное одеяло, обнажая ноги. Те выглядят нормально — бледные, немного исхудавшие, но свои. Берет обычную шариковую ручку и слегка проводит тупым концом по ступне, от пятки к мизинцу.       — Чувствуете что-нибудь?       Хёнджин хмурится, пытаясь сконцентрироваться на ощущениях. Он смотрит на свою ступню, на то, как ручка чертит линию по коже. Должно быть щекотно, должно быть прикосновение. Но нет. Ничего. Абсолютная, мертвая пустота. Словно он смотрит на чужую ногу по телевизору. Он мотает головой.       Феликс нажимает сильнее, проводит ручкой по подошве, надавливая колпачком, щиплет кожу ногтями на пятке. Ноль эмоций. Нога даже не дергается рефлекторно.       — Нет, — голос Хвана становится резче, в нем проскальзывают первые раздраженные нотки, под которыми плещется разрастающийся ужас. — Что происходит, доктор? Почему я ничего не чувствую?       Ли Феликс выпрямляется. Он откладывает ручку, смотрит на блокнот, потом на пациента. Тяжело вздыхает. Этот вздох говорит больше любых слов. Воздух выходит из него с легким свистом, плечи опускаются.       — Мистер Хван, прошу вас, сохраняйте спокойствие. То, что я сейчас скажу, может быть трудно принять, но это необходимо понять. После таких травм, как у вас, это частая, хоть и тяжелая картина. Ваше состояние называется параплегией.       — Пара… что? — перебивает его Хёнджин, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная с животным страхом.       — Параплегия. Из-за повреждения нервных путей в поясничном и крестцовом отделах позвоночника, пострадала связь с нижними конечностями и органами малого таза, — Феликс говорит ровно, четко, словно читает лекцию, но в голосе чувствуется вибрация сочувствия. — Нервные пути, идущие исключительно к ногам, прерваны. Руки, корпус, пресс — всё это работает, как видите, отлично. Вы можете двигать руками, можете сидеть, если вас посадить. Можете дышать полной грудью.       — То есть? — голос Хёнджина срывается на хрип. Он смотрит на свои ноги, пытается пошевелить пальцами. Мысленно он кричит им: «Шевелитесь!». Но они лежат неподвижно, как чужие, как куски мяса.       — То есть сейчас вы не чувствуете и не можете двигать ногами, — спокойно, но твердо говорит доктор Ли, глядя прямо в глаза пациенту. Он не отводит взгляд, выдерживает этот нарастающий шторм. — Со временем, после курса интенсивной физиотерапии, лечения и реабилитации, подвижность может вернуться. Организм — удивительная вещь, особенно в вашем возрасте. Нервные волокна могут восстанавливаться, находить обходные пути. Но…       — Но? — выдыхает гонщик. В горле пересохло снова.       — Но человеческое тело непредсказуемо. Это не железо, не карбон. Иногда подвижность возвращается частично. Иногда… не возвращается совсем. Я не буду вам врать, мистер Хван, — голос Феликса становится тише, но тверже. — Процент полного восстановления после таких травм не стопроцентный. Выздоровление сейчас зависит в первую очередь от вас. От вашего настроя, от вашего желания бороться каждый день. Физиотерапия будет мучительной, реабилитация — долгой. Но без вашей веры в успех не поможет даже лучшая медицина мира.       Бороться? Жизнь Хёнджина — это скорость. Это рев мотора на предельных оборотах, это запах горелой резины и жженого масла, это адреналин, разрывающий сердце на финишной прямой. Это свобода. Это смысл его существования. Единственное, что он умел делать лучше всех. А теперь этот ангел в белом халате, с веснушками на носу, так спокойно говорит ему, что, возможно, он никогда больше не сядет за руль? Что он — всего лишь груда бесполезной плоти ниже пояса? Инвалид. Слово, которое всегда было где-то далеко, для других, теперь приклеилось к нему.       Взрыв происходит мгновенно. Страх трансформируется в ярость, как бензин вспыхивает от искры.       — Вера?! — голос Хвана срывается на крик, глаза наливаются кровью от бессильной злобы. Он сжимает простыни побелевшими пальцами, костяшки выступают, кожа натягивается. — Вам легко говорить, доктор! Вы стоите тут, в своем чистом халате, с этим своим спокойным голосом! Это не вы теперь гребаный инвалид! Не вы тот, у кого вся жизнь, вся мечта, весь смысл только что сгорели в этом чертовом огне! Не вы будете гнить в этой кровати, чувствуя, как отнимается тело!       Он бьет кулаком по кровати, но удар выходит слабым — сил почти нет.       — Убирайтесь! — он кричит, задыхаясь, в горле клокочет. — Оставьте меня в покое! Не нужна мне ваша гребаная реабилитация! Убирайтесь!       Феликс не двигается с места. Он стоит у кровати, сложив руки перед собой. Он смотрит на Хёнджина долгим, пронзительным взглядом. В его темных глазах нет ни жалости (той самой, унизительной жалости), ни раздражения, ни профессиональной отстраненности. Там что-то другое, глубже. Мудрая, спокойная грусть человека, который видел много боли. Понимание.       Молчание длится несколько секунд. В палате тихо, только пикает кардиомонитор и слышно тяжелое дыхание брюнета. Затем доктор Ли медленно поправляет край халата, поправляет стетоскоп на шее.       — Чуть позже медсестра принесет обед. Жидкий суп, кисель. Постарайтесь поесть, хотя бы немного, — говорит он ровным, профессиональным тоном, в котором, однако, нет холода. — Если захотите пить — на тумбочке поильник, нажимайте на кнопку вызова, сестра поможет. А ближе к вечеру… ближе к вечеру я зайду проверить вас.       Он разворачивается и тихо выходит из палаты. Дверь закрывается за ним с мягким шипением автодоводчика, отсекая Хёнджина от мира. Тишина обрушивается на него, тяжелая, как бетонная плита.       Хван остается один. Он смотрит в белый потолок, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слезы, которых он даже не замечает. Он снова пытается пошевелить пальцами ног. Нога не двигается. Пустота внутри разрастается, грозя поглотить его целиком.

***

      Слёзы высохли так же внезапно, как и начались. Осталась только пустота и тупая, ноющая боль в груди, не имеющая ничего общего с физическими травмами. Хёнджин смотрел в белый потолок палаты, считая микроскопические трещинки на краске, пока не сбился со счета. Мысли в голове были тягучими, как патока, и такими же липкими — они прилипали к сознанию, отравляя каждую секунду.       Инвалид.       Слово пульсировало в висках в такт сердцебиению.       Он не заметил, как задремал — или провалился в забытье. Очнулся от тихого звона посуды. Высокая медсестра с собранными в тугой пучок пепельными волосами ставила на прикроватную тумбочку поднос. Пахло куриным бульоном и чем-то пресным, больничным.       — Добрый вечер, — сказала она нейтральным тоном, поправляя подушку у него за спиной. Ловким движением она приподняла изголовье кровати, переводя Хёнджина в полусидячее положение. — Вам нужно поесть. Доктор Ли просил проследить.       — Я не голоден, — голос всё ещё хрипел, но уже не так чудовищно, как утром.       — Доктор Ли сказал, что вы будете отказываться, — медсестра даже не взглянула на него, раскладывая ложки. — И велел передать, что организму нужны силы, чтобы восстанавливаться. И что с вашим ростом и мышечной массой голодовка приведет к атрофии быстрее, чем паралич.       Гонщик усмехнулся. Сухо, зло.       — Он всё предусмотрел.       — Он хороший врач, — медсестра наконец подняла глаза. В них не было жалости, только усталая доброжелательность. — Лучший в отделении. Если не во всей больнице. Ешьте.       Она вышла так же тихо, как и появилась. Брюнет смотрел на тарелку с золотистым бульоном, в котором плавали крошечные кусочки моркови, и чувствовал, как желудок болезненно сжимается. Голод победил гордость. Ложка дрожала в руке, пальцы плохо слушались, когда он подносил её ко рту — сказались три недели комы. Бульон оказался теплым, соленым, неожиданно вкусным. Он съел всё до последней капли, потом выпил кисель и откинулся на подушку, чувствуя непривычную тяжесть в желудке.       За окном темнело. Осеннее солнце уходило за горизонт, окрашивая небо в глубокие синие тона. Где-то там, за этими стенами, была его жизнь. Трасса, боксы, команда, Чанбин...       Чанбин.       Хёнджин зажмурился. Последнее, что он слышал перед ударом — крик друга в наушнике. Что с ним? Ему сообщили, что он инвалид? Он приходил? Почему его нет?       Вопросы роились в голове, но спросить было некого. Только медсестра, которая больше не появлялась, и доктор с веснушками, который обещал зайти вечером.       Время тянулось невыносимо медленно. Хёнджин рассматривал палату: белые стены, пластиковое окно, за которым угасал день, букет каких-то полевых цветов на подоконнике — кто-то оставил, наверное, для другого пациента. Монитор рядом с кроватью мерно попискивал, отсчитывая удары сердца. В коридоре изредка слышались шаги, приглушенные голоса, звон тележек.       Он снова попытался пошевелить ногами. Мысленно приказывал: пошевелитесь. Сжимал пальцы рук в кулаки от напряжения, словно это могло помочь. Ничего. Тишина. Пустота.       Злость поднялась снова, но уже не такая острая, как утром. Более глухая, тяжелая. Она оседала где-то в груди горьким осадком.       Стемнело. В палате автоматически зажегся приглушенный ночной свет. Хван уже начал думать, что доктор не придет, что его забыли, бросили здесь гнить в одиночестве, когда дверь бесшумно открылась.       Ли Феликс вошел так же тихо, как медсестра. В руках он держал планшет с бумагами, стетоскоп висел на шее. Белый халат был слегка помят, под глазами залегли тени — смена явно выдалась тяжелой. Но улыбнулся он так же тепло, как и утром.       — Не спите? — спросил негромко, прикрывая за собой дверь. — Хорошо. Мне нужно провести вечерний осмотр.       Хёнджин промолчал, просто наблюдая. Блондин подошел к кровати, поставил планшет на тумбочку, взял стул и сел рядом. От него пахло больницей, усталостью и еще чем-то едва уловимым — может, мятой, может, кофе.       — Как себя чувствуете? — спросил он, открывая планшет и делая какие-то пометки.       — Как инвалид, — буркнул Хёнджин, отворачиваясь к стене.       Феликс никак не отреагировал на грубость. Только кивнул, словно ожидал этого ответа.       — Понятно. А если по факту? Голова болит? Тошнота есть? Как с дыханием?       Хван вздохнул. Раздражение всё ещё кипело, но спорить не было сил.       — Голова немного кружится. И тошнит, если резко повернуться.       — Это последствия комы и травмы. Вестибулярный аппарат адаптируется, пройдет, — доктор Ли достал фонарик, посветил в глаза, проверил реакцию зрачков. — Хорошо. Теперь давление.       Пока блондин накачивал манжету, Хёнджин украдкой рассматривал его. При тусклом свете веснушки казались еще более заметными — темные точки на бледной коже. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Сосредоточенное лицо, чуть нахмуренные брови.       — Сто два на семьдесят. Низковато, но в пределах нормы после таких травм, — пробормотал Феликс, записывая. — Будем поднимать постепенно.       Он убрал тонометр и взял стетоскоп.       — Дышите глубже.       Холодная мембрана коснулась груди гонщика. Он вздрогнул. Доктор на секунду замер, но ничего не сказал, продолжая слушать.       — Чисто. Хрипов нет. Хорошо.       Он убрал стетоскоп и снова сел на стул. На несколько секунд в палате повисла тишина. Феликс смотрел на Хёнджина, Хёнджин — в стену.       — К вам приходили, — вдруг сказал блондин.       Хван резко повернул голову.       — Кто?       — За эти три недели было много людей. Ваша семья, менеджеры, журналисты... — доктор Ли говорил спокойно, перебирая бумаги в планшете. — Но один человек приходил каждый день. Сидел в коридоре часами, пока ему не разрешили войти. В реанимацию нельзя было, но он уговорил. Сказал, что он не просто член команды, а ваш друг. Лучший друг.       Сердце гонщика пропустило удар.       — Чанбин? — голос дрогнул.       — Со Чанбин, да, — Феликс кивнул. — Он был здесь каждую ночь первую неделю. Спал в кресле в холле, пока медсестры не выгоняли. Каким-то образом ему удалось подружиться с нашим физиотерапевтом Бан Чаном и тот прятал вашего друга у себя в кабинете от гнева медсестер. Потом мы перевели вас в обычную палату, и я разрешил ему заходить. Он сидел с вами, разговаривал. Читал вслух какие-то новости про автоспорт. Держал за руку.       Хёнджин почувствовал, как к горлу подступает ком. Он представил Бина — всегда собранного, ответственного, вечно за него переживающего, — сидящим у кровати и читающим вслух новости. Просто чтобы друг слышал знакомый голос.       — Где он сейчас? — спросил хрипло.       — Я попросил его не приходить сегодня, — доктор встретил его взгляд спокойно. — Сказал, что вы очнулись, но вам нужно время привыкнуть. Адаптироваться. И что завтра, если вы будете не против, он сможет прийти.       Хван моргнул, прогоняя предательскую влажность в глазах.       — Я не против, — сказал тихо.       Блондин кивнул, сделал пометку в планшете.       — Хорошо. Я передам.       Он встал, собираясь уходить, но Хёнджин вдруг окликнул его: — Доктор.       Феликс обернулся.       — Спасибо, — слово вышло коротким, почти грубым, но гонщик не умел иначе. — Что не дали мне сдохнуть на том столе.       Врач посмотрел на него долгим взглядом. В тусклом свете его темные глаза казались почти черными.       — Это моя работа, — ответил он просто. И добавил, чуть мягче: — Отдыхайте. Завтра будет трудный день.       Он вышел, оставив Хвана одного. Но теперь тишина в палате не казалась такой давящей. Мысли о Чанбине согревали где-то внутри, разгоняя холод пустоты. Возможно, друг сможет вытянуть его из этой депрессии…