Глава 4

      Месяц спустя.       Хенджин уже научился различать время по теням на жалюзи. Утром они падают на пол длинными, косыми полосами — холодный серый свет ноября, который не греет, но хотя бы не давит. Днём — короткие, резкие, почти отсутствуют. Вечером — снова длинные, но уже золотистые, с рыжиной, и тогда палата наполняется тем особенным уютом, от которого щемит в груди.       Он лежал, глядя на эти полосы, и перебирал в голове события прошедших тридцати дней. Тридцать дней реабилитации. Тридцать дней, когда он просыпался, завтракал, ждал Чана, терпел, ждал Феликса, разговаривал, снова терпел, засыпал. Иногда Чанбин катал его на коляске по больнице.  И так по кругу.       Результата не было.       Ноги по-прежнему не двигались. Чувствительность не возвращалась. Каждое утро он тыкал себя иголкой — Чан приносил специальные иглы для проверки, — и каждое утро смотрел на тонкую ранку на бедре, из которой сочилась кровь, не чувствуя ни укола, ни жжения. Только холодный укол иглы в том месте, где нервная система всё ещё работала — на животе, на боку. А ниже — тишина.       — Могло быть хуже, — сказал Крис вчера после занятия, вытирая пот с лица. Он выглядел уставшим — занятия с Хенджином выматывали обоих. — Могло вообще не быть никакой реакции. Даже на бессознательном уровне. Но твои мышцы иногда подрагивают. Это хорошо. Это значит, путь не совсем убит.       Хенджин кивнул, но внутри всё сжалось. «Иногда подрагивают». Тридцать дней терапии — и всего лишь «иногда подрагивают».       Но он не сдавался.       Удивительно, как быстро привыкаешь к боли. Не физической — её почти не было. А к другой, той, что сидит в голове и грызёт изнутри. К унижению, когда медсестры помогают перевернуться на бок. К бессилию, когда не можешь дотянуться до стакана с водой, потому что руки после занятий дрожат. К страху, который просыпается по ночам и шепчет: а вдруг навсегда?       Он научился с ним разговаривать.       — Заткнись, — мысленно отвечал он. — Я не сдамся.       И страх отступал. Ненадолго, но отступал.

***

      За этот месяц он сблизился с Чаном настолько, насколько вообще можно сблизиться с человеком, который по несколько часов в день выгибает твои ноги в неестественных позах и заставляет представлять движения, которых ты не чувствуешь.       Крис оказался не просто реабилитологом. Он был психологом, другом, надзирателем и мотиватором в одном лице. Иногда — строгим, как тренер, который гонит на пределе. Иногда — мягким, как старший брат, который гладит по голове после неудачи.       — Ты сегодня лучше, чем вчера, — говорил он, даже когда Хенджин знал, что это неправда.       — Ты врёшь, — отвечал гонщик.       — Вру, — соглашался Чан, улыбаясь. — Но тебе нужно это слышать.       Они вместе смотрели записи старых гонок — Кристофер оказался фанатом «Феррари» эпохи Шумахера и мог часами рассуждать о технике прохождения шикан. Хенджин слушал, иногда вставлял свои комментарии, и эти моменты были почти нормальными. Почти как в прошлой жизни.       Чан приносил кофе — тот самый, из автомата в холле, отвратительный, но горячий. Они пили его в перерывах между упражнениями, и Хван впервые за долгое время чувствовал себя не пациентом, а просто человеком.       — Знаешь, — сказал он однажды, когда Чан массировал его спазмированную икру. Руки реабилитолога были сильными, но нежными — как у скульптора, работающего с живым материалом. — Ты первый человек, который смотрит на мои ноги без жалости.       — А с чем мне на них смотреть? — Чан даже не поднял головы. Его пальцы продавливали мышцу в поисках триггерных точек. — С восхищением? Они пока не сделали ничего восхитительного. Когда ты на них встанешь и пройдёшь по коридору — тогда я посмотрю с восхищением. А пока это просто биоматериал, с которым нужно работать.       — Жестоко.       — Зато честно. — Чан нажал на какую-то точку, и нога Хенджина дёрнулась — сама, рефлекторно. — Видишь? Реакция есть. Маленькая, но есть. Твой спинной мозг не умер, Хван. Он просто спит. Наша задача — его разбудить.       — Без будильника?       — Наш будильник — терпение. И работа. И ещё раз работа. И если повезёт — немного удачи.

***

      С Феликсом всё было иначе.       Чан приходил днём — шумный, тяжёлый, пахнущий кофе и гелем. Феликс появлялся вечерами — тихий, светлый, пахнущий больницей и солнцем. Он заходил после смены, когда его белый халат уже был слегка помят, а под глазами залегали синие тени. Садился на стул, иногда — на край кровати, если чувствовал себя особенно уставшим, и они разговаривали.       Обо всём.       О гонках — Ликс признался, что никогда не интересовался автоспортом, но теперь начал смотреть записи, чтобы понимать, о чём говорит пациент.       — Вы не представляете, как это скучно, — сказал он однажды, и Хенджин расхохотался — впервые за месяц громко, искренне, так, что у Феликса на щеках проступил румянец.       — Ты просто не понимаешь, — ответил гонщик, вытирая выступившие слёзы. — Скорость — это не скучно. Это жизнь.       — Для вас — жизнь. Для меня — набор одинаковых машин, которые ездят по кругу.       — О, ты ещё не видел Монако. Вот где искусство.       Феликс обещал посмотреть Монако. Хенджин пообещал, что если когда-нибудь снова сядет за руль, то возьмёт доктора Ли с собой на тесты.       — Меня укачает, — сказал врач.       — Это того стоит.       Они говорили о книгах — Феликс читал много, странные, неизвестные Хенджину вещи. Японская проза, латиноамериканские романы, что-то про квантовую физику для непосвящённых.       — Ты вообще нормальный? — спросил как-то Хван, когда блондин увлечённо рассказывал о теории струн. — Ты врач, а рассуждаешь о физике, как профессор.       — В медицине всё взаимосвязано, — Феликс улыбнулся своей мягкой улыбкой. Веснушки на его скулах собрались в складочки. — Тело — это та же вселенная. Законы физики работают и здесь.       Они говорили о жизни. Доктор Ли рассказывал о своей семье — родители уехали в Австралию, когда он был подростком, но он остался в Корее, потому что здесь чувствовал себя нужным. О младшей сестре, которая учится на музыканта и играет на виолончели. О своей квартире, где живёт один и где на подоконнике стоит засохший кактус, потому что он вечно забывает его поливать.       — Кактус? — Хенджин не поверил ушам. — Ты держишь кактус?       — Он неприхотливый, — оправдывался Феликс, и его уши — Хенджин заметил это только сейчас — покраснели. Совсем чуть-чуть, на самых кончиках. — Даже я его не могу убить.       Хенджин слушал и думал о том, какой это странный, неожиданный человек. Тихий, почти незаметный в своей белой униформе. Но когда он говорил — мир замирал. Его голос, низкий, чуть хрипловатый, обволакивал, как тёплый плед. Он мог рассказывать о самых обыденных вещах — о том, как купил новый чайник, потому что старый сломался, — и Хенджин ловил себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины.       И в какой-то момент, в середине третьей недели, к нему пришло осознание.       Они сидели в полумраке — за окном шёл дождь, крупные капли били в стекло, оставляя разводы на холодной глади. Феликс рассказывал про свою первую операцию, как у него тряслись руки, и главный хирург сказал: «Если боишься — уходи. Но если останешься — забудь про страх. Твоя уверенность — это половина успеха».       — И ты остался? — спросил Хенджин.       — Остался, — блондин кивнул. Свет ночника падал на его лицо, высвечивая каждую веснушку, каждый завиток светлых волос на висках. — И перестал бояться. Не сразу. Но перестал.       Хван смотрел на него и вдруг подумал: если бы эта ситуация случилась с кем-то другим, если бы я встретил его в баре, на вечеринке, где угодно — я бы попытался его охмурить.       Мысль пришла тихо, без спроса, и застыла где-то в груди горячим комом.       Он рассматривал Феликса так, словно видел впервые. Тонкие черты лица — почти хрупкие, но не слабые. Светлую кожу — настолько бледную, что веснушки казались разбросанными по пергаменту. Длинные пальцы — он заметил их ещё в первый день, но сейчас осознал, как эстетично они смотрятся, когда Феликс перелистывает страницы планшета. Голос — низкий, чуть хрипловатый, с южной ленцой в окончаниях. Он звучал как музыка, которую хочется слушать снова и снова.       Да, — подумал Хенджин. — Если бы я был здоров, если бы мы встретились при других обстоятельствах — я бы за ним приударил. Определённо.       Он усмехнулся про себя и отогнал мысль.       Бесполезно. Феликс — его врач. Между ними — пропасть, которую не перепрыгнуть. Да и какой смысл даже думать об этом? Он — инвалид, прикованный к кровати. Его тело закончилось на талии, всё, что ниже — мёртвая зона.              ...Мёртвая зона.       Мысль пришла резко, как удар.       А что там, в мёртвой зоне?       Он замер. Блондин что-то продолжал говорить, но слова превратились в белый шум. Пилот уставился в потолок, чувствуя, как холодок страха ползёт по позвоночнику.       Он не думал об этом. Тридцать дней — и он ни разу не подумал об этом.       Ноги — да. Ноги он не чувствовал, ноги не двигались. Но там, между ног...       Он попытался сосредоточиться. Мысленно провёл рукой по телу — вот живот, он чувствует, как простыня касается кожи. Вот бёдра — ничего. Пустота. А дальше?       Ничего.       Абсолютная, мертвая пустота.       Сердце пропустило удар.       — Хенджин? — голос Феликса пробился сквозь шум в ушах. — Хенджин, вы меня слышите? Что случилось? Вы побледнели.       Гонщик перевёл взгляд на врача. Тот смотрел встревоженно — брови сдвинуты, в глазах беспокойство. Он подался вперёд, положил ладонь ему на плечо — горячую, живую.       — Всё в порядке? Вам плохо?       — Я... — Хван сглотнул. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. — Мне нужно подумать.       — О чём? — Ликс не убирал руку. Его пальцы легонько сжали плечо, и это прикосновение было единственным якорем в разверзающейся внутри пустоте.       — Я не знаю, — соврал Хенджин. — Просто... голова закружилась. Наверное, давление.       Феликс посмотрел на него долгим взглядом — тем особенным взглядом, который, казалось, видел насквозь. Но не стал настаивать. Только кивнул, проверил пульс — два пальца на запястье, холодные, профессиональные — и сказал: — Ложитесь. Отдыхайте. Завтра будет новый день.       Он ушёл. А Хенджин остался лежать, глядя в потолок, и пытался осознать то, что только что понял.       Я не чувствую ничего. Ниже пояса — ничего. А значит...       Он закрыл глаза.       Раньше, в прошлой жизни, он был не из стеснительных. Тело было инструментом, таким же, как болид. Он знал каждую мышцу, каждую косточку, каждую грань своих возможностей. Знал, как работает его либидо — оно было частью его, частью мужской силы, частью той уверенности, которая помогала ему обгонять соперников на самых опасных виражах.       А теперь?       Теперь он не знал, работает ли там вообще что-то.       Он попытался представить что-то возбуждающее — старые картинки из памяти, встречи в Монако, жаркие ночи после побед. Тело молчало. Ниже пояса — пустота, тишина, смерть.       Я импотент.       Слово ударило наотмашь. Тяжёлое, грубое, унизительное.       Я — импотент. Я не могу ходить, не могу чувствовать ноги, и теперь я не могу даже...       Он зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Дыхание сбилось, стало поверхностным, частым. Паника поднималась откуда-то из глубин, заливая грудь ледяной волной.       Как я мог не подумать об этом раньше? Как я мог забыть, что там, внизу, тоже есть нервы? Что они тоже повреждены?       Он вспомнил свои разговоры с Чаном, с Феликсом — никто из них не упоминал об этом. Ни слова о сексуальной функции. Никаких обещаний, никаких прогнозов. Только про ноги, про реабилитацию, про терпение.       Потому что это не главное? Потому что сначала — выжить? Потому что ходить важнее, чем...       Он не знал. И это незнание было хуже любого диагноза.

***

      Феликс пришёл, как обычно, после ужина.       Но сегодня Хенджин не встретил его привычным кивком или короткой шуткой. Он лежал, отвернувшись к стене, и смотрел в белую гладь, на которой уже изучил каждую трещинку, каждое неровное пятно краски.       — Хенджин? — голос врача звучал мягко, но настороженно. Он закрыл дверь — тихо, как всегда — и подошёл к кровати. — Добрый вечер. Вы не смотрите записи сегодня?       Молчание.       Доктор Ли обошёл кровать и сел на стул, оказавшись в поле зрения пациента. Его лицо было встревоженным — тонкие морщинки залегли у переносицы, уголки губ опущены.       — Что случилось? — спросил он прямо. — Днём, когда Чан ушёл, вы были в порядке. Даже шутили. А сейчас... вы выглядите так, будто потеряли что-то важное.       Хенджин молчал. Он смотрел на Феликса — на его светлые волосы, на веснушки, на длинные ресницы — и чувствовал, как внутри всё кипит. Злость. Страх. Стыд. И ещё что-то, похожее на отчаяние.       — Я потерял, — наконец сказал он. Голос звучал глухо, как из-под воды. — Я потерял многое, Феликс. Вы знаете.       — О чём вы?       — О том, о чём молчат врачи, — Хенджин усмехнулся — горько, зло. — Когда говорят про параплегию, они говорят про ноги. Про ходьбу. Про инвалидную коляску. А про то, что происходит... там... — он кивнул вниз, на одеяло, — молчат. Потому что это неважно? Или потому что это слишком страшно?       Феликс замер.       Его лицо не изменилось — он продолжал смотреть на Хенджина спокойно, внимательно. Но в глазах что-то дрогнуло — едва заметная тень, которую можно было заметить, только если смотреть очень пристально.       — Вы о чём? — переспросил он, хотя было ясно, что понял.       — Я о члене, Феликс, — Хенджин рубанул воздух ладонью. — О своём члене. Который я не чувствую. Который, наверное, вообще не работает. Потому что я не чувствую ничего ниже пояса, а значит, и там — тоже ничего. — Его голос сорвался на хрип. — Я импотент, да? Скажите мне прямо. Не надо этих ваших врачебных эвфемизмов. «Сексуальная дисфункция», «нарушение репродуктивной функции» — я хочу знать правду.       В палате повисла тишина. Монитор попискивал. Где-то в коридоре звякнула тележка.       Феликс медленно выдохнул. Сложил руки на коленях — Хенджин заметил, как побелели костяшки.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Вы хотите правду. Я скажу вам правду. Но сначала — не называйте себя импотентом.       — Почему? Это же правда.       — Потому что импотенция — это диагноз, который ставится после полного обследования и отсутствия реакции на стимуляцию в течение длительного времени. Прошло чуть больше месяца, Хенджин. Ваш организм ещё не пришёл в себя. Нервная система в шоке. Вы не чувствуете ног, но это не значит, что вы никогда не почувствуете их. И то же самое касается... — он запнулся на секунду, подбирая слова, — других зон.       — Других зон, — повторил Хенджин с горечью. — Вы даже сказать не можете нормально.       — Я могу сказать нормально, — голос Феликса стал твёрже. — Пенис. Ваш пенис. Он тоже пострадал от травмы, потому что нервы, которые его иннервируют, проходят через тот же отдел позвоночника. Да, сейчас вы не чувствуете его. Да, эрекция, скорее всего, отсутствует. Но это может быть временно. Нервные волокна восстанавливаются. Кровоснабжение может улучшиться. Существуют методики, препараты, стимуляция...       — Какая стимуляция? — Хенджин усмехнулся. — Вы собираетесь колоть меня в член?       Доктор Ли не ответил. Он смотрел на Хенджина долгим, тяжёлым взглядом. В его тёмных глазах отражался тусклый свет ночника — два маленьких огонька.       — Вы злитесь, — сказал он спокойно. — И имеете на это право. Вы потеряли не только ноги. Вы потеряли часть своей идентичности. Часть того, что делало вас мужчиной. Это страшно. И вы боитесь, что это навсегда.       — Я не боюсь, я зол, — огрызнулся Хенджин, хотя внутри всё дрожало.       — Боитесь, — мягко повторил Феликс. — И это нормально. Я бы удивился, если бы вы не боялись.       Он замолчал. Потом встал — стул жалобно скрипнул — и подошёл к кровати. Встал сбоку, так, чтобы Хенджину не нужно было поворачивать голову.       — Я могу кое-что сделать, — сказал он тихо. — Не как врач. Как... как человек, который не хочет, чтобы вы мучились неизвестностью.       Хенджин нахмурился.       — Что сделать?       Феликс помолчал. Потом медленно, почти нехотя, произнёс: — Я могу попробовать проверить вашу чувствительность. Не иголкой. Не аппаратом. А... другим способом. — Он отвел взгляд, и Хван заметил, как дрогнули его ресницы. — Но вы должны понимать: это не совсем медицинская процедура. Это... личное. И это останется между нами. Вы согласны?       Сердце гонщика забилось где-то в горле.       — Что вы хотите сделать? — спросил он хрипло.       Феликс посмотрел на него. В его глазах не было смущения — только спокойная, твёрдая решимость и едва уловимая теплота.       — Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и попробовали расслабиться. И если то, что я сделаю, не сработает — значит, пока всё плохо. Но если сработает... — он пожал плечами, — по крайней мере, мы будем знать, что есть надежда.       Хенджин молчал несколько долгих секунд. Потом медленно кивнул.       — Договорились.       Феликс отодвинул одеяло — аккуратно, почти бережно — и сел на край кровати. Рядом с бедром Хенджина. Матрас прогнулся под его весом — совсем чуть-чуть, почти незаметно.       Его рука легла на бедро гонщика. Пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями, но погрызанными от нервов заусеницами, — коснулись кожи через тонкую ткань больничных штанов.       — Чувствуете? — спросил он.       Хван отрицательно качнул головой. Он смотрел на руку блондина, лежавшую на его бедре, и не чувствовал ровно ничего. Только видел. Только знал, что она там. Но ощущения — никакого.       — Ладно, — Феликс убрал руку. — Тогда попробуем иначе.       Он чуть подвинулся — так, чтобы оказаться ближе к изголовью. Наклонился — и Хенджин почувствовал его дыхание на своей шее. Горячее, чуть влажное, с мятным привкусом.       — Слушайте меня, — голос Ликса стал ниже, тягучее. Он обволакивал, как тёплый мёд, проникал под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. — Всё идёт от головы. Особенно возбуждение. Вы — гонщик, вы знаете, что скорость рождается в мозге. А тело — только инструмент.       — Я не чувствую...       — Не важно, — мягко перебил Феликс. Его голос журчал где-то у самого уха, и Хенджин чувствовал, как теплеет щека от дыхания. — Сейчас не важно, что вы чувствуете телом. Закройте глаза. Отпустите мысли. Просто слушайте.       Хван закрыл глаза.       В темноте голос Феликса стал ещё ощутимее. Он звучал низко, чуть хрипловато, с едва уловимой вибрацией — так поют виолончели, когда смычок касается струн.       — Вы в своей машине, — сказал доктор Ли. — Представьте. Вы на стартовой решётке. Двигатель ревёт, толпа кричит. Вы ждёте сигнала. Сердце бьётся где-то в горле. Адреналин заливает кровь, делая её горячей, как расплавленный металл.       Рука Феликса легла на живот Хенджина — поверх футболки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого кожа под тканью вспыхнула жаром.       — Чувствуете? — прошептал врач.       — Да, — выдохнул гонщик. Живот — да, живот он чувствовал. Пальцы Феликса скользили по прессу, вычерчивая невидимые узоры, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то внизу позвоночника.       — Хорошо, — голос Феликса стал ещё тише, интимнее. — А теперь представьте, что вы вошли в первый поворот. Перегрузка вжимает вас в кресло, рёбра трещат, но вам хорошо. Вам так хорошо, что хочется кричать. Кожа горит, мышцы напряжены, кровь стучит в висках.       Его рука сместилась выше — на грудную клетку. Пальцы пробежали по рёбрам, едва касаясь, и Хенджин выгнулся навстречу — непроизвольно, рефлекторно.       — А теперь — прямая. Вы выжимаете газ до упора. Мотор воет, скорость зашкаливает. Ветер свистит в ушах, мир расплывается в одноцветное пятно.       Рука скользнула по боку, по талии, пролезла под тело и замерла на пояснице — там, где чувствительность ещё сохранялась. Феликс надавил — не больно, но ощутимо — и Хенджин вздрогнул.       — И вот — финиш. Вы первый. Шампанское, крики, вспышки камер. Толпа ревёт, а вы стоите на подиуме и смотрите в небо. И чувствуете — внутри, глубоко — как всё ваше существо поёт от счастья.       Пальцы блондина рисовали круги на пояснице — медленные, гипнотические. И в какой-то момент Хенджин почувствовал это.       Слабо.       Едва уловимо.       Как будто где-то далеко, за горизонтом чувств, зажегся крошечный огонёк. Не тепло, не прикосновение — а намёк на то и другое. Тень ощущения.       Он не понял, что это было. Может, спазм мышц таза. Может, отклик нервной системы. Может, игра воображения.       Но что-то определённо изменилось.       — Видите? — прошептал Феликс. Его голос звучал торжествующе — тихо, но уверенно. — Не всё потеряно. Нервные пути существуют. Они просто... спят. Как и ноги. Их можно разбудить. Не сегодня, не завтра, но можно.       Он убрал руку — медленно, почти нехотя — и отстранился. Сеанс закончился так же внезапно, как и начался.       Хенджин открыл глаза.       Ликс сидел на стуле — на безопасном расстоянии, в рамка профессионального. Его лицо было спокойным, но на щеках играл лёгкий румянец — единственное доказательство того, что происходило только что.       — Вы чувствовали что-то? — спросил он прямо. — Внизу. В паху.       Хенджин молчал несколько секунд, прислушиваясь к себе. Огонёк погас — или он просто перестал его замечать? Но осталось тепло. Там, глубоко внутри, где не должно было быть ничего.       — Не знаю, — честно ответил он. — Может, да. Может, мне показалось.       Феликс кивнул. Его лицо озарилось мягкой, почти нежной улыбкой — той самой, от которой веснушки на скулах собирались в смешные складочки. Свет ночника падал на него сбоку, превращая белые волосы в серебряную корону.       — Это уже что-то, — сказал он. — Это больше, чем было неделю назад. Помните: нейропластичность. Нервные пути можно восстановить. Но для этого нужно время. И терпение.       Он встал, поправил халат. Взял планшет с тумбочки, хотя Хенджин был уверен, что никаких записей он там не делал.       — И, Хенджин? — Феликс обернулся уже у двери. Его темные глаза блестели в полумраке. — То, что произошло сейчас... это останется между нами. Вы обещали.       — Обещаю, — кивнул гонщик.       — Доброй ночи. — Феликс улыбнулся — светло, немного смущённо — и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким шипением.       Хенджин остался один.       Он лежал, глядя в потолок, и перебирал в памяти каждое прикосновение, каждое слово, каждый вздох Феликса у своего уха. Тепло всё ещё не прошло — оно разливалось по груди, по животу, по тем самым местам, которые минуту назад ожили под умелыми пальцами.       Что это было?       Он не знал. Медицинская процедура? Нет, Феликс сам сказал — не совсем. Личное. Что-то, что врач сделал для пациента, рискуя собственной репутацией.       Почему?       Потому что он хотел помочь. Потому что он видел, как Хенджин мучается, и не мог остаться в стороне. Потому что для Феликса не было слова «нельзя», когда речь шла о тех, кому он служил.       Хван закрыл глаза и представил лицо врача — спокойное, сосредоточенное, с едва уловимой нежностью в уголках губ. Сердце забилось быстрее — совсем чуть-чуть, но он заметил.       Если бы не эта ситуация... Если бы мы встретились при других обстоятельствах...       Он отогнал мысль. Бесполезно. Феликс — его врач. И больше никто.       Но в груди всё равно разрасталось что-то тёплое, почти счастливое — вопреки всему, вопреки парализованным ногам и мёртвой зоне, которая, возможно, не совсем мертва.       Он уснул с этой мыслью — и впервые за долгое время ему снились не авария и не огонь. Снилась скорость. И кто-то светловолосый, стоящий на краю трассы и улыбающийся ему.       Ангел.       Веснушчатый ангел с мятным дыханием и голосом, похожим на виолончель.