~

Единственный рай для меня – Оставаться наедине с тобой, Я родился больным, но мне это нравится, Вели же мне исцелиться В предгорьях, куда деревенская околица переходила в редколесье, а редколесье сменялось луговинами, поросшими по краям молодым осинником и цепким кустарником, время текло иначе, повинуясь неспешному ходу стрелок старых настенных часов, что висели в домике пастора. Дин, облачённый сегодня не в рясу, а в простую полотняную рубаху с закатанными по локоть рукавами и грубые штаны, заправленные в высокие, уже влажные от росы ботинки, двигался по едва приметной тропе со спокойной уверенностью. За ним, стараясь ступать след в след, поднимался Кастиэль; утренний воздух, холодный и кристально чистый, обжигал лёгкие, наполняя их не просто кислородом, а горьковатой свежестью, что исходит от нагретой за день и остывшей за ночь хвои, от мокрого папоротника и от невидимых глазу горных ручьёв, чей беспокойный говор то приближался, то вовсе исчезал за шумом ветра в кронах старых сосен. Дин шёл молча, изредка оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что спутник его поспевает, и взгляд этот, быстрый и тёплый, стоил для Кастиэля больше, чем любые пространные объяснения. Он чувствовал себя паломником, допущенным в святилище, которое до сегодняшнего дня было скрыто от его глаз плотной завесой обыденности. В руке Дин нёс плетёную корзину с холщовым дном, а за поясом у него был заткнут небольшой, узкий серп с деревянной, отполированной многолетним использованием рукоятью. Орудие это выглядело на удивление мирно, даже уютно, не имея ничего общего с хищным блеском городских инструментов. Остановился он внезапно, на краю небольшой поляны, где солнечный свет, наконец пробивший плотную завесу верхушек, падал косыми, золотистыми столбами, внутри которых танцевала мириадами искрящихся пылинок лесная мошкара. Дин опустил корзину на землю, покрытую упругим ковром из прошлогодней хвои и молодого мха, и жестом подозвал Кастиэля к себе. Когда тот приблизился, пастор указал рукой на невзрачные, на первый взгляд, кустики с мелкими, супротивно расположенными листочками, над которыми там и сям возвышались невысокие цветоносы, увенчанные бледно-лиловыми, почти сизыми соцветиями. — Вот здесь, — проговорил Дин негромко, и голос его в прозрачном утреннем воздухе прозвучал на удивление отчётливо, будто он читал проповедь не в стенах храма, а в этом распахнутом настежь, бескрайнем соборе. — Это чабрец. Богородская трава, как называют его в народе. Запах его ты, верно, знаешь, он есть во многих сборах, но здесь, вживе, он совсем иной. Видишь, как он стелется по земле, как цепляется за неё, не желая отдавать ни дюйма без боя? Потому и сила его особая, земная, укрепляющая. Собирают его в пору цветения, когда стебель полон сока, а солнце только начинает свой путь. Он опустился на корточки и, бережно раздвинув ладонями соседние травинки, обнажил прикорневую часть растения. Кастиэль присел рядом, почти касаясь плечом плеча Дина. Запах раздавленной зелени, терпкий и пряный, смешивался с тем особым, личным ароматом, что исходил от пастора, с запахом разогретой на солнце льняной рубахи и, как показалось Касу, тонким, едва уловимым благоуханием церковного ладана, который, казалось, навеки въелся в его кожу, пропитал каждую нитку одежды, даже той, что не имела отношения к облачению. — Нужно срезать вот так, — продолжил Дин, беря в руки серп. Его пальцы, уверенные и сильные, легли на стебель у самой земли. — Не вырывать с корнем, иначе на будущий год не найдёшь здесь ничего, кроме пустоты. Зверобой, к примеру, требует иного подхода. Он выше, статнее, его срезают почти на середине стебля, оставляя низ, чтобы дать силу новым побегам и позволить семенам вызреть. Но чабрец иначе устроен. Он весь, целиком, стремится к земле, и забирать его нужно, помня об этом. Короткое, точное движение лезвия, и несколько веточек, напоённых утренней влагой, оказались в ладони пастора. Он протянул их Кастиэлю, и тот, принимая, невольно задержал дыхание, когда их пальцы встретились, соприкоснувшись на мгновение сухой теплотой кожи и прохладной, чуть липкой поверхностью только что срезанного стебля. — Положи в корзину, — Дин кивнул на плетёнку. — И запомни это место. И ощущение. Когда будешь подносить к лицу сухую траву зимой, память об этом утре, об этом солнце и об этом воздухе должна возвращаться к тебе. В этом и есть главный смысл сбора, не только в целебных свойствах. Далее они двинулись вдоль опушки, туда, где лес отступал, уступая место более открытому, прогреваемому солнцем склону. Дин то и дело останавливался, указывая то на метёлку тысячелистника с её белыми, чуть желтоватыми в серединке корзинками, то на жёсткие листья полыни, источавшей при малейшем прикосновении свою горькую, терпкую, чуть дурманящую душу. Говорил он о каждом растении с той же мерной, слегка назидательной интонацией, с какой, вероятно, комментировал страницы Священного Писания. — Полынь, — говорил он, срезая несколько серебристых верхних побегов, — трава сложная, даже опасная, если не знать с нею обращение. В ней есть горечь, очищающая пространство, отгоняющая всё тёмное, что липнет к человеку помимо его воли. Но горечь эта может и ранить, если использовать её без меры и без понимания. Потому в сборах для свечей или для окуривания её кладут совсем немного, щепотку, лишь бы дух её присутствовал, напоминал о границе, за которую заступать не должно. Кастиэль внимал каждому слову, каждой интонации. Ему открывался Дин, о существовании которого он даже не подозревал. Это был не просто пастор, отправляющий службы и принимающий исповеди, но человек, живущий в глубочайшем, интимном диалоге с миром природы, черпающий в этом диалоге мудрость и ту особенную, прочную тишину, что всегда ощущалась за его словами. Руки его сейчас жили иной жизнью, аккуратно, с любовью оглаживая листья, отбирая лучшие экземпляры, поправляя смятые ветром стебли. И Кастиэль ловил себя на мысли, что готов смотреть на это бесконечно, что в этой простой, неспешной работе заключено нечто куда более глубокое и важное, чем в иных многословных речах. Когда солнце поднялось уже довольно высоко, и роса на траве почти исчезла, уступив место дневному зною, Дин объявил, что пора заканчивать. — Сбор, — вновь наполнил он голос той особенной, доверительной мягкостью, — лучше всего проводить именно на утренней заре или на закате, когда солнце не палит нещадно, не выжигает эфирные масла и не лишает растение силы. В полдень, в самую жару, травы отдыхают, они отдают себя небу и солнцу, и рвать их в эту пору грех, всё равно что будить спящего младенца. Корзина его наполнилась наполовину; на дне её, переложенные чистой холстиной, лежали пучки чабреца, полыни, несколько веточек зверобоя с яркими, маслянистыми на ощупь цветами, да горстка мяты, которую Дин нашёл в тени под старым, разлапистым орешником. — Теперь, — молвил он, поднимая корзину и вновь закидывая её за плечо, — нам пора в одно место. Здесь недалеко, за тем гребнем. Там есть старая пастушья хижина, принадлежит церкви. В ней я обычно и сушу травы, и свечи делаю. Место тихое, никто не тревожит. Пойдём, Кастиэль, там отдохнём и продолжим. Путь к хижине оказался круче и каменистее. Тропа вилась между валунами, поросшими седым лишайником, и чем выше они поднимались, тем шире и величественнее открывался вид на долину, где крошечными игрушечными домиками виднелась их деревня, а лента реки поблёскивала на солнце тусклым серебром. Хижина, сложенная из тёсаного, потемневшего от времени дерева, притулилась под самым склоном, почти вросшая в землю. Рядом с нею журчал, ниспадая с уступа, тонкий, как нитка, ручей, образуя у самого порога небольшой, выложенный камнями водоём с кристально чистой, ледяной водой. Внутри хижины царил полумрак, пахло сухой травой, старой древесиной и ещё чем-то неуловимо сладковатым, должно быть, мёдом или воском. Дин поставил корзину на широкий, грубо сколоченный стол, занимавший середину помещения, и принялся разжигать небольшую каменную печь, сложенную в углу. Огонь, послушный его рукам, занялся быстро, и вскоре в хижине стало заметно теплее, а по стенам заплясали живые, уютные отблески пламени. — Садись, — хозяин жестом указал Кастиэлю на лавку у стола. — Сейчас мы займёмся самым интересным. Тем, ради чего, собственно, и затевался весь этот поход. Он достал с полки несколько предметов: небольшой глиняный горшок с толстыми стенками, моток толстой, скрученной вручную нити, и плоский, тяжёлый кусок янтарного, почти прозрачного на просвет воска. — Воск этот, — пояснил Дин, проводя по нему пальцем, — особенный. От наших, местных пчёл. Они собирают мёд на тех самых травах, что мы сейчас рвали, на чабреце да на зверобое, потому и аромат в нём сложный, горный, ни с чем не сравнимый. Когда зажигаешь такую свечу, кажется, будто вся природа в неё вошла, дышит и молится вместе с тобой. Он положил воск в глиняный горшок и поставил его на край печи, в самое тепло, но не на открытый огонь, чтобы плавился он медленно и равномерно, не теряя своих лучших свойств. Пока воск томился, превращаясь из твёрдой, тяжёлой глыбы в тягучую, золотистую, прозрачную жидкость, пастор занялся травами. Он достал из корзины несколько пучков и, взяв в руки тяжёлую, чёрную от времени ступку, принялся перетирать сухие соцветия и листья в мелкую, почти пылевидную крошку. Движения его были размеренными, ритмичными, словно он совершал давно известный ему одному ритуал. — Травы, в зависимости от цели, говорят о разном, — вновь заговорил он, не отрываясь от работы. — Для любви, для защиты, для исцеления. Каждая несёт в себе свою ноту, свой голос. И смешивая их, добавляя к воску, мы этот голос либо усиливаем, либо приглушаем, вплетаем его в общий хор. Вот этот порошок, — он указал на ступку, — из чабреца и зверобоя. Зверобой от тоски, от уныния, от всякой душевной смуты. А чабрец, о котором я тебе говорил, придаёт сил, укореняет, не даёт упасть. Вместе они звучат удивительно. Попробуй. Он протянул Кастиэлю ступку. Тот, повинуясь порыву, зачерпнул щепотку душистой, чуть маслянистой на ощупь пыльцы и поднёс к лицу. Запах ударил в ноздри сложной, пьянящей волной, в которой угадывалось и солнечное тепло, и горьковатая свежесть леса, и что-то ещё, напоминающее о присутствии сидящего напротив человека. Дин тем временем снял с печи горшок с растопленным воском и, убедившись, что тот достаточно остыл, чтобы не сжечь травы, но ещё сохраняет текучесть, стал осторожно, тонкой струйкой, всыпать в него приготовленный порошок, одновременно помешивая смесь длинной деревянной палочкой. Жёлтая гладь воска мгновенно вобрала в себя зелень, став похожей на мутноватый, насыщенный частицами жизни янтарь. Затем Дин достал фитиль, отмерил нужную длину и, придерживая его пальцами, медленно и аккуратно начал заливать получившуюся массу в небольшую, выдолбленную из цельного куска дерева форму, которую он поставил перед Кастиэлем. — Держи, — велел он тихо. — Придержи фитиль, чтобы он ровно стоял, по центру. Это важно. Если свеча зальётся криво, гореть она будет неровно, коптить, и сила её уйдёт не туда. Кастиэль, затаив дыхание, прикоснулся к тонкой нити, стараясь удержать её в абсолютной неподвижности. Дин лил медленно, любуясь тем, как тягучая масса заполняет форму, обволакивая пальцы Каса теплом, которое передавалось от воска через дерево. В маленькой хижине, освещённой лишь огнём из печи да парой огарков свечей на полке, воцарилась та особенная, звенящая тишина, в которой слышно было лишь мерное потрескивание дров и дыхание двух людей, склонившихся над общим делом. Когда форма была заполнена до краёв, Дин отставил горшок в сторону и, не убирая рук, замер, глядя, как ровная, чуть подрагивающая поверхность воска постепенно начинает темнеть и схватываться тонкой, матовой плёнкой. Он поднял глаза и встретился с взглядом Кастиэля, устремлённым на него. И в этом взгляде, в этой внезапной, обжигающей встрече их зрачков, не было больше ни вопроса, ни мольбы, лишь глубочайшее, полное доверие и то самое ожидание, которое наполняло всё его существо, делая каждый нерв обнажённым, каждое движение значимым. Дин медленно, словно преодолевая невидимое, но огромное сопротивление, которое выстраивалось годами молитв и самоотречения, годами, когда он запрещал себе даже думать о таком, протянул руку. Его пальцы, ещё хранящие тепло воска, дрогнули в воздухе, преодолевая последние сантиметры, отделявшие его от Кастиэля. Он коснулся его щеки. Кожа Каса была прохладной после горного воздуха, но под ней ощущалось живое, горячее биение пульса, и этот пульс, казалось, бился в унисон с его собственным, бешеным, сбивчивым. Дин провёл большим пальцем по острой скуле, очертил линию подбородка, задержался на мгновение у уголка губ, и в этом простом, невесомом прикосновении было столько невысказанного, столько всего, что он запрещал себе все эти недели, что у Кастиэля перехватило дыхание. Глаза Дина, зелёные, сейчас в полумраке хижины казавшиеся почти чёрными, не отрываясь, смотрели в самую глубину синих глаз напротив. В них не было больше ни тени сомнения, ни борьбы, которую Кастиэль привык в них видеть. Было только одно. Тихое, огромное, всепоглощающее. Чувство, которому он боялся дать имя, но которое узнавал безошибочно, потому что оно же жгло его самого изнутри все эти месяцы. Кастиэль чуть заметно подался вперёд, сокращая последние, самые трудные сантиметры, разделявшие их лица. Дин, ощутив это движение, понял, что стена, которую он так старательно выстраивал годами молитв, бессонных ночей и бесконечных «нельзя», рухнула в одно мгновение, рассыпавшись в прах под напором чувства, куда более сильного, чем страх, чем долг, чем все его обеты. Он склонился и поцеловал Кастиэля. Поцелуй этот не был похож на торопливое, украденное прикосновение. Он был иным. Медленным, глубоким, словно Дин пробовал на вкус не просто губы, а всю душу человека, ставшего для него важнее всего на свете, важнее покоя, важнее спасения. Он чувствовал под своими пальцами тепло его кожи, ощущал прерывистое дыхание, слышал, как гулко и сильно бьётся сердце Каса в унисон с его собственным. В этом поцелуе не было больше ни греха, ни страха, ни сомнений. Оторвавшись на мгновение, чтобы перевести дух, Дин коснулся лбом лба Кастиэля. В абсолютной тишине хижины, где лишь потрескивал огонь да застывала их общая свеча, он чувствовал, как горячее, сбивчивое дыхание Каса смешивается с его собственным, как они оба дрожат, как эта дрожь передаётся через соприкасающиеся лбы, через пальцы, вцепившиеся в ткань рубашки, через каждую клетку тела, которое вдруг перестало быть просто телом, а стало частью чего-то огромного, невыразимого. Дин открыл глаза. В них, в этих глазах, так близко, что Кастиэль видел в их зелени отблески огня из печи, была целая буря. Боль. Облегчение. Страх. И нежность. Такая бесконечная, такая родная нежность, от которой у Каса защипало в глазах. Дин выдохнул. Тихо, хрипло, беззвучно, одними губами, касаясь губ Кастиэля: — Ты... ты мой грех. Единственный, который я буду замаливать каждое утро. Если только... если только ты позволишь мне быть рядом. Кастиэль всхлипнул, чувствуя, как от этих слов всё внутри него переворачивается, освобождаясь от многомесячного груза тоски, надежды и боли. Он не ответил. Слова были сейчас не нужны, они были лишними, они только разрушили бы эту хрупкую, звенящую тишину, наполненную их дыханием, их дрожью, их общей, наконец-то разделённой правдой. Вместо слов он прильнул к Дину, обхватил ладонями его лицо, чувствуя пальцами колкость щетины и влажность на щеках, и поцеловал сам. Отвечая на это признание не словами, а всей глубиной своего собственного, давно уже не тайного, но всё ещё такого пугающего и такого долгожданного чувства. А на столе, в деревянной форме, застывала свеча. В ней, в янтарной глубине воска, навеки застыли крупицы горных трав, собранных на рассвете, и тепло рук, что её создавали. Огонь в печи догорал, роняя багровые угли, но в хижине больше не было нужды в ином свете, кроме того, что горел в их сердцах.