Часть 2

Стайлз открыл глаза и сразу понял, что совершил ошибку. Во-первых, он был жив. Это всегда было хорошим началом дня, но сегодня почему-то не радовало. Во-вторых, он лежал на своей кровати, полностью одетый, в тех же джинсах, что и вчера. Они успели высохнуть, но оставили после себя жесткую, неприятную корку на ткани. Стайлз поморщился, садясь, и почувствовал, как заныла шея. Странно. Обычно он спал на животе и просыпался с затекшей шеей. Но сегодня боль была другой: более жгучей, поверхностной, будто кто-то наждачкой прошелся по коже. Он поднял руку, чтобы потереть шею, и замер. Пальцы наткнулись на что-то бугристое и шершавое. Стайлз медленно опустил ноги на пол, встал и побрел в ванную, стараясь не смотреть в зеркало. Ему казалось, что если он этого не увидит, то оно как-нибудь само собой рассосется. Он щелкнул выключателем, и свет больно ударил по глазам. Из крана зажурчала вода. Он плеснул в лицо раз, другой, потом долго стоял, опершись руками о раковину, и смотрел, как капли стекают по его пальцам. А потом поднял глаза. Его шея выглядела так, будто вчера он участвовал в съемках дешевого порно с элементами хоррора. От основания челюсти до ключицы тянулась россыпь багровых, фиолетовых и почти чёрных пятен. Засосы. Много засосов, некоторые совсем свежие, с чётким отпечатком губ, другие уже темнели, превращаясь в синяки. И между ними, как вишенка на торте, выделялись следы укусов: маленькие аккуратные проколы, уже затянувшиеся, но оставившие тёмные точки, похожие на родинки. Один, у самого основания шеи, там, где бился пульс, был глубже и злее остальных. Стайлз без понятия, как он вообще остался жив, потому что всё выглядело так, будто Питер его обезглавить пытался. На внутренней стороне запястья красовался идеальный отпечаток зубов, но уже без следов крови и монструозных повреждений, просто синяк в форме челюсти. Стайлз медленно поднял руку и дотронулся до шеи. Кожа под пальцами горела и местами припухла. Он надавил на один из засосов, и по телу прошла странная, тягучая волна. Одновременно болезненная и… приятная. Он тут же убрал руку. — Ну пиздец, — прошептал он зеркалу. Стайлз наклонился к раковине, придвинулся ближе к стеклу, рассматривая укусы под разным углом. Казалось, что каждую минуту они становились только ярче, будто Питер наложил какое-то заклинание, чтобы его метка не сходила неделями. Или, может, это просто его оборотническая слюна так работала. Он представил, что скажет отец. Или Мелисса. Или учителя в школе. «У вас аллергия, мистер Стилински?» — «Нет, это меня трахнул психопат-оборотень прямо на развалинах, пока мой лучший друг истекал кровью». Стайлз уткнулся лбом в холодное зеркало и тихо застонал. Этот звук вытащил наружу то, что он весь вчерашний вечер пытался забыть. Он вспомнил, как после ухода Питера стоял, вжавшись в стену, пытаясь вернуть контроль над собственным телом. Ноги тряслись, сердце колотилось. За стеной рычал Дерек, потом наступила тишина, потом послышались тяжёлые шаги. Скотт застонал, приходя в себя. Стайлз лихорадочно одернул толстовку, пригладил волосы, потер лицо рукавами. Бесполезно. Он знал, что выглядит так, будто его трижды переехал грузовик, а если совсем точно, то так, будто его трахнул психопат-оборотень прямо на развалинах, пока его лучший друг истекал кровью. Дерек вышел первым из темноты прохода, тяжело дыша, с кровью на скуле и костяшках. Усталая злость на его лице сменилась настороженностью, едва он увидел Стайлза. Хейл замер, прищурился, и Стайлз заметил, как дёрнулись его ноздри. Дерек втянул воздух, и его лицо окаменело. — Что с тобой случилось? — спросил он слишком ровным, слишком спокойным голосом, а значит, был уже на грани ярости. Стайлз вжался в стену сильнее. Он вдруг почувствовал себя мышью, которую прижали к углу. Глаза Дерека метались по его лицу, шее, опустились ниже, на джинсы, и Стайлз инстинктивно прикрылся руками. — Ничего, — пискнул он. — Все нормально. — От тебя пахнет Питером, — сказал Дерек. Голос был ледяным. — И твои джинсы… — он не договорил, видимо, решив, что это и так очевидно. Стайлз открыл рот. В голове была пустота. Только белый шум и один инстинкт: «Врать, врать, врать». — Аллергия, — выпалил он. Дерек медленно моргнул. — Аллергия, — в его голосе прорезалась такая издевка, что Стайлзу захотелось провалиться сквозь землю. — Да! У меня аллергия! На… на адреналин! Я нервничал, пока Скотт был без сознания, и у меня началась крапивница! — Стайлз затараторил, размахивая руками. — И я чесался! Сильно! Зубами! Потому что у меня… экзема! Да! Дерек смотрел на него так, будто перед ним шимпанзе жонглировал бензопилами, читая китайский рэп. Потом он перевёл взгляд на его шею. — Крапивница, — повторил он. — Которая выглядит ровно как следы от укусов. И пахнет Питером. Стайлз сглотнул. — Он… он укусил меня! — выпалил Стайлз с отчаянными, почти истеричными нотками в голосе, которых он сам не ожидал. — Чтобы защитить! Чтобы меня не тронули другие альфы! Это был стратегический укус! Он сказал, что так меня никто не тронет, потому что я теперь под его… ну, под его… защитой! Скотт как раз сел, держась за голову, и смотрел на них мутным взглядом. Он услышал последние слова Стайлза, замер, перевел взгляд на его шею. На его джинсы. На его покрасневшие, опухшие губы. — Тебя укусил Питер, чтобы защитить, — медленно повторил Скотт. Его голос был хриплым, но в нем прорезалось что-то, похожее на неверие. — И он для этого… надкусил тебе шею в пяти местах? И губы? Стайлз покраснел так, что уши загорелись. — Он… он не только укусил! — выкрикнул Стайлз, чувствуя, что тоннель, в который он загнал себя, становится все уже. — Он еще… он еще терся об меня! Там, где… где альфы трутся! Чтобы запах лучше въелся! Это… это оборотническая тактика! — Оборотническая тактика, — эхом отозвался Дерек без капли тепла в голосе. — И поэтому на твоих джинсах… — он запнулся, скривился, как будто само воспоминание о том, что он унюхал, было ему противно, — …пятно? Стайлз смотрел на него с ужасом. Он не мог сказать, что пятно появилось потому, что Питер трахал его о стену бедром. Не мог сказать, что он кончил от того, как Питер кусал его и шептал гадости. Он не мог сказать правду. Он вообще ничего не мог сказать. Скотт встал на ноги и пошатнулся. Дерек подхватил его под локоть, но не сводил глаз со Стайлза. — Стайлз, — сказал Скотт очень тихо. — Ты… ты что, правда сделал это с Питером? Пока я лежал в отключке? Стайлз открыл рот, закрыл, открыл снова. Из него вырвался какой-то сдавленный, полубезумный смешок, который он не мог контролировать. — Я не… я не делал это с ним! — закричал он. — Он делал это со мной! Ну, то есть, мы делали это вместе! Но я не хотел! Он сам… он меня вынудил! Я пытался его укусить, а он начал… и он… Он замолк, потому что понял, что говорит правду, и эта правда звучит как бред. Дерек длинно и устало вздохнул. — Заканчивай, Стилински, — сказал он. — Мы поняли. Ты не в себе. Питер сломал тебя, и теперь от тебя воняет им за милю, и у тебя на шее карта созвездий. Я должен был ожидать чего-то подобного. Скотт моргнул. Он смотрел на Стайлза с каким-то странным выражением. Не с злостью, а, скорее, с озадаченным, почти обиженным удивлением. — Ты мог хотя бы подождать, пока я очнусь, — сказал он. Стайлз ошарашенно уставился на него. — Что?! — Ну, я лежал там, умирал, — Скотт развел руками. — А ты… ты развлекался с Питером Хейлом прямо рядом со мной. Это… это как-то не по-братски, Стайлз. Стайлз почувствовал, как весь воздух выходит из его легких. — Ты правда сейчас обижаешься на меня за то, что я трахался со злодеем, пока ты был без сознания? — Я не обижаюсь! — воскликнул Скотт. — Я просто… боже, Стайлз, у меня чуть не случилась рецидивная травма, когда я учуял запах твоих… гормонов, смешанных с запахом Питера. Это было ужасно. Я думал, меня тошнит от потери крови, а это был ты! Дерек фыркнул. Это прозвучало почти как смех. — Закройте рты, — сказал он. — Оба. Мы уходим. Стайлз, ты идешь сзади. Если твой запах заставит меня снова вдохнуть его, я прибью тебя раньше, чем Питер успеет тебя пометить второй раз.

***

Стайлз приоткрыл глаза и снова увидел своё отражение в зеркале. Он всё ещё стоял в ванной, уткнувшись лбом в стекло. Прошло то ли несколько часов, то ли одна минута, он не знал. Голова шла кругом. Он медленно отстранился и снова посмотрел на шею. Красные пятна, жёлтые, синие, фиолетовые. Прям всю радугу на себе собрал. Хейл, кажется, реально пытался перегрызть ему шею, просто делал это очень нежно и очень долго. И ещё этот странный, глубокий укус у самого основания шеи, где до сих пор виднелись точки от клыков. Там, где Питер пометил его по-настоящему. Стайлз провел пальцем по этому укусу, и по телу снова пробежала дрожь. — Я в дерьме, — прошептал он. — Я в таком дерьме, что мне даже не надо нанимать профессионального ныряльщика, чтобы найти дно. Он снова посмотрел в зеркало, встряхнул головой, стараясь согнать с себя это состояние, и начал шарить по шкафчику в поисках водолазки с высоким горлом. Ни одной. Ну конечно. Стайлз схватил полотенце, намочил его холодной водой и приложил к шее. Больно. Приятно. Он стиснул зубы, закрыл глаза и подумал о том, что прямо сейчас где-то в городе бродит Питер Хейл, который наверняка улыбается своей хищной улыбкой и точно знает, что Стайлз сейчас стоит перед зеркалом и рассматривает его подарки. Стайлзу захотелось умереть. Потом он вспомнил, что Дерек пообещал прибить его, если запах Питера не выветрится. Потом вспомнил, что Дерек вообще-то не прибил его прошлой ночью. И что Скотт, кажется, обиделся больше на саму неловкость ситуации, чем на факт произошедшего. И что Питер, этот ублюдок, смотрел на него с такой жадностью, что у Стайлза подкашивались колени, и что он его одновременно ненавидит и хочет, и вообще понятия не имеет, что делать дальше. Стайлз вздохнул, отбросил полотенце в раковину и пошёл искать водолазку у отца.

***

Он перерыл весь дом. В шкафу отца пусто. В собственном шкафу только футболки с обычным вырезом и толстовки, которые не скрывают ни черта. Он стоял посреди комнаты в одних штанах, сжимая в руках серую водолазку, найденную на дне корзины с грязным бельём. Она была мятая, местами мокрая, пахнущая чем-то не очень свежим, но даже это было альтернативой лучше, чем предстать перед отцом с шеей, похожей на карту боевых действий. Стайлз натянул водолазку через голову и замер перед зеркалом. Горловина едва доходила до середины шеи. Все засосы, все укусы, вся эта багровая россыпь предательски выглядывала из-под ворота. Особенно тот глубокий укус у основания шеи. Он был слишком высоко, чтобы его можно было прикрыть даже самой длинной горловиной. А еще она воняла. — Я умру, — сказал Стайлз своему отражению. — Меня убьет собственный отец, и это будет не самая худшая смерть, потому что перед этим он посмотрит мне в глаза с таким разочарованием, что я захочу умереть дважды. Он стянул водолазку, швырнул ее на пол и рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Лежал он так минуту, может, две, а потом медленно поднял голову и уставился на серую толстовку с большим капюшоном, висящую на спинке стула. Стайлз прищурился. Если надеть толстовку задом наперед, капюшон окажется спереди и полностью скроет шею. Да, это будет выглядеть идиотски. Да, отец обязательно спросит, почему он ходит по дому в толстовке, надетой задом наперед, с капюшоном на половину лица. Но во всяком случае лучше так, чем показывать шею, которая выглядит так, будто его всю ночь целовал вампир с проблемами самоконтроля. Стайлз встал, подошел к стулу, взял толстовку и надел ее. Капюшон болтался на груди, он натянул его на лицо, спустил вниз, прикрывая шею, и посмотрел в зеркало. Отражение было таким жалким, что он чуть не разрыдался. Возможно, если бы он вышел на улицу в таком виде, его бы забрали в психушку. Но в пределах собственного дома, почему бы и нет? Главное, чтобы отец не увидел его шею. Стайлз сел на край кровати, сложил руки на коленях и приготовился ждать своей участи. Он сидел молча, страдал молча, смотрел в одну точку и думал о том, как низко он всё-таки пал. Спустя какое-то время внизу хлопнула входная дверь. Стайлз замер. Нет. Нет-нет-нет. Отец должен быть на работе. Он сказал, что будет на ночной смене и вернется только к обеду. Сейчас было только утро. Это не мог быть он. Стайлз медленно приподнял голову, прислушиваясь. Шаги приближались к его комнате. Дверь была закрыта, но замок давно сломался, так что достаточно было просто нажать на ручку. — Ты знаешь, — раздался глухой голос за дверью, — у твоего отца ужасная привычка оставлять дверь открытой. Это очень небезопасно в городе, полном оборотней. Стайлз вскочил с кровати так резко, что у него закружилась голова. — Нет, — выдохнул он. — Нет, только не сейчас. Дверь открылась, и на пороге показался Питер Хейл. Безупречный, как всегда, в черном пальто, с идеально уложенными волосами и этой своей наглой, самодовольной улыбкой, из-за которой Стайлзу так и хотелось плотно сомкнуть свои руки на его шее. Питер вошел в комнату, закрыл за собой дверь и замер, глядя на Стайлза. Его брови поползли вверх. — Лапушка… — медленно протянул он, оглядывая его с головы до ног. — Я понимаю, что ты, возможно, переживаешь кризис идентичности, но… что это за наряд? Стайлз попятился, ударился спиной о стену и почувствовал себя загнанным в угол. Опять. Питер прошел по комнате, рассматривая разбросанные вещи, стопки учебников и пустые чашки на столе. Он остановился у кровати и поднял с пола водолазку, которую Стайлз швырнул в сердцах. — Пытался скрыть мой подарок? — спросил он. В голосе прозвучала почти настоящая обида. — Дорогуша, я так старался. Эти укусы — произведение искусства. — Это не искусство, — прошипел Стайлз. — Это доказательство того, что мой отец меня убьет! Питер поднял бровь, покрутил водолазку в руке и кинул ее обратно на пол. — А, я понял. Шериф. Да, он производит впечатление человека, который не оценит художественную ценность моей работы, — он повернулся к Стайлзу, склонив голову набок, рассматривая его с неподдельным любопытством. — И что ты собираешься делать? Ходить до следующего месяца с капюшоном на пол-лица? Это привлечет еще больше внимания. Стайлз прижался спиной к стене, сжимая кулаки. — Я не знаю! — выкрикнул он. — Я просто хочу, чтобы это исчезло! Мне нужен… ну, я не знаю, какой-то крем, или мазь, или… что-то, что залечит это дерьмо! Питер медленно подошел к нему. Стайлз хотел отодвинуться, но стена была позади, и деваться было некуда. Питер навис над ним, оттягивая капюшон в бок и рассматривая его шею. Глаза скользнули по багровым следам, по темнеющим укусам, и в них мелькнуло что-то почти сожалеющее. — Я могу помочь, — сказал Питер. — Моя слюна обладает регенерирующими свойствами. Если ты позволишь мне вылизать твою шею, ранки заживут быстрее. Через полчаса следы станут почти незаметными. Отец ничего не увидит. Стайлз застыл. — Ты… ты серьезно? — Мне больно уничтожать плод своего упорного труда, — Питер театрально вздохнул. — Я потратил на тебя столько времени, а ты хочешь все стереть. Обидно, Лапушка. Очень обидно. Но я не хочу, чтобы шериф прострелил мне яйца. Поэтому… да, я серьезно. Он сделал еще один шаг вперед, и Стайлз почувствовал его дыхание на своей коже. Это дыхание у него теперь навсегда ассоциировалось с прошлым вечером, холодной стеной и жарким бедром между ног. Стайлз сглотнул. — Сними это, — тихо сказал Хейл. — Что? — Толстовку. Сними её. Ты выглядишь как пугало, мне это не нравится. Я хочу видеть свою работу. Стайлз весь вжался в стену. — Нет. Я не сниму. Ты… ты просто хочешь меня полапать, — голос предательски дрогнул. — Ты не помогаешь, ты снова прикасаешься ко мне. Питер усмехнулся. — Конечно, я хочу тебя полапать. Но я также хочу, чтобы ты не умер от стыда, когда твой отец увидит твою шею. Так что, видишь, мои мотивы благородны. Он поднял руку и осторожно коснулся шеи Стайлза, проведя пальцами по свежему укусу у основания. Стайлз вздрогнул, закусив губу. — Сними это, — повторил Питер. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало неожиданно человечно. Стайлз замер, глядя ему в глаза. В них не было насмешки, не было игры. Только голод и что-то, что он не мог определить. И он сдался. Стайлз медленно поднял руки, чтобы стянуть толстовку через голову, но Питер остановил его, перехватывая запястья. — Нет, — сказал он. — Позволь мне. Он шагнул ближе, прижимая Стайлза спиной к стене, и склонился к его губам. Поцелуй вышел нежным, мягким, почти осторожным, совсем не таким, как накануне. Питер целовал его медленно, пробуя на вкус, а руки уже скользнули вниз, к краю толстовки. Он нащупал ткань и сжал ее пальцами, не отрываясь от губ Стайлза. Стайлз чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как теплые ладони Питера скользят по его бокам, приподнимая края толстовки. Питер отстранился на долю секунды, чтобы стянуть ткань через голову, и Стайлз поднял руки, помогая ему, потому что его тело уже не слушалось разума. Толстовка взлетела вверх и упала на пол куда-то рядом с водолазкой. Стайлз остался в одной футболке, которая ничего не скрывала. Питер отступил на полшага и оглядел его шею, укусы, ключицы. Его взгляд был тяжелым и жадным. — Вот так, — прошептал он. — Так лучше. Он снова наклонился, прижимая Стайлза к стене, и приник губами к его губам, на этот раз глубже, требовательнее, с языком, исследующим каждый уголок рта. Стайлз застонал, вцепился в его плечи, чувствуя, как руки Питера скользят под футболку, касаясь горячей кожи. — Не двигайся, — прошептал Питер. — Я постараюсь быть… аккуратным. Он наклонился и прильнул губами к шее Стайлза. И это тоже не было похоже на вчера. Питер за ночь прям новым человеком стал, даже «пожалуйста» научился говорить. Не было того грубого захвата, дикого рычания. Питер целовал его мягко, проводя языком по каждому следу. Сначала он лизнул один засос горячим, влажным языком, и Стайлз почувствовал, как пульсирующая боль под кожей начала утихать. Кожа стягивалась, заживая на глазах. Питер перешел к следующему. Его губы скользили по шее, оставляя теплую, влажную дорожку. Слюна оборотня делала свое дело, следы начинали бледнеть. Стайлз чувствовал, как постепенно уходит краснота, как синяки становятся желтоватыми, почти незаметными. Но то, что при этом творил Питер своим языком, сбивало с толку окончательно. Каждое движение, медленное, глубокое, всасывающее, посылало вниз по позвоночнику волну дрожи. Стайлз стоял, вжавшись в стену, сжимая кулаки, стараясь не стонать. Питер вылизывал его шею с такой тщательностью, будто пробовал впервые. И это было чертовски приятно. — Лапушка, тебе больно или приятно? — прошептал Питер, не отрываясь от его кожи. Стайлз не ответил. Он боялся, что если откроет рот, то из него вырвется что-то, что он не сможет контролировать. Питер усмехнулся, чувствуя его реакцию всем телом, и, кажется, решил, что одной только шеи ему мало. Его губы двинулись вниз, к ключице. Стайлз дернулся, но Питер прижал его рукой к стене, удерживая на месте. — Тише, — выдохнул он. — Там тоже есть следы. Я должен все залечить. Это была откровенная ложь. И оба это знали. Питер опустился на колени. Стайлз перестал дышать. Он смотрел сверху вниз на тёмную макушку Питера, который медленно, почти церемониально целовал его грудь через тонкую ткань футболки, потом приподнял край, открывая кожу, и провёл языком по рёбрам, по животу. Каждое прикосновение оставляло влажный, горячий след. Стайлз чувствовал, как напрягаются мышцы, как дрожит всё тело, как внизу живота разливается тяжёлое, жаркое тепло. — Питер… — выдохнул он хрипло, почти умоляюще. — Тсс, — отозвался тот, не поднимая головы. — Я же помогаю тебе, помнишь? Его пальцы дразняще скользнули по поясу спортивных штанов, которые Стайлз натянул после душа. Питер не торопился. Он явно наслаждался тем, как Стайлз дрожит, как сбивается его дыхание, как он пытается не застонать вслух, боясь, что отец вернется раньше времени. Питер поднял глаза, в которых горел глубокий, синий голод. — Твой отец не вернется еще два часа, — сказал он низким, вкрадчивым голосом. — И у меня есть идея, как мы можем использовать наше время с пользой. Стайлз сглотнул. Он должен был сказать «нет». Должен был оттолкнуть его, вспомнить, что это Питер Хейл, психопат, убийца, манипулятор, человек, который вчера едва не разобрал его об стену, а теперь хочет сделать это снова. Но Питер смотрел на него с такой жадностью, что у Стайлза колени сами подгибались. — Помнишь, — прошептал Питер, не отрывая взгляда, — я говорил, что в следующий раз не ограничусь только этим? Он медленно стянул штаны с бедер Стайлза, освобождая его, и, не отводя глаз, наклонился. Горячий, влажный рот сомкнулся вокруг него. Стайлз громко, сорванно вскрикнул и тут же зажал рот рукой, заглушая звук. Свободной рукой он вцепился в волосы Питера, сжимая их, сам не понимая, хочет ли он, чтобы это продолжалось или закончилось. Питер двигался медленно, глубоко, его язык выписывал узоры, от которых темнело в глазах. Он сосал, обводил, дразнил, и каждое движение посылало разряд тока в позвоночник, в живот, в кончики пальцев. Стайлз зажмурился, вдавливая затылок в стену. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: это Питер Хейл, самый опасный человек в этом городе, и он делает это с ним. Мысль должна была отрезвить, но почему-то только сильнее разжигала огонь внутри. Питер отстранился ровно настолько, чтобы успеть выдохнуть: — Ты удивительно вкусный, Лапушка. Я мог бы делать это вечно. Он снова опустил голову, ускоряя темп. Стайлз дрожал, скулил, вцеплялся в его волосы. Он чувствовал, как нарастает волна, как все сжимается внутри, как немеют кончики пальцев. Питер чувствовал это тоже, видел, как дрожит тело Стайлза, как он пытается удержать контроль и проигрывает. — Давай, — прошептал Питер, отрываясь на секунду. — Хочу почувствовать, как ты сдаешься. И снова взял его глубоко, полностью. Стайлз выгнулся дугой, ударившись затылком о стену, и кончил с громким, сдавленным стоном, который он не успел заглушить ладонью. Волны удовольствия накатывали одна за другой, и он чувствовал, как Питер принимает все, не отрываясь, не замедляясь, вылизывая его до последней капли. Стайлз обмяк, сползая по стене. Ноги не держали. Он был мокрым, разбитым, счастливым и жутко напуганным одновременно. Питер медленно поднялся на ноги и облизнул губы. Стайлз увидел, как расширились его зрачки, а на лице застыла сытая, дикая улыбка. — Теперь твоя шея выглядит прилично, — сказал Питер, коснувшись пальцами его подбородка. — Но знаешь, я бы хотел повторить этот эксперимент. Когда твой отец снова задержится на работе. Потому что сегодня, судя по звуку приближающейся машины, он возвращается пораньше. Стайлз не мог ответить. Он только смотрел на Питера, тяжело дыша, и понимал, что пропал. Окончательно и бесповоротно. Питер усмехнулся, наклонился и легко, почти невесомо, поцеловал его в уголок губ. — До встречи, Лапушка. Он вышел в окно (а Стайлз уже испугался, что тот совсем очеловечился, раз стал пользоваться дверными проёмами хотя бы на входе), оставив Стайлза стоять у стены со спущенными штанами, трясущимися ногами и шеей, на которой действительно почти не осталось следов. Он закрыл глаза и тихо, истерично засмеялся. Потому что это был провал. Потому что он снова позволил Хейлу сделать это. И потому что он знал, что это тоже не в последний раз. На кухне хлопнула дверца холодильника. Отец вернулся с работы. Стайлз подскочил, лихорадочно натягивая штаны, и выбежал в коридор, пытаясь придать себе нормальный вид. Шериф стоял у плиты, пил кофе и смотрел на него с подозрением. — Ты чего такой красный? — спросил он. — Э… тренировался! — выпалил Стайлз. — Отжимался. Много. Пота ручьем текло. Шериф хмыкнул, оглядел его с головы до ног, но ничего не сказал. Стайлз выдохнул. Его пронесло. Он знал, что это не последнее «пронесло» в его жизни, потому что Питер Хейл явно не собирался останавливаться. Стайлз улыбнулся своей тарелке и почувствовал, как внутри разливается тепло. А потом подумал: «Боже, какой же я придурок». Ну, это его совсем не расстроило.