Утеря.

Момент истины. Капля крови.  зрителей пускают в зал. Чон У слишком напряжен. он так давно не видел Джи Ын…он так скучал. так хотел увидеться с ней. так хотел отдать ей этот букет и потрогать ее за руку.  все садятся на купленные места. зал заполнен. в нем около 500 человек. по бокам возвышаются изящные балконы и ложи с резными перилами, где когда-то шептались аристократы и дамы в шелках. стены отделаны светлым мрамором и глубокими винными оттенками ткани, поглощающими звук и усиливающими акустику. воздух наполнен лёгким ароматом старого дерева, кулис и духов зрителей. когда гаснет свет, зал будто замирает — сотни взглядов устремляются к занавесу, и в этом общем дыхании чувствуется магия. здесь каждый шорох, каждый вздох становятся частью большого действия, которое вот-вот начнётся. пьеса — «Любовь взаперти». Джи Ын играет в главной роли. романтика…Чон У любит смотреть пьесы по романтике.  в центре сюжета — двое людей, которые встречаются в момент, когда каждый из них уже разочаровался в чувствах. их знакомство начинается с недоверия и иронии, с осторожных фраз и долгих пауз. они словно боятся произнести лишнее слово, чтобы не разрушить хрупкое равновесие. романтика в пьесе проявляется не в громких признаниях, а в деталях: в случайном прикосновении рук, в тишине, наполненной смыслом, в взглядах, которые говорят больше слов. проходит час, второй. Чон У только и делает, что смотрит на нее…на свою первую, настоящую и искреннюю любовь.  Джи Ын изящна. любая ее реплика заставляет сердце Чон У биться быстрее. любое ее слово про любовь он сразу воспринимает так, будто бы это она говорит ему, а не актеру на сцене.  его глаза полны любви. они следят за каждым ее плавным и элегантным движением.  но вдруг… звук выстрела.  пуля попадает в грудь Джи Ын.  алая кровь сочится из места выстрела.  и вот…на сцене уже лежит бездыханное тело его возлюбленной.  выстрел прозвучал как чужой, нереальный звук — слишком громкий, слишком резкий для сцены, где ещё секунду назад горел свет и звучал её голос. он не сразу понял, что произошло. мозг будто отказался принимать картину перед глазами. она стояла там же — в луче прожектора, красивая, живая… а потом её движение оборвалось. и в этот момент внутри него что-то сорвалось с цепи.  после выстрела мир для Чон У не разрушился — он остановился. звук был слишком громким, слишком чужим для сцены, где секунду назад звучал её голос. но страшнее самого выстрела стало то, что произошло потом — тишина внутри него. он не закричал сразу. не вскочил. не побежал. он замер. тело перестало слушаться. мышцы будто налились свинцом. сердце сначала ударило слишком сильно — один раз, болезненно, — а потом будто провалилось куда-то вниз. воздуха стало мало. горло сжалось. он видел, как она падает. видел, как свет прожектора всё ещё освещает её лицо. но сознание отказывалось соединить увиденное и реальность. это часть спектакля. так не бывает. она сейчас поднимется. мозг цеплялся за любую версию, лишь бы не принять очевидное. его пальцы всё ещё сжимали букет. он даже не помнил, когда лепестки начали мяться под дрожащими руками. грудь сжало странное ощущение — не боль, а пустота. будто из него резко вынули что-то важное, оставив только холод. потом пришёл страх. резкий. ледяной. не за себя — за неё. и вместе со страхом — беспомощность. он понял, что не двигается. что просто смотрит. как всегда смотрел. из зала. со своего места. на расстоянии. это осознание ударило сильнее выстрела. когда тело наконец «разморозилось», это произошло резко. сердце сорвалось в бешеный ритм. дыхание стало частым, неровным. в висках зашумело. и где-то глубоко, почти неосознанно, всплыла старая, знакомая мысль: ты ничего не можешь изменить. и от этого стало страшнее всего. но выстрел…прозвучал из зала. неужели кто то пронес пистолет? как он смог?..как?! пьеса останавливается. свет в зале включается. охрана бежит к тому, кто это сделал. а люди вокруг…перестают существовать для Чон У. он бегает взглядом от сцены к охране, а потом обратно. букет цветов упал из дрожащих рук. люди бежали, кричали. они боялись. боялись быть убитыми. а Чон У…стоял в ступоре. смотрел на тело Джи Ын, но не мог подойти. ноги казались ватными, а в голове гудело.  слеза скатилась по щеке. потом вторая. он рыдал. ныл. не мог остановиться плакать. и вдруг…побежал к сцене, чтобы увидеть ее в последний раз.  ***  он не помнит, как оказался у сцены. помнит только, что в какой-то момент ноги начали двигаться сами — резко, неровно, будто кто-то толкнул его изнутри. люди вокруг мелькали пятнами, чьи-то плечи, чужие руки, крики. он врезался в кого-то, спотыкался, но продолжал идти вперёд. и вот он уже у самой сцены. свет софитов бьёт в глаза. всё кажется слишком ярким. нереальным. как будто это всё ещё спектакль, просто слишком жестокий. он видит её. и внутри что-то рвётся. — Джи Ын!.. голос выходит хриплым, срывающимся. он кричит ещё раз — громче, отчаяннее. имя превращается не в слово, а в звук, почти в стон. грудь жжёт. воздуха не хватает. он хватает его ртом, как после долгого бега, но кислорода всё равно мало. сердце бьётся так быстро, что начинает кружиться голова. он не слышит, что ему говорят. не слышит охрану. не слышит плач. всё вокруг превращается в гул. есть только она. Чон У отказывается верить в неподвижность ее тела. он ждёт движения — малейшего. ждёт, что её пальцы дрогнут. что грудь поднимется. — Врача! Сделайте что-нибудь! — голос ломается. это уже не крик — это отчаянная попытка заставить мир подчиниться. внутри поднимается ярость. горячая, ослепляющая. он чувствует её физически — как жар под кожей. кто это сделал? где он? но вместе с яростью — ужасная слабость. колени подкашиваются. он хватается за край сцены, чтобы не упасть. пальцы цепляются за гладкое дерево. он почти не чувствует их. слёзы текут сами. он даже не замечает, когда начинает плакать. лицо искажается, дыхание становится прерывистым, всхлипы прорываются между криками. он кричит её имя снова и снова, как будто повторение может вернуть её назад. и в этом крике — всё: страх, отрицание, боль, вина, злость на себя. потому что где-то глубоко внутри уже рождается мысль, от которой невозможно убежать: я снова стою и ничего не могу сделать. и от этого он кричит ещё громче — словно пытается перекричать собственную беспомощность. она лежала так, будто просто устала и решила прилечь прямо посреди сцены. тело странно неподвижное — слишком спокойное для человека, который ещё мгновение назад говорил, двигался, дышал. ее грудь больше не поднимается. это первое, что становится по-настоящему страшным. в её позе нет драматизма. нет красивой «театральной» смерти. только неподвижность — тяжёлая, окончательная. и именно эта простота пугает сильнее всего. кровь хлещет из места выстрела. пуля попала прямо в солнечное сплетение и поразила жизненно важный орган-легкие. алая жидкость течет тонкими ручейками из входного отверстия от пули, окрашивая топ ее платья. и он уже темно-красного цвета.  Чон У ступает ближе к сцене, но охрана отталкивает его и говорит, что нельзя подходить. но он рвется. он пытается растолкнуть всех этих людей и увидеть ее! он пытается! но его отталкивают и угрожают, что отведут в участок.  — Она моя девушка! Пропустите меня! Я должен ее увидеть!-хриплый, сквозь слезы выкрикнутый рык. он будто лев. его рев эхом раздается по театральному залу. но он соврал…чтобы увидеть ее.  его не пускают. Чон У плачет. ноет. кричит. и вдруг чувствует тепло от чьей то руки на своем плече.