Часть 3

Кое-как, ломаным, обрывочным греческим, в котором сплетались слова из философских трактатов и термины из учебника морской навигации, перемежая каждую фразу выразительными жестами, он начал выяснять историю. Это был не диалог, а расшифровка археологической находки живьем. Сергей: (Показывает на старшего, делает жест рубки топором, потом указывает на небо, изображая бурю) Ты… строитель? Tekton? Корабль… naus? Буря… thuella? Филострат: (Медленно, кивая, понимая скорее жесты, чем слова. Его голос хрипл и тих. Он проводит рукой по воздуху, изображая длинное судно, потом резко ломает движение) Nai, kyrie… tekton. Самос… (он показывает на восток)… ekei. Пиретас… peiratai… (он изображает, как его хватают, делает жест цепей на запястьях)… doulos. Корабль строил, чинил. Naus… (снова жест бури, крушения, затем показывает одного, другого, третьего, себя и мальчика, загибая пальцы – «четверо»). Сергей: (Показывает на мальчика, делает жест маленького роста, потом сеть, забрасывает воображаемую сеть) Ты? Рыбак? Halieus? Леандр: (Вздрагивает, кивает, не поднимая глаз. Его слова почти шёпот, он бормочет, глотая окончания) Nai… Kreta… kome… (Он обнимает себя, изображая холод, и показывает на глотку, делая жест питья – «забрали, когда искали воду»). Hydor. Сергей: (Поняв ключевое слово «вода», кивает. Теперь показывает на тело в лодке, делает жест лука и стрелы, потом злой оскал, проводит пальцем по горлу) Он… вождь? Archos? Злой? Kakos? Зачем… стрела? (Он приставляет два пальца к своему виску, изображая полёт стрелы). Филострат: (Торопливо закивал, понимая. Его речь стала чуть увереннее, он видел, что чужеземец пытается понять. Он ткнул пальцем в сторону Лато) Lato… polis. Архонт… archon… (делает жест богатого человека, надевая воображаемое кольцо)… anepsios… племянник. (Теперь Филострат изображает пьяного, пошатывающегося человека, затем резкий удар, жест перерезанного горла и жадное хватание невидимых монет). Argyrion… серебро. За голову… (Он кладет руку себе на шею)… полу talanton. За живого… (разводит руки шире)… talanton. Он… Lykos… Pontos Lykos. Морской Волк. (Филострат скалится, как зверь, и показывает, как «волк» увидел «Арго», указав на белый корпус, и сделал жест тихого подкрадывания и выстрела). Сергей: (Мозг лихорадочно состыковывает обрывки. «Архонт», «племянник», «серебро», «талант». Понял. Голова пирата — ценность. Он смотрит на двух ничком лежащих людей и на обугленное тело в лодке. Древний мир только что постучался к нему не философией Платона и гармонией Парфенона, а тупой стрелой, звоном рабских цепей и медным запахом крови, смешанным с гарью. И он, волей слепого случая и желания выжить, стал в этой истории не наблюдателем, а судьей и палачом. Фигура «Морского Волка» лежала бездыханной в его же лодке, но её тень, казалось, накрыла всю палубу «Арго», холодным напоминанием: здесь, в этой точке времени, выживает не самый умный, не самый справедливый и уж точно не самый гуманный. Выживает самый быстрый, самый безжалостный или… тот, у кого в руках оказалась ракетница из будущего.) Он глубоко вздохнул, запах гари все еще стоял в воздухе. Теперь у него были два раба, труп с ценником и море проблем, которое только что из метафоры превратилось в суровую реальность. Первый контакт с эпохой был установлен. Языком насилия и власти. Тишина после выстрела была гуще, чем вода в Латоской бухте. Её не нарушал даже стук сердца — только прерывистое, хриплое дыхание рабов, прижавшихся к палубе, да где-то вдали, за гранью слуха, крик чайки. Сергей медленно опустил ракетницу. Ладонь вспотела и прилипла к прохладному, незнакомому для этих людей пластику. Первый, животный порыв — отвязать лодку с телом и оттолкнуть прочь, избавиться от этого доказательства насилия — угас, наткнувшись на лезвие холодного расчёта. Голова. Голова стоит целый талант серебра. Полталанта — тоже огромные деньги. В мире, где он оказался, деньги — это не цифры на экране. Это еда на год. Это крыша над головой. Это молчание свидетелей и информация. Быть дураком, выбросив такую возможность, он не мог. — Анастете, — сказал он по-гречески, используя повелительное наклонение, вычитанное когда-то у Гомера. Голос прозвучал хрипло, но властнее, чем он сам себя чувствовал. Филострат и Леандр поднялись, но их глаза, словно пойманные птицы, бегали, не смея встретиться с его взглядом. Они смотрели на палубу — на странный, не деревянный, скользкий и мертвенно-белый пол, на мерцающие под первым лучом солнца стальные леера, похожие на застывшие струи ртути. — Су, — кивнул Сергей Филострату, стараясь говорить коротко и ясно, — десон ту плаиарион… исхюрос… к корме. Крепко. Потом… обыщешь его. — Он мотнул головой в сторону неподвижной фигуры в лодке. — Всё. Железо, деньги, блестящее. Панта та тимиа. Понял? — Nai, kyrie… katalambano, — старик засеменил, с видимым, почти физическим облегчением получив ясный, понятный приказ, который вернул его из хаоса в знакомую вселенную подчинения. — А де, — Сергей повернулся к мальчишке, указывая пальцем, — су… мет эму. Иди со мной. Леандр, тощий, с огромными, все ещё полными ужаса глазами на исцарапанном грязном лице, вздрогнул всем телом и покорно потупился, ожидая удара или нового рабства. Сергей открыл люк в кокпите и резким жестом велел спускаться. Сам последовал за ним, оставляя Филострата возиться с лодкой и её мрачным грузом. В каюте пахло пластиком, солёным деревом тикового паркета и едва уловимым запахом солярки — знакомый, почти успокаивающий для Сергея коктейль дома-крепости. Для Леандра этот запах должен был казаться инопланетным, химическим. Мальчик замер на последней ступеньке трапа, упираясь взглядом в узкое, но невероятно просторное и высокое по античным меркам помещение. Его глаза, привыкшие к полумраку землянок и закопчённых хижин, скользили по стенам, не находя привычных балок, глины, соломы. Сергей щёлкнул выключателем. Загорелись встроенные в потолок светодиодные лампы, залив всё вокруг ровным, холодноватым, неестественно ярким светом, без дрожи пламени и тени от языков огня. Леандр ахнул, не сдержавшись, и отшатнулся, наткнувшись спиной на переборку. Он смотрел не на вещи, а на сами источники света — эти маленькие, холодные солнца под матовым стеклом. Ни огня, ни дыма, ни тепла. Просто чистое, всепроникающее сияние, пленящее и пугающее до костей. Потом его взгляд, словно пригвождённый, упал на большую навигационную карту Средиземного моря в пластиковой раме на стене, на хромированные, сверкающие ручки шкафчиков, на мягкие диванчики из ярко-синей синтетической ткани. Ну да, — мысленно усмехнулся Сергей, открывая холодильник (ещё один тихий шелест-гул компрессора, заставивший мальчика дёрнуться). Для него это дворец Посейдона или лабиринт Дедала. А два года назад на Ибице, после того безумного фестиваля, в этой самой каюте, на этом диване, спали одиннадцать человек, как сардины. И всем было тесно. А теперь тут один испуганный ребёнок из прошлого, и места — на весь легион. Он достал две банки тушёнки, пачку пресных галет, банку персиков в сиропе. Поставил на столик из искусственного акрилового камня. Леандр смотрел не на еду, а на саму поверхность стола. Она была идеально гладкой, блестящей, как вода в безветрие, с декоративными вкраплениями, напоминавшими прожилки дорогого мрамора, но без его теплоты и осязаемой природности. Это был камень, рождённый не в земле, а в утробе какой-то иной, непостижимой геологии. — Катакесу. Ешь, — Сергей вскрыл банку тушёнки консервным ножом (ещё один магический, вращающийся фокус), выложил содержимое на тарелку и протянул её вместе с ложкой из полированной нержавейки. Леандр взял ложку, ощутив её необычную лёгкость и холод, но не решался есть. Его взгляд метался между странным розоватым мясом в желе и лицом нового, ещё более загадочного хозяина. Сергей вздохнул, взял другую ложку, зачерпнул тушёнки и медленно, демонстративно съел. «Хора. Видишь? Не отравлено». Только тогда мальчик, не глядя, сунул ложку в рот — и замер, поражённый. Мягкость, солёность, насыщенный вкус мяса, которого он, сын рыбака, возможно, никогда не пробовал в таком количестве. В это время вниз, осторожно ступая, спустился Филострат, неся в охапке добычу: короткий меч в деревянных ножнах, кривой пиратский кинжал, мокрую тунику, пустой кожаный кошель, амулет из медвежьего клыка и — самое важное — тяжелую, прохладную свинцовую бирку. Но, переступив порог каюты, он остолбенел так же, как до него мальчик. Его мозолистые, знающие дерево и камень пальцы разжались сами собой, и вещи с глухим стуком упали на мягкое ковровое покрытие. — Афродита… панамеримне… — прошептал он, и его глаза, умные и усталые, округлились от чистого изумления, смешанного с суеверным страхом. Он смотрел не на еду и не на утварь. Его взгляд, опытный взгляд ремесленника, привыкший оценивать качество поверхности, притянуло большое зеркало в тонкой рамке из чёрного пластика, висевшее у входа в носовой кубрик. Филострат медленно, как лунатик, подошёл к нему. Он видел зеркала — точнее, полированные до блеска бронзовые или серебряные диски, дававшие смутное, желтоватое, ускользающее отражение, больше похожее на духа или сон, чем на человека. Но это… Это было окно. Или замерзшая, идеально ровная лужа, поймавшая его всего, до последней морщинки. Он видел каждую пору на своём лице, каждую седую щетинку в спутанной бороде, потрескавшиеся губы и немую растерянность в собственных глазах. Он поднял руку, не веря, и коснулся стекла — холодного, абсолютно гладкого, твёрдого, не поддающегося ни царапине, ни потускнению, ни времени. — Тоудо… — выдохнул он. — Ос удор… алла удор пепегос кай се эхей. Это… как вода. Но вода, которая замёрзла и поймала тебя внутри. — Елте авту, — позвал его Сергей, используя знакомое по гомеровским текстам «иди сюда». Филострат покорно подошёл, оторвав взгляд от зеркала с трудом. При ярком, безжалостном свете светодиодов стало видно то, что раньше скрывали грязь, тень и пот: на левой скуле старика, вровень с внешним краем глаза, было выжжено грубое, расплывшееся клеймо. Не буква, не имя, а схематичная, уродливая морда волка с оскаленной пастью. Знак По́нтоса Лу́коса. Его тавро. Филострат, почувствовав направленный на шрам взгляд, невольно прикрыл щеку ладонью, но тут же, словно вспомнив всю бесполезность такого жеста, опустил руку, вытянувшись в струнку. — Катакесу кай су. Фагэ. Садись, и ты ешь, — прервал его созерцание Сергей, поставив вторую тарелку. — Потом поговорим. Мета таута… лалисомен. — Аутос… эсеменосен ме, — глухо, глядя в стол, сказал Филострат, снова касаясь шрама кончиками пальцев. — Хина пантес эйдосин, тинос эими. Каи ан фего. Чтобы все знали, чей я. Даже если сбегу. Сергей перевёл взгляд на Леандра. Мальчик, поймав этот взгляд, испуганно затряс головой и отступил к стене, как будто его сейчас собирались схватить и выжечь то же самое. — У тебя? Су? — спросил Сергей. — Охи, кирие! — выпалил Леандр, и слова понеслись пугливым, сбивчивым потоком. — Аутос… элеген… хоти аполеипсо… еис эорти… еан калос эргасомета епи ту наос… Он говорил… что оставит это «на праздник»… если мы хорошо поработаем на корабле… Сергею не понадобился совершенный греческий, чтобы понять. «Оставит на праздник» — это была не отсрочка, а отложенная жестокость. Пирушка пиратов, где клеймение живых людей могло быть одним из развлечений. Холодок пробежал по спине. Это был мир не только философии, но и немотивированной, бытовой, ритуализированной жестокости. Пока рабы ели, стараясь сдержать жадность, но не справляясь с ней перед лицом невиданной пищи, Сергей разложил перед собой на столе добычу. Свинцовая бирка, холодная и тяжелая в руке, была самым ценным трофеем после головы пирата. На ней грубыми, но четкими буквами было выбито: ΣΟΛΩΝ. ΑΘΗΝΑΙ. ΗΕΚΑΤΟΝ ΔΡΑΧΜΑΙ. «Солон. Афины. Сто драхм». Документ. Пусть и на свинце, пусть и метка собственности, но документ, связывающий этот кровавый эпизод с большим, упорядоченным миром — с Афинами. Он аккуратно положил её в запирающийся шкафчик над своим спальным местом. Это был его первый материальный актив в новой эпохе. Куда более весомый, чем щепотка пурпура. — Акуэте нюн, — сказал он, когда они, наконец, оторвались от тарелок, облизывая ложки с благоговейным, почти ритуальным трепетом, будто вкушая амброзию. — Вы остаётесь здесь. На корабле. Мене те авту епи ту наус. Я не могу вас отпустить — апо лусе — вы либо снова станете рабами, либо умрете в горах. Я не могу вас и держать как рабов — у меня на них… — он запнулся, не находя слова, махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошки, — …отвращение. Мисе. Они не поняли сложное слово, но общий смысл, подкреплённый жестом и интонацией, уловили чётко: они в ловушке. Но эта ловушка — роскошный, волшебный, тёплый и светлый дворец, полный чудес, а их новый хозяин — не тиран, а непостижимое, опасное, но пока что милостивое существо. — Вы будете работать на меня. Эргасесте эмои. За еду, кров и защиту. Анти трофес, стегес, аспалиас. Поняли? Кивки были быстрыми, услужливыми, в глазах — не рабская покорность, а растерянная надежда, смешанная со страхом перед непонятными условиями новой кабалы. — А теперь покажу, где будете спать. Дейхсо юмин пу катеудете. Он провёл их в носовой кубрик — тесное, но для них невероятно просторное помещение с двумя узкими, но мягкими спальными местами по бортам. Два года назад здесь вповалку храпели пьяные тусовщики с Ибицы, а воздух был густ от перегара и духов. Сейчас здесь пахло свежим бельём, слегка отдавая пластиком и чистотой. — Вот ваши койки, — Сергей показал на мягкие ортопедические матрасы в непромокаемых чехлах цвета морской волны. — Это — подушки. Одеяла. Филострат осторожно, как на лёд, ступил и присел на край койки, проваливаясь в непривычную, упругую, но уступающую телу мягкость пенополиуретана. Он потрогал ткань чехла — синтетическую, гладкую, скользкую, не впитывающую влагу, не похожую ни на шерсть, ни на лён. Леандр просто стоял, не решаясь прикоснуться к такой белизне и чистоте, как будто это были ложа для жрецов. — Это… для нас? Тут' эстин… эмон? — не поверил старик, и в его голосе прозвучала не просьба, а недоумение перед неправильным, с его точки зрения, порядком вещей. — Для вас. Эмон. Там, в углу, — Сергей кивнул на дверь в небольшой санузел, — место для нужды. Хорион хреиас. Вода течёт из крана. Удор реи ек ту крану. Потом покажу, как спускать. Лицо Филострата выражало такую степень потрясения, что граничило с благоговейным ужасом. Вода, льющаяся по воле человека, без ведра и веревки, не из колодца или ручья? Это было сильнее зеркал и светильников без огня. Это было прямое нарушение законов природы, доступное только богам или самым могущественным колдунам. — А трофей, господин? То акротин, кирие? — вдруг спросил Филострат, собравшись с духом, но не поднимая глаз. — Голова шакала… Её ведь ждут в Лато. Награда… Дора… Сергей молча взглянул вверх, словно сквозь палубу видя ту самую лодку с её мрачным грузом, а потом перевёл взгляд на двух своих новых, случайных, абсолютно чужих «союзников». Выбросить голову, за которую дают целый талант серебра — сумму, за которую можно купить небольшой дом или корабль? Это было бы не просто глупостью романтика. Это было бы прямым оскорблением самой логики этого мира, мира железных оболов, где каждая монета пахла потом и кровью, а удача — редкая милость богов, которую нельзя было отталкивать, не навлекая их гнева. Но и отправить одного Филострата в город с такой ношей — всё равно что послать агнца к волкам. Старик мог сгинуть с серебром на первом же перекрёстке. Или его могли схватить, выбить из него плетьми правду о «белом призраке» и его хозяине… Нет. Слишком много неизвестных. Игра стоила свеч, и входить в неё нужно было лично, с максимальным козырем в руке. И этим козырем был не только трофей, но и сама «Арго». Его явление должно было быть ошеломляющим, не оставляющим места для сомнений в силе пришельца. Он медленно поднялся. — Мы плывём в порт. Плеомен еис тон лимена. Все вместе. Пантес хомау, — объявил он, глядя на их мгновенно побледневшие, испуганные лица. — Филострат, ты поведешь лодку на буксире, с трофеем. Леандр будет на корме, следи за буксирным. Я — на штурвале. Мона энноейте: епи гес эсте антропои эмои. Боэтой.Только не забудь: на берегу вы — мои люди, мои помощники. Ни слова о «демонах огня» или «кораблях из песка». Мите рема… пер айматон пурос и аммос наес. Поняли? Каталамбанете? Они кивнули, облегчённые тем, что их не бросили и не убили сразу, но смертельно напуганные новой, немыслимой перспективой: явиться на глазах у всего города на этом морском призраке, с головой пирата в качестве пропуска, и предстать перед лицом власти в роли спутников существа из явно иной реальности. Это был прыжок в пропасть, но прыжок, на который у них не было права отказа. Они стояли перед ним, два спасённых и вновь попавших в плен человека, и в их глазах читался один вопрос: что за бурю, ещё более страшную, чем морская, принесёт им это утро?