Тревога

Вода была химическим реагентом, растворяющим внешние слои ужаса, но бессильным перед тем, что въелось глубже дермы. Струи обтекали тело, монотонно и беспристрастно, возвращая мышцам забытое ощущение тепла. Кровь, застоявшаяся в ледяных тисках шока, наконец потекла быстрее, согревая конечности, которые еще недавно казались чужими, механическими придатками. Сердце замедлило свой бег, переходя на привычный, устало-ритмичный стук, а дыхание перестало быть серией судорожных всхлипов. Здесь, за закрытой на замок дверью, мир сузился до размеров кафельной коробки, и в этом сужении была единственная доступная сейчас безопасность. Её мысли блуждали по периферии сознания, боязливо обходя острые углы воспоминаний о ночном лесе. Она позволяла им касаться любой абстрактной темы, лишь бы не возвращаться к хрусту валежника под чужими ногами и липкому ощущению преследования. Она выключила воду. Тишина, воцарившаяся в ванной, не была мирной; она была вакуумной, тяжелой, как в моргах при её клинике. Девушка вышла из ванны, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале — лишь бледное пятно без четких черт, лишенное идентичности. В психиатрии это состояние называют деперсонализацией, но для неё это было моментом предельной честности. Без социального грима, без рабочего халата, без имени — просто биологический объект, чудом избежавший деструкции. Каждый из нас ведь так цепляется за свою личность,на каждом углу кричат об индивидуальности. Макияж, одежда, музыка, увлечения. Но что от этого останется рано или поздно? Пустая оболочка, не обладающая ни одним из прошлых качеств, не более. Квартира вновь встретила её уже темнотой и холодным воздухом. Она не зажигала свет. Годы работы в старой психиатрической клинике, среди облупившихся стен и запаха нейролептиков, приучили её к тому, что свет лишь подчеркивает уродство реальности. Пациенты, которых она лечила, были в чем-то правы: они видели монстров, потому что мир и есть монструозное нагромождение случайных атомов. Она не имела близких друзей по одной причине — люди казались ей слишком шумными, слишком пропитанными ложью и жаждой самоутверждения. В одиночестве была чистота. В одиночестве не нужно было играть в «здравомыслие». Девушка накинула халат и прошла в комнату, стараясь не смотреть в сторону окна, где за стеклом затаилась ночь — та самая, что почти только что пыталась её сожрать. Тот человек в лесу... он был единственным честным событием за последние годы. Он не притворялся хорошим, не следовал этикету. Он хотел убить, и в этом стремлении была абсолютная, почти божественная искренность, которой лишены «нормальные» люди с их фальшивыми улыбками и социальными контрактами. Но разве не убил бы он её,если бы действительно хотел этого? Разумеется убил. Сколько бы она мысли не отгоняла от ночного происшествия, они возвращались именно к этому факту. Что такого произошло, что она смогла выжить и оставят от не в покое? Не найдут ли её позже, не покинет ли она этот мир так же, как старые пациенты. Но сейчас проблема была в другом. Она села за стол. Экран смартфона вспыхнул, как сверхновая в этой мертвой комнате. Нужно было написать глав врачу. Сегодняшняя смена была пропущена, и в мире бюрократии это требовало объяснений. «Здравствуйте, сегодня выйти не удалось. Острое физическое недомогание, исключающее выполнение обязанностей. Прошу не беспокоить звонками. Завтра буду в клинике и наверстаю часы». Пальцы замерли над сенсором. Ей хотелось написать правду: «Я была дичью. Я бежала по грязи, и мой разум окончательно осознал, что вся ваша цивилизация — лишь тонкая корка льда над выгребной ямой. Я не пришла, потому что очищала кожу от запаха смерти». Но она лишь нажала «отправить». Честность была её внутренней религией, но она знала, что мир не заслуживает этой валюты. Ничто в этом мире не было гарантом честности. Никто и ничто не было тем, что бы утолило её жажду видеть свет в людях. Но она видела лишь серый туман, множество ничего не значащих слов. Отложив телефон, она еще долго сидела в темноте. Мысли о бессмысленности бытия приносили странное утешение. Если мир — это хаос, а люди — лишь временные скопления материи, то и её страх, и эта погоня, и её одиночество не имеют никакого значения. Это освобождало. Она подошла к кровати. Действия были автоматическими, выверенными годами ритуалов. Она легла, чувствуя холод простыней, который напоминал ей о кафельном полу в процедурном кабинете. Смерть была рядом сегодня, она дышала ей в затылок, и теперь, в безопасности квартиры, девушка ощущала странное родство с этим холодом. «Завтра, — подумала она, закрывая глаза, — я снова пойду в клинику. Снова буду смотреть в глаза безумцам и видеть в них отражение истины, которую «здоровые» так боятся признать. Мы все — пациенты в одной большой, разваливающейся лечебнице без окон. И единственный выход отсюда — это когда охотник в лесу всё-таки тебя догонит». Сон начал обволакивать её, тяжелый и безрадостный. Перед самым забытьем ей почудилось, что тень от занавески на стене похожа на скрюченную руку, тянущуюся к её горлу. Она не вздрогнула. Она просто закрыла глаза, принимая этот мрак как единственную честную вещь, которая осталась в её распоряжении до рассвета.