Поиск

Генри шёл вдоль мокрых фасадов, пряча лицо от ледяного ветра. Третий день поисков выматывал — как физически, так и морально. Город вокруг казался враждебным: серые здания нависали над тротуарами, а лужи отражали небо так мутно, будто сама вода была отравлена. Он знал: она где‑то рядом, в этом лабиринте улиц, но город будто защищал её, скрывал следы. Или, может, это не город, а сама тишина — густая, липкая, наполненная шорохами, которых не должно быть. «Она не могла исчезнуть без следа, — повторял он про себя. — Каждый человек оставляет следы. Нужно просто научиться их читать». Утром третьего дня Генри вернулся в свой кабинет — тесный, захламлённый, пропитанный запахом старого кофе и бумаги. На стене по‑прежнему висел портрет Тобиаса Роджерса, но теперь рядом с ним появились новые фотографии: снимки городских улиц, план района, где она жила, и — самое главное — её рабочий пропуск из психиатрической больницы. Стол был завален папками, исписанными заметками, схемами. На подоконнике скопилась горка пустых кофейных чашек — он пил слишком много, но без кофе мозг отказывался работать. Генри начал с её работы. Представился проверяющим из департамента здравоохранения — формальность, которая давала доступ к информации без лишних вопросов. — Данная девушка не вышла на смену уже третий день, — сказал он старшей медсестре, показывая фото. — Есть ли какие‑то сведения о её местонахождении? Медсестра — полная женщина с усталыми глазами — нахмурилась, перебирая бумаги. Её пальцы, унизанные кольцами, нервно постукивали по столу. — Она предупредила, что берёт внеплановый отпуск. Сказала, что плохо себя чувствует. Но… это странно. Она никогда раньше так не делала. Всегда заранее предупреждала. «Отпуск? — мысленно отметил Генри. — Или предлог, чтобы исчезнуть?» — А перед уходом она вела себя как‑то необычно? — Ну… — медсестра задумалась, глядя в окно, за которым моросил дождь. — Она несколько раз спрашивала о старых пациентах. Тех, кого лечили лет десять назад. Особенно интересовалась делами, связанными с… — она понизила голос, — с экспериментальной терапией. Генри кивнул, но не придал этому значения. Его интересовало не прошлое больницы, а её настоящее. Следующим шагом стал обход её привычного маршрута. Генри знал, где она обычно покупала продукты, куда ходила после работы, какие переулки предпочитала. Он установил наблюдение у небольшого магазинчика на углу — места, где она часто появлялась. Сам спрятался в тени соседнего подъезда, наблюдая через щель в занавеске. Часы тянулись медленно. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на асфальте блестящие лужи, в которых дрожали отражения неоновых вывесок. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Где‑то вдалеке гудел поезд, его гул то нарастал, то затихал, как сердцебиение города. И вот — она. Она вышла из переулка, закутавшись в тёмное пальто, капюшон надвинут на лицо. Двигалась быстро, но без паники — словно привыкла к осторожности. В руках — сумка, из которой торчал край газеты. Генри замер. Она вошла в магазин, пробыла там минут пять, вышла с пакетом продуктов. И вместо того чтобы направиться домой, свернула в узкий проход между домами — туда, где не было камер, где улицы превращались в лабиринт. «Она знает, что за ней могут следить, — понял Генри. — И пытается запутать следы». Он дождался, пока она скроется из виду, и двинулся следом. Переулки петляли, как змеи. Генри старался держаться на расстоянии, прячась за углами, прислушиваясь к каждому шороху. Здесь город был другим — заброшенным, забытым. Стены домов покрывали граффити, некоторые окна были заколочены, а на тротуарах валялись пустые бутылки и рваные пакеты. Ветер гонял пыль и обрывки газет, заставляя их кружиться в странном танце. Она шла быстро, но не бежала. Оглядывалась редко, но внимательно — проверяла, нет ли хвоста. В одном из проходов она остановилась, будто прислушиваясь. Генри замер за мусорным баком, едва дыша. Его пальто прилипло к спине от пота, хотя воздух был холодным. Секунды тянулись, как резина. Где‑то капала вода, ритмично, монотонно, будто отсчитывая мгновения. Она двинулась дальше. Через десять минут петляний Генри понял: она направляется к старой промышленной зоне. Туда, где дома стояли заброшенными, а улицы были пустынны даже днём. «Подвал, — догадался он. — Она прячется в подвале». Он не пошёл за ней внутрь — это было бы слишком рискованно. Вместо этого обошёл здание по периметру, отмечая детали: Выбитое окно на первом этаже, забранное ржавой решёткой, сквозь которую виднелись обрывки старых газет; Следы на влажной земле — женские, размер 38–39, отчётливо отпечатавшиеся в грязи; Едва заметная царапина на ручке двери — будто кто‑то недавно её открывал, оставив след от ногтя; запах сырости и плесени, пробивавшийся из щелей в фундаменте. Генри достал блокнот и быстро набросал схему здания. Отметил возможные входы и выходы, места, где можно устроить засаду. «Если она здесь, значит, у неё есть причина, — размышлял он. — Но какая? Что она знает о Тоби, чего не знаю я?» Он вспомнил их последнюю встречу — короткий разговор у больницы. Она тогда сказала: «Он не просто убивает. Он выбирает. И если понять, почему, можно его остановить». «Выбирает, — повторил про себя Генри. — Значит, между жертвами есть связь. А она её нашла». Ветер пронёс по улице обрывок бумаги, тот закружился у его ног, потом умчался в темноту. Где‑то вдали завыла собака — протяжно, тоскливо. Вечером того же дня он сидел в машине у опустевшего здания, наблюдая за входом в подвал. Дождь снова начался, барабаня по крыше, но Генри не обращал внимания. Стекло запотело, и он провёл по нему пальцем, рисуя на мутной поверхности стрелки — как на своих схемах. За окном мир растворился в сером мареве дождя. «Почему она не обратилась в полицию? — думал он. — Боится, что не поверят? Или считает, что справится сама?» Он знал её характер — упорный, аналитический. Она не верила в случайности. Если она скрылась, значит, посчитала это необходимым. Но что, если она недооценивает опасность? Тобиас Роджерс был не просто маньяком. Он был расчётливым, терпеливым, умел ждать. И если он знал, что она его изучает… Генри сжал кулаки. «Я не позволю ей стать следующей жертвой, — решил он. — Даже если она не хочет моей помощи». Тишину разорвал резкий звук — где‑то хлопнула дверь. Генри вздрогнул, схватился за пистолет, но это оказался всего лишь сквозняк, гуляющий по заброшенным коридорам. На следующий день Генри установил наблюдение за зданием. Нанял двух надёжных людей — бывших коллег, умевших сливаться с толпой. — Следите за входом, — сказал он им. — Если она выйдет, не трогайте. Просто сообщите мне. Сам же занялся проверкой старых дел Тоби. Перечитывал протоколы, изучал фотографии мест преступлений. Искал то, что могло связать жертв. И нашёл. В деле одной из женщин была заметка: «Часто посещала этот район. Говорила, что здесь „спокойно“». Генри сверил адрес. То же здание. Тот же подвал. «Она была здесь до убийства, — понял он. — А значит, Тоби тоже. И если девушка сейчас там… он может вернуться». Он достал телефон и набрал номер. — Мне нужно усиление. И ордер на обыск. Основание — возможная связь с делом Тобиаса Роджерса. Пауза. Ответ. — Да, понимаю, что доказательств мало. Но если мы опоздаем, будет поздно. Он положил трубку и посмотрел на тёмный вход в подвал. Дверь слегка покачивалась от ветра, скрипя ржавыми петлями, словно предупреждая: «Не входи». «Я найду тебя, — подумал он. — И на этот раз ты не сможешь убежать. Потому что бежать уже некуда». Где‑то в глубине здания раздался тихий шорох — будто кто‑то осторожно переступал по полу. Генри замер, вглядываясь в темноту. Или ему показалось?